Часть 10

Больно… Почему мне так больно… Мысли Джиа тонули в густом, липком тумане. Обрывки воспоминаний вспыхивали и гасли: холодный пол, запах плесени и ржавчины, вкус собственной крови во рту. Глаза не открывались — повязка пропиталась кровью и потом, прилипла к векам, как вторая кожа. Почему я не вижу? Меня связали? Тело кричало: верёвки врезались в запястья и щиколотки так глубоко, что кожа лопнула, кровь стекала тонкими горячими ручейками по рукам, по ногам, собиралась в лужицы на грязном бетоне. Пол был не просто холодным — он был липким, покрытым старыми пятнами крови, пылью, волосами, чем-то ещё, что пахло гнилью и страхом. Кляп во рту — грязная тряпка, пропитанная её слюной и кровью  — давил на язык, не давая даже нормально дышать. Каждый вдох — короткий, рваный, через нос, с привкусом ржавчины, пота и собственной мочи. Чёрт… Намджун! Мысль ударила как нож. Жив ли он? Что с ним сделали? Она дёрнулась — верёвки затянулись сильнее, свежая кровь хлынула по запястьям. Джиа замычала — звук вышел глухим, жалким, утонул в кляпе. Только слюна потекла по подбородку, смешалась с кровью, капнула на грудь. Где я? Паника накрыла чёрной волной. Сердце колотилось в горле, в висках, в ушах — так громко, что казалось, его слышно даже здесь. Дыхание — поверхностное, быстрое, почти неслышное. Запах — сырость, плесень, железо крови, сладковатая гниль, пот чужого тела. Она снова рванулась — бесполезно. Узлы врезались глубже, кожа на запястьях лопнула ещё сильнее, кровь капала — тихо, ритмично, как метроном смерти. Шаги. Далёкие. Медленные. Тяжёлые. Каждый удар ботинка по бетону отдавался в её рёбрах, в позвоночнике. Ближе. Ближе. Джиа замерла, прислушиваясь. Дыхание остановилось. Сердце стучало так, будто хотело вырваться. Дверь скрипнула — ржаво, протяжно, как стон умирающего. Холодный воздух ворвался, коснулся голой кожи. Муражки побежали по телу — мелкие, болезненные. — Проснулась? — низкий, знакомый голос. Он подошёл ближе. Шаги стали медленнее — специально растягивал. Джиа чувствовала его присутствие — тяжёлую, липкую тень над собой. Запах его тела — пот, одеколон, возбуждение — смешался с запахом её крови и грязи. — Давно не виделись, правда? — издёвка в каждом слове, голос дрожит от предвкушения. — Знаешь, у тебя действительно хорошо получается накладывать швы. Даже шрама не осталось. Рывок — повязка сорвана. Свет ударил по глазам, ослепил. Джиа зажмурилась, потом открыла — резко, зло. Взгляд встретился с его. Минхао. Он стоял над ней, улыбаясь — фальшиво, почти ласково. Зрачки расширены, губы дрожат, слюна блестит в уголке рта. В глазах — безумие. Чистое, спокойное, наслаждающееся. — Вот, смотри. Правда, отлично справилась, — он указал на едва заметный шрам, будто показывал трофей. Голос дрожал от возбуждения. Джиа молчала. Ни крика. Ни слёз. Только взгляд — чистая, неразбавленная ненависть. Ни капли страха. Только ярость, которая жгла изнутри. Минхао усмехнулся. Улыбка была почти дружелюбной — но в ней сквозило сумасшествие. Он опустился на корточки, глядя прямо в глаза. Близко. Слишком близко. — Что такое, детка? — голос дрожит, почти ласкает. — Тебе неудобно? Не волнуйся, ненадолго. Джиа не моргнула. Взгляд острый, как лезвие. Она смотрела сквозь него — в точку за его спиной, чтобы не видеть его лица. — А вы похожи, — вдруг сказал Минхао, наклонив голову набок, как будто изучал редкое насекомое. — Точнее, он тоже смотрел на меня так же. С такой же ненавистью. Улыбка исчезла. Глаза наполнились ледяным гневом. Рука задрожала — мелко, заметно. — И знаешь, Джиа… это до невозможности бесит! Он схватил её за волосы — резко, болезненно — и с силой ударил лицом о пол. Бетон встретил щеку. Удар оглушил. В глазах потемнело, кровь из разбитой губы хлынула в горло, солёная, металлическая. Джиа не закричала — только дыхание сбилось, хриплое, рваное. Минхао не отпустил. Держал за волосы, растягивая боль. Его дыхание участилось — он дрожал от возбуждения. — Ах, Джиа, прости… ты не ушиблась? — пробормотал он, будто с сожалением. — Нельзя портить такое красивое лицо. Пальцы скользнули по щеке — медленно, почти нежно, размазывая кровь и грязь. Джиа отвернула голову. Он сжал подбородок — сильно, до боли — заставляя смотреть на себя. — Ну зачем же ты так со мной поступаешь? — голос угрожающе тихий, почти интимный. Дыхание обожгло ухо. — Я обещал Чонгуку, что тебе будет весело. Пальцы впились в кожу. — Но если ты будешь себя так вести… весело будет только мне. Глаза блестели — нездорово, лихорадочно. Зрачки расширены, как у наркомана в дозе. — Итак, Джиа, с чего бы ты хотела начать? — почти по-детски спросил он. — У меня на тебя тааак много планов. — сказал он улыбаясь. Рука скользнула к одежде. Джиа дёрнулась, извиваясь, брыкаясь. Верёвки впились глубже, кровь текла по рукам, по ногам. Она боролась — молча, яростно. — Что такое? — громче, с насмешкой. — Неужели дошло? Увы, твой дорогой Чонгук не успеет вовремя. Он взял нож. Движения неторопливые, смакующие. Лезвие блеснуло в тусклом свете. Поднёс к груди. Хруст ткани — бюстгальтер разрезан пополам. Лезвие задело кожу. Тонкая царапина. Кровь выступила — яркая, горячая. Джиа зажмурилась. Боль обожгла — острая, как раскалённая игла. «Нет… только не это…» Сердце колотилось в горле. Дыхание — короткое, через нос. Она замычала — хрипло, отчаянно, звук утонул в кляпе. Минхао секунду смотрел на кровь. Потом криво улыбнулся — губы дрожали, слюна блестела в уголке рта. — Ах, Джиа, ты просто великолепна, — прошептал он, голос дрожал от возбуждения. Наклонился и медленно провёл языком по ране — слизывая кровь. Медленно, смакуя, почти стоня от удовольствия. Запах его пота смешался с запахом её крови — тяжёлый, тошнотворный, сладковатый. Джиа содрогнулась — отвращение ударило в горло, как рвота. — Знаешь, раз уж мы стали настолько близки… расскажу тебе секрет. Взгляд прожигал — зрачки расширены, лихорадочные. — Но пообещай никому не рассказывать. Снова лизнул рану — медленно, почти любовно, оставляя влажный след. — Мне плевать на кланы, на власть, на уважение. — сказал он смеясь — Знаешь Джиа, власть…. нужна только для того, чтобы играть с теми, кто мне интересен. Рука скользнула по телу, задержалась на ране, надавила — кровь потекла сильнее, горячая, липкая, смешиваясь с потом и грязью на коже. Пол под ней был не просто холодным — он был грязным: старые пятна крови, пыль, волосы, лужица чего-то липкого, что она не хотела идентифицировать. — И я не мог устоять перед возможностью заставить твоего дорогого Чонгука понять, что такое настоящая боль. Нож снова коснулся кожи. Медленно провёл ниже. Ещё один порез — глубокий, рваный. Кровь хлынула алой лентой по животу, стекала в пах, смешиваясь с остатками грязи. — Смотри, как красиво, — восторг в голосе, почти оргазмический. Он дрожал — мелко, заметно. Боль пронзила тело — острая, обжигающая, бесконечная. Мышцы свело судорогой. Джиа задрожала — сильно, неконтролируемо. Слёзы всё-таки выступили — горячие, предательские. Они стекали по щекам, смешиваясь с кровью из губы, с потом, с грязью. Внутри неё кричало: «Чонгук… пожалуйста… Чонгук… помоги…» Но снаружи — только хрип сквозь кляп. Жалкий, надломленный. Минхао заметил слёзы. — Нет-нет-нет, Джиааа… — фальшиво-заботливый тон, голос дрожит от возбуждения. — Ещё рано для слёз. Ты же не хочешь испортить веселье, моя куколка? Пальцы стёрли слёзы с щеки — нежно, почти ласково, размазывая кровь и грязь. — Видишь? Ты уже меня радуешь. Он выпрямился. Улыбка маниакальная, глаза лихорадочные. — А ведь мы только начали. …………… Три дня спустя. База клана. — Чонгук, все наши силы сейчас подключены, даже эта чёртова полиция ищет его, — осторожно сказал Тэхён, наблюдая за другом, который, казалось, не слышал его слов. — Мы найдём её. Он не мог просто исчезнуть вместе с ней. Чонгук молчал. Три дня. Три бесконечно длинных дня прошли с её исчезновения. Он не спал. Не ел. Лицо осунулось, глаза ввалились, кожа стала серой. Тэхён никогда не видел его таким — разбитым, потерянным, беспомощным. Лидер, который всегда излучал силу и уверенность, сейчас сидел в кресле, опустив голову, руки дрожали. — Мы побывали уже везде, — продолжил Тэхён, стараясь говорить мягче. — Все наши люди работают без остановки. Никто не отдыхает. Но ты тоже должен восстановить силы, иначе как ты собираешься её вернуть? Чонгук медленно поднял взгляд. Глаза пустые, но в глубине — безумная смесь ярости и вины. — Я не остановлюсь, пока не найду её, — тихо, но твёрдо сказал он. Голос хриплый, словно от долгого крика или молчания. — Я убью его. Я всех их уничтожу. Он не закончил фразу, сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до крови. Тэхён тяжело вздохнул. Он понимал, что любые слова сейчас бесполезны. Чонгук был загнан в угол, и единственное, что могло спасти его от безумия, — это найти Джиа. Живой. Хоть никто и не говорил вслух, но все понимали одно — с каждым часом шансы найти её невредимой уменьшались. — Выходим через пять минут, — холодно бросил Чонгук, направляясь в ванную. Он закрыл за собой дверь, включил кран и резко ополоснул лицо ледяной водой. Но даже холод не мог унять дрожь, которая пробегала по всему телу. Он смотрел на своё отражение в зеркале — на глаза, наполненные гневом и отчаянием, — и видел перед собой человека, который терял контроль. Он пытался дышать глубже, но каждый вдох отдавался болью в груди. Чонгук не помнил, когда в последний раз его так трясло. Наверное, только один раз в жизни он чувствовал себя настолько беспомощным — когда его мать изгнали из клана. Но даже тогда это не шло в сравнение с тем, что он испытывал сейчас. Сейчас на кону была Джиа, и эта мысль убивала его изнутри. Вдох. «Она жива. Он не убьёт её. Пока не убьёт.» Выдох. «Но он может покалечить её. Он может наслаждаться этим прямо сейчас.» Он сжал кулаки, ногти впились в ладони до крови. Адреналин захлестнул его, мысли путались, превращаясь в невыносимую какофонию страха и ярости. Чонгук в отчаянии ударил кулаком по зеркалу. Стекло не выдержало. С громким треском оно разлетелось на мелкие осколки, покрывая раковину и пол. Чонгук посмотрел на свою кровоточащую руку, но боль от порезов даже не волновала его. Она не могла сравниться с болью, которая разрывала его внутри. Он наклонился и облокотился о раковину. Закрыв глаза, Чонгук пытался найти силы, которые так стремительно ускользали от него. Ему нужно собраться. Найти её. Спасти её. — Жалкий ублюдок, — прошептал он себе под нос, голос пропитан горечью и ненавистью к собственной слабости. Вдох. Выдох. Вдох. Резкий звук уведомления пронзил тишину. Чонгук замер, взгляд медленно переместился на телефон, лежащий на краю раковины. Экран загорелся, высветив одно слово: Видео. Сердце словно остановилось. Потом забилось — бешено, рвано, сжимая грудь железным обручем. Рука, дрожащая и покрытая холодным потом, потянулась к телефону. Нажала на уведомление. Экран ожил. И перед ним предстала она. Джиа. Её лицо — то самое лицо, которое он знал таким нежным и живым — было покрыто синяками и кровью. Губы разбиты, из уголка рта стекала тёмная струйка. Глаза — те самые глаза, которые всегда смотрели на него с теплотой — были полны боли, отчаяния и сломленной надежды. Её тело — обнажённое, униженное, израненное. Кожа покрыта порезами, из которых сочилась кровь, капая на холодный пол. Грудь изувечена ножом — кровавые полосы вокруг сосков, синяки, следы укусов. На бедрах и животе — грязные следы спермы, оставленные теми, кто продолжал наслаждаться её унижением. Минхао — обнажённый, возвышающийся над ней — ухмылялся в камеру. Он насмехался над её состоянием, его руки грубо сжимали её тело, оставляя новые синяки. Он не просто резал. Он делал это с извращённой методичностью. Лезвие медленно скользило по коже, разрезая сантиметр за сантиметром. Кровь струилась тонкими линиями. Он наслаждался каждым её судорожным вдохом, каждым криком, каждым хриплым стоном, который вырывался сквозь пересохшие губы. Она кричала. Но это был не просто крик боли. Это был вопль отчаяния, агония, которая срывалась с её губ, словно последнее дыхание. Голос, полный ужаса, обращённый только к одному человеку: — Нет… пожалуйста хватит….пожалуйста, помоги! Чонгук! Этот крик разрывал каждую клетку его тела, как нож, который Минхао вонзал в её плоть. Звук смешивался с мерзким смехом за кадром. Её тело дёргалось в агонии, как сломанная марионетка. Кровь густая, алая, стекала на пол, образуя лужу под истерзанным телом. Чонгук смотрел. Не мог отвести взгляд. Пытался выключить — пальцы не слушались. Дыхание сбилось. Телефон дрожал в руке. Минхао вдруг остановился. Поднял голову, глядя прямо в камеру. Лицо расплылось в дьявольской ухмылке. — Господин Чон! — насмешливо, с акцентом на каждом слове. — Извините, я слегка не одет… но, сами видите, я немного занят. Он грубо потянул Джиа за волосы, поднимая её истерзанное лицо к камере. — Джиа, улыбайся, детка, нас снимают! Он рассмеялся — как безумец. — Чон Чонгук, я так благодарен тебе за эти три дня! Честно, давно так не веселился. Ты говорил, что не умеешь делать подарки, но подарить мне девственницу? — Оскалился ещё шире. — Ахахахаха! Даже в самых нелепых снах я не мог подумать, что такой альфа, как ты, чтит эти идиотские законы мафии! Он повернулся к Джиа, грубо толкнув её головой вниз. — Джиааа, тебе ведь весело? Я обещал твоему женишку развлечь тебя! Эй, Джиа, блядь! Черт,опять отключилась— Закатил глаза, изображая раздражение. — Извините, господин Чон, принимать сразу семерых для неё, наверное, ещё рановато… но она многому научилась за эти три дня, да, парни? Смех за кадром усилился — громкий, гремящий, разрывающий тишину. Минхао снова повернулся к камере. Лицо стало холодным, безумие сменилось ледяным равнодушием. — Что ж, господин Чон, я обещал вернуть её, так что сдержу слово. Думаю теперь, вы сами скоро нас найдёте. До скорой встречи. Экран погас. Чонгук остался стоять в тишине. Внутри него словно умерло всё человеческое. Он не кричал. Не бил. Просто стоял. Дрожал. Дыхание рваное. Глаза пустые. А потом тихо, хрипло, почти шёпотом: — Я найду тебя. И я убью его. Медленно. ….. Что ж… уже 10-я, юбилейная глава фанфика. Комментарии всё ещё не появились, но я всё ещё жду :) Если кому-то всё-таки не безразлична эта история, пожалуйста, напишите, как вам глава. Мне правда важно ваше мнение.