Глава 18. 07.28.1958.

К тому моменту, когда дело Карло Астори дошло до действительно большого открытого слушания, весь Манхэттен уже знал две вещи. Первая: Карло взяли. Вторая: это ещё ничего не значит. У здания уголовного суда на Сентр-стрит с самого утра толклись газетчики, полицейские, судебные клерки, адвокатские мальчики в слишком хороших галстуках, несколько родственников жертв, пара местных общественников, которым нравилось попадать в кадр рядом со словом "справедливость", и десяток обычных любопытных, пришедших посмотреть, как богатый бандит будет улыбаться государству в лицо. Погода была такой, будто сам город не хотел брать на себя ответственность за этот день. Небо затянуло грязной облачностью, ветер тянул с реки холодом, тротуары ещё блестели после ночного дождя. На ступенях суда гремели каблуки, вспыхивали фотоаппараты, и в каждом щелчке было уже не любопытство, а голод. Люди пришли смотреть не на закон. На кровь, которую собирались вымыть в прямом эфире. Кейн приехал без парадной свиты, но и не один. С ним были Королёр, Феликс, Кауфмо и Скрэтч. Последнего вообще не хотели брать, но Лука ныл так долго, что Сальваторе в какой-то момент просто махнул рукой и сказал: — Будешь открывать рот - выставлю тебя на улицу быстрее, чем начнётся первая речь. По меркам семьи это было почти ласково. Марко приехал отдельно. Сам по себе - и уже одним этим делал всё вокруг ещё более неприятным. В этот день он должен был сделать сюрприз, но какой, никто не знал. На ступенях суда Феликс увидел Терренса почти сразу. Тот стоял чуть в стороне от общей толпы, в сером пальто, с тем лицом, которое появлялось у него всякий раз, когда он заранее считал всех вокруг идиотами, но не хотел тратить на это голос. Рядом - Кристин. Чуть левее - ещё двое из его группы разведки, слишком аккуратные, чтобы сойти за обычных федеральных людей, и слишком живые, чтобы сойти за мебель. Феликс увидел сначала Дэвиса, а потом и Уэствуд. И только после этого понял, что уже несколько секунд не идёт, а стоит на месте. Кауфмо уловил это краем глаза, после чего дружески съязвил: — Не тупи. Мы не на первом свидании же. Феликс ничего не ответил. Сальваторе пошёл дальше к двери. Антонио - рядом, уже заранее злой. Скрэтч вытягивал шею, пытаясь понять, кто в толпе пришёл смотреть на суд, а кто - на то, как потом будут падать люди от неожиданности слов судьи. Марко двинулся к другому входу, для свидетелей. Терренс сам сделал шаг первым. Наверное, не должен был. Наверное, стоило пройти мимо и оставить всё на потом - на коридоры, на взгляд через зал, на случайный момент между дверями. Но он подошёл. — Ну надо же, - сказал он, остановившись в двух шагах от Феликса. - Тебя даже сюда пустили. Я думал, у входа уже научились отличать зрителей от проблемы. Феликс перевёл на него взгляд. — А я думал, ты сюда пришёл работать, а не мериться ебалом с человеком младше тебя. — Это и есть часть работы. Смотреть, как люди вроде тебя стоят под дверями суда и делают вид, будто их это не касается. — Меня касается ровно то, что твоя великая страна собирается красиво вылизать одного ублюдка, чтобы не трогать других. Терренс подошёл на полшага ближе. — Ты сейчас лучше помолчи. Из всех людей на этих ступенях ты или кто-то из твоих друзей, пожалуй, последний, кто имеет право рассуждать о том, что страна вылизывает преступников. Феликс усмехнулся без веселья. — Да? А кто первый? Ты? Человек, который всё это время стоял рядом и смотрел, как такие, как Карло, растут на ваших же бумагах? Терренс уже не улыбался. — Я, по крайней мере, не делаю вид, что мой способ жить - это честная профессия. — Нет. Ты просто делаешь вид, что выше этого. Ещё полшага - и они уже стояли слишком близко для разговора, который всё ещё пытался притворяться спокойным. Кристин вмешалась прежде, чем это перестало быть словами. Она просто встала между ними так резко, что обоим пришлось отступить хотя бы потому, что иначе они бы упёрлись в неё плечами. — Всё, - сказала она. Не громко, но так, что оба замолчали. Сначала Терренс, а потом и Феликс. Она посмотрела на Дэвиса первой. — Ты удумал прямо сейчас с кем-то конфликтовать? Иди к нашим, пока тебя лично не пристрелила. Потом - на Феликса. — А ты замолчи и отойди, пока я сама не решила это за тебя. Скрэтч, стоявший на пару ступеней ниже, тихо присвистнул. Тони даже не обернулся, только буркнул за спину: — Ну хоть кто-то здесь умеет командовать идиотами. Терренс дольше всех смотрел на Кристин. Потом отступил сам, однако не потому что остыл. Просто понял: если продолжит, сцена уже будет не его. — После заседания поговорим еще, ублюдок, - сказал он Феликсу. — Когда угодно, - ответил тот. — Нет, - резко бросила Кристин. - Не "когда угодно". Никогда, если от этого зависит хоть что-то важнее вашего самолюбия, два придурка. Она развернулась первой и пошла к двери. Терренс задержался на секунду, посмотрел на Феликса так, будто ещё запомнит эту морду на будущее, и двинулся следом. Феликс стоял на ступенях ещё миг. Потом услышал голос Кейна: — Джекс. — Да? — Если ты закончил играть в героя немого кино, заходи внутрь. Нам сегодня ещё предстоит позлиться по-настоящему. И только после этого он пошёл за остальными из клана.

***

Внутри здание суда пахло так, как и должны пахнуть места, где человеческие судьбы годами перекладывают из рук в руки: старой бумагой, дешёвой полировкой для дерева, влажной шерстью пальто, прокуренным воздухом коридоров и тем особым видом усталости, который въедается в стены быстрее любого табачного дыма. На втором этаже, у зала, где слушалось дело Карло Астори, уже собралась толпа. Не ярмарка, конечно, но и не рядовой процесс по очередному мяснику из Бруклина. Репортёры держали блокноты наготове. Двое газетчиков уже спорили шёпотом о формулировке заголовка, как будто вердикт был известен заранее. Судебный художник устроился на узкой лавке с альбомом на коленях и смотрел на двери так внимательно, будто боялся упустить не лицо, а тот самый миг, когда у кого-нибудь из этих господ треснет маска. Были и всякие прилипалы, без которых такой день не выглядел бы по-настоящему живым: мелкие городские клерки, супруги чьих-то юристов, двое любопытных общественников, пожилой тип в ветхом пальто, явно пришедший просто посмотреть на знаменитого гангстера, несколько родственников людей, погибших в прошлых стычках, пара безымянных хищных морд из адвокатского мира. Вся та человеческая пыль, которая всегда облепляет громкое дело и делает его похожим не только на суд, но и на городской спектакль. У дверей стоял пристав - широкий, с лицом, будто вытёсанным топором, и с голосом, способным вводить порядок одним своим появлением. — Без толкотни, - сказал он кому-то у входа, даже не повышая тона. - Пресса направо. Публика - по рядам. Господа, не стойте в проходе. Кейн прошёл внутрь первым из своих, не задерживаясь и никому не давая повода думать, будто он пришёл сюда просить закон о милости. Королёр и Скрэтч - сзади, уже заранее злые. По плечам главы семьи - Кауфмо и Джекс. Лука ещё пытался скалиться на газетчиков, но чем ближе они подходили к дверям, тем меньше у него оставалось обычной дурной бравады. Марко отвели отдельно - к линии свидетелей. Терренс и Кристин вошли через другой проход и сели не спереди и не сзади, а именно там, где обычно сидят люди, у которых нет формального права вмешиваться, но есть слишком много причин слушать очень внимательно. Когда двери распахнулись, зал начал заполняться быстро, но без всякого неуправляемого хаоса. Высокий потолок, тёмное дерево, массивный стол судьи, ряд присяжных, места для прессы и более мелкие для публики. Скамьи, на которых можно отсидеть хоть полдня и всё равно не найти удобного положения. В этой архитектуре было что-то неприятно основательное: она будто специально говорила человеку, что здесь всё переживёт и его возмущение, и его боль, и даже его правду. Сальваторе сел во втором ряду, ближе к проходу. Тони рядом с ним, на случай очень важного шепота по существу. Чуть дальше - Бруно и Феликс. Скрэтч втиснулся с краю, огляделся и уже без своей обычной усмешки буркнул: — Красиво у них тут. Почти забываешь, что людей хоронят не только в земле. Никто на его справедливое замечание не ответил.

***

Карло Астори ввели не как побеждённого. Вот что бесило сильнее всего. На нём был тёмный костюм, не слишком новый, но сшитый человеком, который своё дело знал лучше, чем половина города знает закон. Галстук сидел идеально, а волосы были зачёсаны назад. Лицо - собранное, даже не наглое, а именно спокойное. Рядом с ним сел Льюис Шелдон. Высокий, гладко выбритый, с бесцветно вежливым лицом, каким обычно обладают либо отличные хирурги, либо превосходные подонки. В нём не было ничего кричащего: тёмный костюм, чистые манжеты, аккуратный воротничок, тонкие пальцы, которыми он перекладывал бумаги без единого лишнего движения. Именно это и делало его мерзким. Он не был похож на адвоката, который будет орать, давить и строить драму. Он был похож на человека, который умеет вымывать кровь из текста, пока она не станет формулировкой. За столом обвинения сидели двое. Основной прокурор - невзрачный, плотный, лысеющий, с хорошим голосом но плохими глазами, человек из тех, кто всю жизнь делает вид, что служит закону, а на деле служит только тому, кто держит над ним потолок. Рядом - Гарольд Кин, его помощник. Тот самый. Слишком аккуратный и слишком собранный для помощника. У Феликса было неприятное чувство, что если дать этому Кину пять минут наедине с бумагами, он сможет превратить бойню в "спорную хозяйственную ситуацию". Дальше, в линии городских представителей, сидели ещё двое. Леонард Хайд - сухой чиновник средней высоты, лицо которого не запомнишь через минуту, если только не увидишь его рядом с чьей-то катастрофой. И Эллиот Брэйн - бухгалтерский червь с узким лицом, очками и тёмным портфелем, который он держал на коленях так, будто от того зависела не его работа, а сама его хребтина. И только после них вошёл Говард Пирс. Он появился через боковую дверь, обменялся с кем-то коротким кивком и устроился на почётной дистанции - достаточно близко, чтобы все видели его лицо, и достаточно далеко, чтобы самому изображать простое присутствие "в интересах города". На нём был тёмно-синий костюм, слишком правильный для такого дня, и то выражение лица, которое бывает у политиков, пришедших не на суд, а на ритуал, где надо один раз внимательно поскорбеть и дважды достойно кивнуть на словах "это было несправедливо". Королёр увидел его и сказал почти одними губами: — Вот же гнида… Кейн не ответил. Он уже смотрел на Марко. Авель сидел отдельно, ближе к линии свидетелей, чтобы никто его не связывал с семьей. Видок у него не напряжённый, но и не расслабленный. И было стойкое ощущение, что он словно...что-то знает.

***

Пристав ударил ладонью по дверному косяку. — Суд идёт! Все поднялись. Судья вошёл не быстро и не медленно - в том точном темпе, в каком и должны заходить люди, десятки лет проводящие дни рядом с преступниками, лжецами, адвокатами и потерявшими голову родственниками. На нём не было ничего театрального: сухое лицо, тяжёлые веки, сдержанный голос. Он сел. — Садитесь. Дерево заскрипело почти одновременно. Клерк поднялся, попутно заглядывая в свою папку с документами. — Дамы и господа, сегодня - двадцать восьмое июля тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года, время - ровно десять утра по Вашингтону. Верховный суд штата Нью-Йорк, округ Нью-Йорк объявляет заседание открытым. Сегодня слушается дело против гражданина Карло Астори. Обвинитель - народ штата Нью-Йорк, Федеральное Бюро Расследований Соединённых Штатов Америки. Прошу соблюдать тишину и порядок в зале, любые нарушения будут пресечены немедленно. Присяжные уже сидели на своих местах - двенадцать человек, которых этот день явно уже успел изрядно измотать. Кто-то держался прямо и даже слишком старательно делал серьёзное лицо, кто-то был просто уставшим и не выспавшимся, а кто-то уже начал смотреть на процесс с той обречённостью, какая появляется, когда ты сидишь слишком долго и слушаешь, как умные люди режут друг друга словами, пока реальность дохнет у тебя на глазах. Судья перелистнул бумаги, глянул поверх очков на стороны и сказал: — Защита, начинайте процесс. И это уже было плохим знаком, что заседание начал адвокат, а не прокурор и его помощник. Не для закона, но для тех, кто ещё надеялся, что закон сегодня хотя бы попробует притвориться нейтральным. Шелдон поднялся плавно - не резко, не вальяжно, именно так, как встают люди, которые заранее знают: их время уже началось, и они не собираются тратить его на лишнее. — Мой подзащитный во время ареста полторы недели назад уже ясно высказывал свою точку зрения насчет нелепых обвинений, которые ему высказывают "заговорщики". Да, из его интервью "NYT" всем стало понятно, что он, конечно, не святой, и прямо признавался в преступной деятельности, которая была направлена на дестабилизацию жизни города и штата. Однако вся пресса и жители решили сделать из него не просто "сумасшедшего преступника", а врага государства, который сотрудничал с Советским Союзом и его представителями напрямую. Сегодня я предоставлю не только улики, опровергающие эти заявления, но и вызову независимых свидетелей, которые работали с мистером Астори напрямую, и они расскажут, почему же эти доводы о "иностранном влиянии" не выдерживают никакой критики. — Хорошо, - кивнул судья. - Можете вызывать первого свидетеля. — Защита вызывает мистера Леонарда Хайда. По залу прошёл первый живой шорох. Не потому, что имя было громким или известным хотя бы какой-то желтой газетке, а потому, что слишком уж приличные люди начали по одному заходить в то дело, где, казалось бы, должен был вонять только один Карло. Хайд поднялся со своего места, встал на свидетельское место. — Мистер Хайд, поднимите свою правую руку. Леонард выполнил приказ, а судья продолжал: — Клянетесь ли вы, что показания, которые вы будете давать сегодня, будут содержать в себе правду, только правду, и ничего кроме правды? — Клянусь, - твердо отрезал мужчина за стойкой. — Хорошо. Назовите, для протокола, свою должность, на которой вы в данный момент пребываете. — Заместитель начальника управления по муниципальным контрактам города Нью-Йорка. Шелдон, тем временем, взял в руки тонкую папку и начал таким тоном, будто собирался не вытаскивать чью-то шкуру из-под пресса, а уточнить время выдачи заказа у официанта. — Мистер Хайд, правильно ли я понимаю, что круг ваших обязанностей включает вопросы, связанные с городскими подрядными линиями, в том числе транспортными и логистическими контрактами? — Да. — Вам известны компании "Crown Transit" и "Harbor Municipal Supply"? — Да. — В каком качестве? — Подрядчики, проходившие по отдельным муниципальным направлениям. — Можете ли вы, опираясь на документы, которыми располагало ваше управление, сказать суду, были ли обнаружены формальные основания считать эти компании фиктивными, преступными либо прямо связанными с обвиняемым Карло Астори? Королёр чуть повернул голову к Кейну, будто уже хотел проверить, та же ли злость поднимается и в нём. Хайд ответил: — Нет. На уровне документов, актов, расчётов и контрактного сопровождения таких оснований не было. Однако могу сказать, что некто с фамилией Астори все таки к нам обращался, но по совершенно другому рабочему вопросу. Шелдон кивнул. — Повторите, пожалуйста, для присяжных. — На уровне официальных материалов муниципального управления оснований связывать эти компании с мистером Астори не имелось. Фраза была сухая, и именно в этом заключалась её мерзость. Это была та чиновничья форма фраз, в которой грязь перестаёт казаться грязью, если у неё достаточно аккуратный корешок подшит в папке. Прокурор встал на перекрёстный. Медленно, но не так вяло, как ожидали многие. — Мистер Хайд, - сказал он, - если подставные компании проходят через систему документов достаточно чисто, это автоматически означает их законность? Хайд выдержал паузу. — Нет. Это означает только то, что в представленных нам документах не было явного основания признать их иными. — То есть вы не свидетель законности. Вы свидетель формы передачи? Хайд чуть дёрнул щекой. — Я свидетель тех документов, которые проходили через управление. Это был хороший вопрос. Но не добитый. — Соответсвенно, кто же тогда может сказать, что мистер Астори никак не причастен к этим компаниям, если вы сами открещиваетесь от собственной работы? — По таким вопросам вам нужно обратиться к бухгалтерам этих фирм. Им врать смысла нету. Как и мне. Прокурор задавал ещё достаточное количество вопросов по тем же линиям, однако потом, спустя примерно сорок минут хождения "вокруг да около", словно уперевшись в невидимую стену, опять свернул в безопасное болото: теория, процедура, отсутствие прямых подписей, невозможность строить выводы на домыслах. Допрос закончился. Когда Хайд ушёл со свидетельского места, в зале уже висело то самое чувство, которого Карло и его защита добивались с самого начала: дело можно сузить. Не до невинности, нет. Но до безопасного, привычного масштаба мафиозной грязи - без политики, без иностранной линии, без большого словаря, который так не любят люди в костюмах. Особенно на сегодняшнем процессе. Шелдон вызвал следующего свидетеля. — Защита вызывает мистера Эллиота Брейна. Теперь зашептались уже по-настоящему. Брейн шёл к свидетельскому месту так, будто внутренности у него давно просились наружу. Очки он поправил дважды, прежде чем успел встать на место. Если бы кто-то из присяжных умел читать людей хотя бы вполовину так же хорошо, как Авель, этого уже хватило бы, чтобы насторожиться. Но присяжные, к сожалению, не были Авелем. Шелдон заговорил мягче прежнего, после того, как Эллиот дал присягу: — Мистер Брейн, вы бухгалтер фонда "Civic Renewal Board"? — Да. — Как долго? — Пять лет. Месяц назад пошел шестой год. — Через ваш фонд проходили платежи, связанные с транспортом, логистикой, подрядными и снабженческими линиями? — Да. — Встречалась ли вам в официальных бухгалтерских линиях, по которым двигались средства фонда, фамилия Карло Астори? — Нет. — Встречались ли вам указания со стороны мистера Говарда Пирса, его офиса или иных политических фигур на изменение, фальсификацию либо искусственную корректировку документов в интересах мистера Астори? Брэйн сглотнул, а Пирс в этот момент даже не повернул головы. — Нет, - нервно промямлил бухгалтер. — Таких указаний не было. — Правильно ли я понимаю, что с точки зрения бухгалтерии фонд занимался законной муниципальной работой? — Да. — И если какие-либо спорные компании через него проходили, то проходили как действующие подрядчики с надлежащими документами? — Да. Прокурор снова поднялся на перекрёстный. — Мистер Брейн, можете ли вы исключить, что через фонд могли проводиться заведомо искусственные маршруты платежей? — Я не исключаю ничего теоретически, - ответил тот. - Но с такими заявлениями я хочу, чтобы вы указали хотя бы на один такой подозрительный маршрут. — Сейчас я говорю только о возможности. Но вы точно уверены, что в документах всё было в порядке? Брэйн покосился не на прокурора, а на рядом сидящего Кина. — Формально - да. Формально. Феликс почувствовал, как это слово уже начинает физически бесить его сильнее большинства фамилий в зале.

***

Дальше Шелдон вытащил ещё одного свидетеля - портового администратора, скучного и гладкого, как выстиранная тряпка. Тот говорил долго, ровно и усыпляюще о том, что маршруты, склады, допуски и накладные сами по себе не давали оснований связать городскую контрактную линию с обвиняемым напрямую. И эти ебучие фразы, как под копирку: "Не давали оснований". "Не позволяли сделать уверенный вывод". "Не подтверждали расширительную трактовку". Фразы были такими же ровными, как и весь этот вонючий спектакль. К середине дня в зале уже сложилось то самое опасное ощущение, которого добивалась защита: если слушать всё это без памяти о доках, крови и ночных разговорах, Карло Астори действительно начинал выглядеть не демоном с иностранной системой за спиной, а просто очень грязным уголовником, против которого государство, возможно, даже слегка переборщило. Скрэтч тихо сказал: — Ещё один такой свидетель - и я сам присяду рядом с Карло от такой тоски. — Замолчи, - бросил Королёр. - не может же быть все настолько плохо… Но даже он уже сидел как человек, которому очень хочется либо закурить прямо в зале, либо кого-нибудь убить. Шелдон же, чувствуя зал, не торопился. Он дал обвинению ещё немного побарахтаться в собственных слабых перекрёстных, потом сел, сделал пару пометок и впервые за день позволил себе едва заметное выражение почти-удовлетворения. Карло этого выражения не повторил. И вот это Кейну не понравилось. Сальваторе видел: Астори не расслабился. Более того - в тот момент, когда Эллиот в очередной раз повторил "формально", у Карло на секунду исчезла привычная неподвижность в лице. Совсем чуть-чуть. Только тень раздражения у губ. Но Кейн это заметил, и искренне не понимал такой реакции… Когда судья уже был готов объявить короткий перерыв, прокурор поднялся. От такого рывка ввысь сидящий рядом Кин опешил. — Ваша честь. Судья поднял глаза. — Да? — У обвинения есть ходатайство. Шелдон сразу повернул голову. Прокурор продолжил: — Обвинение просит разрешить вызов дополнительного свидетеля по опровержению - в связи с той рамкой, которую защита последовательно пытается утвердить сегодняшними показаниями. В зале стало тише. Судья откинулся на спинку. — Имя свидетеля? Прокурор замолчал на секунду дольше, чем следовало. И затем назвал: — …Марко Витторе. Вот тут всё и дрогнуло. Шелдон выпрямился слишком резко для человека его уровня. Пирс перестал писать что-то в блокноте и в кои-то веки поднял глаза на толпу. Брейн поднял голову и так и застыл. Хайд впервые за всё утро моргнул не как автомат, а как человек. Карло перевёл взгляд на Марко - и в этом движении впервые была не только холодная оценка, но и раздражение. Это заметили сразу и Кейн, и Терренс, и Кристин. Сальваторе очень медленно сложил руки на груди, пока Королёр чуть подался вперёд, а Феликс посмотрел прямо на Авеля. Марко сидел неподвижно. Как человек, уже знавший, что этот момент придёт. Просто не знавший, в какой именно форме. Шелдон поднялся. — Протестую, ваша честь. Защита категорически возражает против позднего вызова свидетеля, о котором обвинение имело достаточно времени позаботиться заранее. Нельзя превращать процесс в шаткий помост для каждого нового человека, которого сторона внезапно решила вытащить из преступной среды ради красивого эмоционального удара. Хотели бы его вызвать по официальному - заранее бы указали его имя в протоколе. Прокурор ответил быстрее, чем весь день до этого: — Речь идёт о свидетеле, чьи показания прямо касаются той "локальной рамки", которую защита сейчас просит присяжных принять как единственно допустимую. Судья смотрел на обоих по очереди. Потом перевёл взгляд на Марко. — Суд допускает вызов свидетеля в ограниченном объёме. Только в части, касающейся опровержения сегодняшних показаний. Защита получит право полного перекрёстного допроса в этих пределах. Ходатайство удовлетворено. Королёр очень тихо выдохнул: — …этого они не ожидали. Ну вот теперь, ублюдки, попрыгайте… Марко поднялся. И пока шёл к свидетельскому месту, весь зал уже понимал: сейчас сюда выходит не просто ещё один человек из дела. Сейчас в кресло свидетеля сядет тот, кого защита и её городские друзья не хотели видеть именно теперь, когда уже начало казаться, что Карло почти выскользнул. Он сел. Положил ладонь на Библию. Спокойно принёс присягу. Прокурор подошёл ближе. — Назовите своё имя для протокола. — Марко Витторе. — Вы были связаны с организованной преступностью в Нью-Йорке? — Да. — С какими именно структурами? Марко поднял взгляд не на прокурора, а на присяжных. — С обеими крупными семьями этого города. Достаточно долго, чтобы понять, как именно Нью-Йорк умудрялся гнить и при этом ещё не разваливаться совсем. Шелдон мгновенно вскочил. — Протестую, Ваша Честь. Свидетелю был задан вопрос о факте связи, а не о состоянии города. Судья сухо сказал: — Свидетель, ограничимся прямым ответом. Марко кивнул. — Был связан с обеими. Прокурор продолжил: — Вам известен обвиняемый, Карло Астори? — Да. — В каком качестве? — Напрямую. В качестве человека, который сначала хотел слишком много, а потом решил, что ему теперь всё можно. Шелдон снова был на ногах. — Протестую. — Свидетель, - отрезал судья, - отвечайте без оценок, только по существу. Марко чуть повернул голову. — Хорошо. Я знал его как человека из второй крупной группировки Нью-Йорка, чья деятельность пересекалась с интересами семьи Чиккони, портовыми линиями и рядом внешних каналов. Этого было достаточно прямо, но ещё в рамках. Прокурор не стал тянуть. — Объясните суду, что именно вы имеете в виду под словом "внешние". Марко помолчал. И потом начал так, что уже через первые несколько фраз стало ясно: спектакль действительно трещит по швам. Неподкупный свидетель явно не входил в планы всего этого цирка. — В этом городе, - сказал он, - долгое время существовал порядок, какой только и возможен между преступниками, если они слишком любят деньги, чтобы каждую неделю устраивать войну насмерть. Были границы, основные проходили через Доки в Джерси-Сити. Районные, граничащие на мостах. Были линии, которые переходили только тогда, когда человек уже решил, что ему плевать на последствия для всех. Карло эти границы не просто переходил. Он начал делать вид, будто их никогда и не было. Потому что за ним стало появляться то, чего в обычной войне семей быть не должно. В зале пошёл шёпот. Прокурор не прерывал. — Что именно? - спросил он. — Я говорю о той точке, где гангстер перестаёт быть просто гангстером и становится удобным каналом для тех, кто сам руками в крови стоять не хочет. И давайте скажу прямо, чтобы уж точно не было вопросов по поводу формулировки - у Карло была крыша. Намного могущественнее, чем он сам. На этот раз Шелдон встал не просто быстро. Резко, словно хотел спасать и без того шаткое положение дел. — Протестую! Спекуляция, политическая риторика и попытка внушить присяжным масштаб, которого обвинение до сих пор не доказало ни одной бумагой. Судья стукнул молотком. — Свидетель ограничится тем, что видел лично. Марко перевёл взгляд на него. — Лично я видел, как у Астори появились люди, которых раньше рядом с такими делами не было. Лично я видел, как после их появления начали меняться маршруты, решения и сам тон тех, кто обычно в такие войны не лезет. Лично я видел, как дело стало не в том, кто быстрее достанет ствол, а в том, кто потом объяснит всё на бумаге. Прокурор успел первым: — Назовите конкретные лица. Пауза. До этой секунды всё ещё можно было списать на старого преступника, который драматизирует. А теперь он либо называл фамилии - либо весь эффект схлынул бы. Ответ был очевиден. Марко ответил: — Леонард Хайд. Тишина ударила в зал сильнее, чем крик. Хайд выпрямился так резко, будто его ткнули иглой под рёбра. Пирс впервые за весь день перестал выглядеть расслабленным. Чиккони же тихо ликовали, пока наблюдали за честным процессом. Королёр очень медленно улыбнулся. Не весело, а очень зло. Кейн же просто уселся поудобнее, потому что чуял, чем начинает пахнуть подкупное заседание. Прокурор сделал шаг ближе. — На каком основании вы называете это имя? — Зима пятьдесят седьмого года, - сказал Марко. - Складская линия у старого грузового двора на Саут-стрит. Хайд приезжал туда дважды. И оба раза после его приезда менялись транспортные решения, которые потом уходили через те самые фирмы, про которые сегодня здесь так аккуратно рассказывали. Шелдон уже почти не скрывал раздражения. — Протестую. Свидетель не предъявляет документа, фото, записи. Только свою память и свою ненависть. Судья взглянул на Марко. — Вы можете указать, откуда вам известно, что это был именно мистер Хайд? — Я видел его достаточно близко, - сказал Марко. - И тогда, и позже. Живьём. Судья помолчал. Потом отрезал: — Возражение защиты отмечено. Мы вызвали его как дополнительного свидетеля, который будет рассказывать только то, что видел собственными глазами. Присяжные оценят достоверность показаний. Это было небольшое решение. Но в этот момент оно прозвучало почти как пощёчина тем, кто уже считал, что суд полностью у них в кармане. Прокурор не дал защите отыграться сразу. — Вы говорили и о финансовой линии. Кого ещё вы видели рядом с этой схемой? Марко повернул голову в сторону городского ряда. — Эллиота Брейна. Теперь зал уже не зашептал. Он задвигался. Репортёры резко оживились. Один из художников так быстро перехватил карандаш, что чуть не выронил его. Скамьи скрипнули. Даже пристав шагнул ближе к залу - не потому что боялся драки, а потому что почувствовал: публика сейчас может забыть, где находится. Брейн побледнел заметно даже с того ряда. — Где? - спросил прокурор. — В юридической конторе у Астори в Бруклине. В начале этого года. Он приехал не как городской бухгалтер, а как приглашенный человек с портфелем, из которого потом доставали сверки по перевозкам и суммы, которые не должны были касаться городского фонда вообще. Речь идет о миллионах долларах, которые сейчас находятся в неизвестном месте. — Возражение! - рявкнул Шелдон. - Предельно вредное, непроверенное утверждение, направленное только на то, чтобы разрушить впечатление от официальных свидетелей защиты! — Именно для этого его и вызвали, - сухо сказал Королёр себе под нос. Судья стукнул молотком дважды. — Порядок в зале! Защита получит право полного перекрёстного допроса. Обвинение продолжает в рамках ограниченного объёма. Пирс в этот момент повернул голову к Брейну. Коротко. Почти незаметно. Но Терренс, сидевший за линией прессы, увидел этот взгляд и очень тихо сказал Кристин: — Всё. Бухгалтер уже мёртв. Она не сразу ответила. — Если не физически, то по карьере - точно. Но мне интересно, выкрутит ли он это к… Прокурор тем временем ещё несколько минут вытаскивал из Авеля самую опасную для зала суть, которую скрывать ему было уже незачем: что Чиккони - тоже преступники, и это надо признать честно, если хочешь, чтобы тебе вообще поверили; что старая гангстерская система Нью-Йорка была мерзкой, но у неё хотя бы были внутренние тормоза; что Карло стал опаснее всех не потому, что был самым жестоким, а потому, что пошёл дальше обычной мафии и начал продавать сам город тем, кто любит влиять, не пачкая обувь; и, наконец, то, что если кому-то хочется услышать, будто Чиккони были лучше Астори, - нет. Они были просто старее и осторожнее. А это не то же самое, что чище. Обвинение закончило. Главный прокурор сел, а Кин тем временем сидел с лицом, наполненной…злобой и паникой одновременно. Но виду он старался подавать как можно меньше. Когда прокурор сел, в зале уже было то самое ощущение, которого никто из людей Пирса не хотел: правда не победила. Но она прозвучала. И именно поэтому перекрёстный допрос Шелдона стал следующим большим номером этого грязного спектакля. Либо сейчас он сдается, и единственный неподкупный юрист в этом зале наседает на Карло через Марко дальше, либо он натурально совершает чудо. — Мистер Витторе, - начал он почти дружелюбно, - вы долгое время занимались преступной деятельностью? — Да. — Вымогательством? — Да. — Насилием? — Да. — Заговорами? — Да. — Сокрытием доходов? — Совершенно верно. Шелдон кивнул. — Благодарю. Просто хочу, чтобы присяжные ясно понимали: перед ними сейчас не священник, не городской бухгалтер и не сотрудник ФБР. Перед ними человек, который сам годами жил тем самым миром, который теперь так любезно описывает как нравственную катастрофу. Марко смотрел на него спокойно. — Я, если не ошибаюсь, лично слышал, как вы говорили, чтобы мы обходились без личных оценок. Продолжайте допрос, господин адвокат. — Вы ненавидите моего клиента? — Всем сердцем. — Давно? — Достаточно. — Из-за того, что он ваш враг? — Из-за того, что он сделал с городом. Шелдон чуть улыбнулся. — Нет, мистер Витторе. Из-за того, что он ваш враг, и это очень важное уточнение. Потому что если убрать ваши красивые формулировки, всё, что мы имеем, - это старый преступник, который рассказывает присяжным о конце Нью-Йорка, не предъявив ни одной бумаги с подписью моего клиента, ни одного банковского документа, ни одного официального распоряжения, где мистер Хайд или мистер Брейн действуют в его интересах. Он сделал паузу. — У вас есть такая бумага? — Нет. — Есть платёжный ордер в эти фирмы с подписью Карло Астори? — Нет. — Есть городской документ, где указано, что мистер Пирс или его офис каким-то образом помогают моему клиенту? — Нет. — Есть хоть что-нибудь, кроме вашей памяти, вашего положения в преступном мире и вашей личной ненависти? Марко не отвёл взгляда. — Есть ваш страх. Вот после этой фразы зал снова дрогнул. Шелдон даже не моргнул. Но ответил уже не тем мягким тоном, с которого начал, а холоднее. — Нет, мистер Витторе. Это не страх. Это называется процедура. И очень жаль, что людям вашего склада всегда кажется, будто отсутствие доказательства - это доказательство того, что его спрятали…

***

Он резал Авеля ещё долго. Датами, маршрутами, именами курьеров, памятью, личными историями, когда Марко работал на Карло. И особенно тем, что он не сообщил об этих "страшных связях" раньше. Но допрос не заканчивался. — Мистер Витторе, задам прямой вопрос. - Льюис решил идти ва-банк. - почему вы считаете, что против мистера Астори нету ни единой прямой улики, которые связывали бы его с политиками или иностранным влиянием? И вот тут Марко впервые за весь день ударил в ответ так, что даже Шелдон на полсекунды потерял свой темп. — Потому что в городе, где такие люди встречаются с бандитами без сопровождения и потом продолжают спокойно ходить на работу, раньше срока с такими вещами в суд не бегут. Сначала проверяют, не хотят ли тебя закопать быстрее, чем ты откроешь рот. В зале снова пошёл шум. Судья рявкнул на зал: — Тишина! Шелдон сделал ещё пару кругов по тем же линиям, пытаясь вымыть из показаний яд и вернуть всё к старому удобному выводу: это не система, это старый бандит с драмой в голосе. И надо признать - сукин сын делал это прекрасно. Когда он сел, правда всё ещё лежала в зале. Но уже с подрезанными крыльями. И именно потому следующим встал Пирс. Не как обвинитель, не как присяжный, а как то, чем он и был опаснее всего: уважаемое лицо города, приглашённое защитой для того, чтобы вернуть процессу "здравый смысл". Он принёс присягу, встал, положил ладони на край кафедры и ответил на первый вопрос Шелдона почти устало: — Да. Я председатель комитета по гражданской инфраструктуре и состою в комиссии по городскому обновлению. Шелдон вёл его бережно. Слишком бережно, словно они говорили, пока гуляли в парке. — Мистер Пирс, приходилось ли вам в последние годы сталкиваться с попытками превращать тяжёлые уголовные дела в политические спектакли? Пирс вздохнул. — К сожалению, да. — С вашей точки зрения, как человека, много лет работающего на стыке городской администрации, финансов и общественного порядка, допустимо ли подменять конкретное обвинение разговорами о больших схемах, если прямые доказательства этих схем не представлены? Пирс чуть покачал головой. — Нет. Это опасно. Для города опасно в первую очередь. В тяжёлые времена очень легко поддаться искушению видеть за каждым преступлением чуть ли не международный заговор, особенно в период Холодной Войны. Но правосудие должно работать не на страхах и слухах, а на доказательствах. В зале стало тихо так, что слышно было, как кто-то из прессы перевернул страницу. Шелдон продолжил: — Если говорить именно об этом деле. Видите ли вы добросовестное основание считать, что перед судом сейчас находится не крупный уголовник, а доказанный элемент более широкой политической конструкции? Пауза. Пирс оглядел зал. — Нет, - сказал он. - Я вижу тяжёлое, грязное, неприятное дело, связанное с организованной преступностью, которое нельзя отпускать на самотек. Но я не вижу добросовестного основания превращать его в политическую легенду только потому, что кому-то это удобнее или страшнее звучит. Королёр тихо прошипел: — Ах ты ж сука... Шелдон не стал спешить. Он дал словам осесть. А потом задал последний вопрос - тот самый, ради которого Пирса вообще сюда и выводили: — Следует ли, по вашему мнению, городу и суду опасаться той подмены, при которой локальный уголовный процесс начинают раздувать до масштаба чего-то большего, не подтверждённого допустимыми доказательствами? Пирс ответил без запинки: — Да. Потому что в таком случае закон превращается не в защиту общества, а в сцену для чужой истерики. Феликс почувствовал, как у него внутри что-то реально хочет встать и пойти вниз по проходу. И, наверное, встал бы. Если бы не рука Кауфмо на локте. Прокурор встал на перекрёстный. И на этот раз хотя бы попытался. — Мистер Пирс, - сказал он, - верно ли я понимаю, что, говоря о "политической легенде", вы имеете в виду всё, что выходит за пределы узкой бумажной базы к людям без американского гражданства? Пирс развёл руками. — Я имею в виду только то, что закон должен работать по доказанным обвинениям. — Даже если масштабы доказанного искусственно урезаны? В зале стало тише. Пирс посмотрел на него уже чуть внимательнее. — Это вопрос не ко мне, а к вашей способности представить суду то, о чём вы сейчас намекаете. Хороший ответ. Чистый. Гадкий. И всё же на секунду стало видно: прокурор не совсем мебель. Просто ему явно не дадут стать чем-то большим…

***

К концу дня зал устал. Это была очень плохая усталость. Не та, после которой человеку хочется лечь спать, а та, после которой он уже готов поверить в самую мерзкую вещь только потому, что она изложена спокойнее и короче остальных. Судья давал инструкции присяжным сухо. Только доказанное в рамках предъявленных пунктов. И этим уже было сказано всё. Когда присяжные ушли совещаться, зал не опустел. Никто не хотел быть первым, кто выйдет. Пресса осталась на местах. Журналисты жевали бутерброды на коленях, курили в коридоре по очереди, забегали обратно. Судебный художник сделал ещё один быстрый набросок - теперь уже Пирса, в профиль, с лицом человека, только что красиво объяснившего залу, почему не надо видеть слишком много. Королёр стоял у стены и молчал. Это было почти страшнее его обычной ругани. Кейн сидел неподвижно. Терренс не отходил от Кристин и остальных агентов. Феликс ходил по коридору у двери туда и обратно так, будто если остановится, то мысли станут громче шагов. Одна из женщин в составе присяжных, когда их вели обратно, выглядела так, будто не спала сутки. Один седой присяжный смотрел только в пол. Молодой парень в конце ряда старательно не поднимал глаз на Авеля и Пирса одновременно, как будто уже выбрал, что именно не хочет помнить. Когда присяжные вернулись, все уже знали: если они сидели недолго - это плохо. Когда клерк взял лист, Королёр тихо сказал: — Ну давай. Расскажи нам, как тут работает цивилизация, подонок… И клерк начал. По одному пункту за другим.

Не виновен.

Не виновен.

Не виновен.

По расширенным линиям организованной деятельности - не виновен. По тем частям, где тянуло на системную связку - не виновен. По самому опасному, по тому, ради чего Пирс и Шелдон весь день выравнивали процесс, - тоже не виновен, пусть и под другим юридическим названием. Лишь по нескольким мелким техническим и оружейным эпизодам Карло признали виновным. Три штуки из двадцати пунктов. Ровно настолько, чтобы суд не выглядел клоунадой в лоб. И ровно настолько мало, чтобы всем в зале стало ясно: он вышел из-под настоящего удара. Не буквально свободным в ту же секунду - вопрос окончательной меры и приговора по остаточным пунктам судья отложил отдельно. Но и не так, как забирают человека, которого действительно прижали к стене. Защита уже поднялась требовать сохранения прежних условий до следующего заседания, и суд, конечно, не увидел причин немедленно превращать Карло в обычного арестанта. После последнего пункта в зале родилась та самая секунда, когда все уже всё поняли, но звук ещё не оформился. А потом звук пришёл сразу со всех сторон. Кто-то резко вдохнул, кто-то выругался. Репортёры задвигались так, будто скамьи под ними зашевелились сами. Скрэтч вскочил первым. — Да вы охуели?! Судья ударил молотком. — Порядок в зале! Королёр поднялся так резко, что лавка под ним скрипнула даже под весом остальных членов семьи. Джекс уже шагнул вперёд. Терренс увидел это раньше других. Перехватил его жёстко, за локоть. — Сядь обратно. Феликс дёрнул рукой. — Руки убрал, мудень. — Ты хочешь подарить им ещё и это? Давай, вперед и с песней. Устрой драку прямо в суде. Они только спасибо скажут. — А ты, значит, всё ещё считаешь себя умнее всех? — Нет, - продолжил конфликт Терренс. - Я просто хотя бы не веду себя как тупой ебанат, который думает, что ещё один порыв злости что-то исправит! Феликс резко развернулся к нему. И вот тут Кристин встала между ними второй раз за день. Но теперь это было не зеркально утреннему спору. Не попытка тихо разнять, потому что сейчас это было вообще не вовремя. Она сперва ударила взглядом в Терренса. — Замолчи. Потом толкнула Феликса ладонью в плечо. — А ты сядь. И только после этого она оказалась между ними уже всем телом, как живая перегородка. — Всё! - сказала она так, что даже пристав на секунду сбился со своего окрика. Терренс замолчал первым. Феликс тоже не пошёл дальше в наступление. Кристин посмотрела сначала на одного, потом на другого. — Вы оба сейчас заткнулись. Прямо сейчас. Если хоть один из вас решит, что этот день можно сделать ещё хуже, я сама это сделаю за вас. И вам обоим очень не понравится, как именно. Пирс видел это с места защиты. И едва заметно улыбался. Вот эту улыбку Королёр и поймал. — Чего лыбишься, сука продажная?! Он дёрнулся вперёд, но Кейн успел раньше. Сальваторе схватил Тони за плечо так, что тот впервые за весь день остановился именно потому, что это был Кейн. — Не здесь, - сказал он. Тихо. От этого страшнее. Карло тем временем уже встал. Лицо у него было не радостное. Не дешёво-победное, как у плохого актера. Почти уважительное к самому механизму, который только что сработал ему в пользу. Шелдон начал собирать бумаги без всякой спешки, как будто этот день был всего лишь неприятной, но штатной рабочей процедурой. Пирс наклонился к Карло, сказал что-то коротко, и вот это уже увидели и Терренс, и Кристин, и Марко. Феликс в этот момент понял только одно: он ненавидит слишком много людей, чтобы выбрать первого.

***

На ступенях у суда стало ещё хуже. Пресса рванулась вперёд. Фотографы тянули шеи. Газетчики кричали:

— Мистер Шелдон, вы довольны вердиктом?

— Мистер Пирс, считаете ли вы, что городу подан правильный сигнал?

— Мистер Астори, желаете ли вы прокомментировать решение присяжных?

Шелдон отвечал первым. Конечно же он. — Суд выслушал стороны. Присяжные вынесли решение на основании тех доказательств, которые допустимы и подтверждены в рамках закона. Так и должно работать правосудие. Пирс добавил чуть позже, глядя в сторону прессы: — Сегодня город показал, что способен отличать уголовное право от политической истерии. И это хорошо… Королёр, услышав это, рассмеялся от злости коротко и страшно. — Вот же мразь... Карло шёл к машине как человек, которого только что не оправдали полностью, но уже вернули ему что-то намного важнее - вес и лицо. Он посмотрел на Чиккони с той самой короткой, едва заметной тенью уважения, которая хуже плевка. Потому что в ней были все признания одновременно: я пережил вас на улице. я пережил вас в законе. теперь попробуйте догнать меня дальше. Тот самый судебный художник выловил картину, как Кейн выходит из здания суда с нейтральным лицом, а по его плечи стояли Джекс и Кауфмо. Набросок, в последствии, по его затее, станет отличной обложкой к новому городскому новостнику… Марко вышел последним. Остановился на верхней ступени и некоторое время просто смотрел на толпу: на прессу, на приставов, на Пирса, на Карло, на своих. Никто из Чиккони не сказал ему "ты сделал всё, что мог". Потому что это было бы слишком мало. Потому что он действительно почти сорвал спектакль. И именно это делало итог дня ещё мерзее. Терренс стоял рядом с Кристин и смотрел, как Пирс садится в машину. — Всё, - тихо сказал он. - Теперь точно всё. — Нет, - ответила она. - Вот теперь только начнётся. Как вернемся, набери начальству, будем готовиться… Сальваторе услышал это. Посмотрел на лестницу, потом на дорогу, по которой уезжал Карло. Он перевёл взгляд на Королёра. Потом на Марко, потом на Феликса. И только после этого сказал: — Поехали. Скрэтч спросил уже без шутки: — Куда? Кейн ответил не сразу. — В ресторан. Надо отдохнуть…