Глава 20. Катарсис.

В основном зале "Винограда" пахло чесноком, томатным соусом, крепким кофе и жареным тестом. Не войной, не страхом и не тем судом, который случился уже позавчера, а всё ещё вонял у всех в голове. Именно едой. И это почему-то раздражало сильнее всего: мир, похоже, вообще не собирался останавливаться только потому, что у одних людей за двое суток рассыпалась жизнь, а другие купили себе свободу через суд. Феликс сидел у окна за своим обычным столом и ел так, будто в этом движении ещё можно было сохранить хоть что-то нормальное. Перед ним стояла большая тарелка пасты алла норма - с томатами, баклажанами, базиликом и щедро натёртой сверху рикоттой салата. Рядом - корзинка с тёплым хлебом и маленькая чашка эспрессо, к которой он пока не притронулся. Аппетит у него был. Не зверский и не праздничный, а честный. Такой, какой бывает у человека, который слишком давно живёт на нервах и давно понял: пока можешь есть - ешь до отвала. Потом может не быть ни времени, ни сил, ни самой возможности. У стойки тихо потрескивало радио. Диктор с той ровной бодростью, которая уместна только в мире, где люди ещё верят в расписание поездов и прогнозы погоды, говорил: — ...а теперь коротко о погоде. После нескольких пасмурных дней Нью-Йорк, наконец, получит небольшую передышку. Уже к вечеру ожидается прояснение, в городе местами установится солнечная погода, температура поднимется... Феликс поднял глаза на стекло. За окном всё ещё было серо, но где-то высоко между облаками действительно начинала пробиваться бледная полоска света. Будто небо решило выбрать самый неподходящий день, чтобы наконец-то стать красивым. Он поддел вилкой баклажан вместе с пастой и тихо сказал, почти себе: — Ну да, самое время... — Ну не начинай, - раздалось рядом. - Я только сел, а ты уже споришь с климатом что правильно, а что нет. Чад поставил на стол поднос, а сверху - свежую газету, ещё пахнущую типографской краской. Сел напротив без приглашения, как человек, который слишком давно здесь свой, чтобы тратить силы на вежливость. У него на тарелке лежали телячьи котлеты в соусе, жареный картофель и несколько маслин, которые он, судя по лицу, уже заранее собирался оставить в живых. Но главным было не это. Главной была газета. Феликс увидел рисунок сразу. На первой полосе - лестница суда. Впереди Кейн с каменным лицом. Чуть позади - он сам и Кауфмо, оба с тем выражением, с каким люди выходят не из здания суда, а из церкви после очень плохой мессы. Судебный художник, сука, поймал именно тот момент: никакого крика, никакой драки, только то тяжёлое молчание, которое хуже истерики. Над рисунком жирно, почти с удовольствием, чернел заголовок:

ТЕАТР ПОСЛЕ ОПРАВДАНИЯ: ЧИККОНИ ПОКИДАЮТ СУД В ЯРОСТИ

А ниже, помельче, ещё мерзее:

Вердикт по делу Астори расколол не только город, но и сам преступный мир Нью-Йорка

Чад ткнул в первую полосу вилкой. — Красота, да? Художник прям старался. Особенно тебе видок удался. Такой, знаешь...очень криминально страдающий. Феликс взял газету, пробежал глазами первые строки и хмыкнул без веселья. — "Покидают суд в ярости", - прочитал он. - Можно подумать, мы оттуда должны были выйти с цветами и песнями. — Ну, с цветами было бы свежо, - сказал Чад. - Дед бы, правда, тебя потом сам закопал, но это уже детали. Феликс положил газету обратно. — Где взял? — У входа. Там их с утра разбирают как горячие булки. Ты бы видел, как одна баба спорила с продавцом, был ли Пирс героем дня или просто хорошо воспитанным ублюдком. — И к какому выводу они пришли? — Что одно другому не мешает. - усмешливо сказал собседеник. Феликс усмехнулся - на этот раз чуть живее. Чад, заметив это, кивнул на его тарелку. — А ты, кстати, выглядишь лучше, чем я думал. — Спасибо. — Это не комплимент. Это я к тому, что после позавчерашнего суда, вчерашнего Брейна, Кина и Авеля ты должен был сидеть с мордой святого мученика, а ты вон - ешь неплохие порции, прямо как в старые добрые. Феликс пожал плечом. — Если я перестану есть, Сальваторе решит, что я сдох, и посадит на моё место кого-нибудь ещё тупее. — Справедливо, - кивнул Чад. - Хотя тупее тебя ещё поискать надо... — Вот за это я вас всех и люблю. Сандро усмехнулся, потом стал серьёзнее и постучал пальцем по газете. — Ладно. А теперь без хохм. Что думаешь? Феликс не стал делать вид, будто не понял. — О чём именно? — Не прикидывайся. О Пирсе. О Карло. О том, как долго мы ещё будем выглядеть на первых полосах как семья, которая вроде бы жива, но уже пахнет покойником. Вот после этого между ними впервые за утро повисла не бытовая, а настоящая тишина. Радио всё ещё что-то рассказывало про светлый вечер и сухой воздух. На кухне кто-то крикнул, чтобы подали ещё теста. Официант пронёс мимо поднос с бокалами. А за их столом вдруг стало очень тихо. Феликс отломил кусок хлеба, вытер им соус с края тарелки и только потом сказал: — Я думаю, что Карло теперь и правда не главная проблема. Чад чуть прищурился. — Это я уже слышал от Марко. Новое что-нибудь придумаешь? — Ну, например то, то Астори - явный эффект от того, что в стране шпионов больше, чем коренных американцев. И если мы сейчас будем гоняться только за ним, нас сожрут люди, которые сидят выше и при этом ни разу не запачкали обувь. Чад вздохнул. — Ну да, Пирс. Может, кто-то над ним. Может, ещё целая толпа чистеньких ублюдков. И что ты предлагаешь? Сесть за стол, налить им вина и попросить признаться во всем содеянном, чтобы срока меньше досталось? — Я предлагаю не вести себя так, будто мы всё ещё в обычной войне семей. — А мы где? - спросил Чад уже жёстче. - Мы где сейчас, Феликс? В библиотеке? В раю? На собрании законопослушных граждан? Феликс посмотрел на него в упор. — Мы в той точке, где, если продолжать играть по старым правилам, нас положат всех. По одному. И даже газетчики потом красиво всё объяснят, вот как здесь... - он кивнул на газету, принесенную его другом. Чад покрутил вилку между пальцами. — А если по-новому? — Тогда хотя бы появится шанс. — Шанс на что? Феликс сделал глоток эспрессо. — На то, что хоть кто-то из нас останется выживет в этой кровавой бане. И ты не представляешь как я буду плясать, если по итогу выживем мы все. Чад смотрел на него дольше, чем обычно. — Ты сейчас говоришь так, будто уже заранее не веришь, что семья вообще может победить. — А ты веришь? Просто пока что шанса, кроме алмазов, я не вижу. — Да, - сказал Чад сразу. - Потому что если я в это перестану верить, мне останется только лечь и ждать, когда за мной придут. А я, знаешь ли, не настолько воспитанный. Феликс усмехнулся. — Не ври. Ты вообще не воспитанный. — Это мне дед с детства объяснял, - отрезал Чад. - И всё же... Он наклонился вперёд. — Смотри. Я понимаю, что всё стало больше, чем просто мы и Карло, я не идиот. Но если сейчас каждый начнёт тянуть одеяло на своё "я знаю, как лучше угробить влиятельного политика штата", нас просто разорвёт. Семья ещё жива только потому, что Кейн держит её в кулаке, а не потому что мы все такие умные. Так что следующие шаги у нас должны быть одни. Общие. Феликс посмотрел на газету. На рисунок, где он выходил из суда рядом с Бруно и Сальваторе. На заголовок, который уже успел сделать из их ярости городской товар. — А если общие шаги приведут нас всех в могилу? - спросил он. Чад не отвёл глаз. — Тогда хоть в братскую. В этом тоже есть свои плюсы... Вот тут Феликс невольно усмехнулся. Не потому что ему стало весело. Просто Чад сказал это так, как мог сказать только он: зло, честно и без лишней позы. — Ты прям вдохновляешь, - пробормотал Феликс. — Могу, умею, практикую... Чад доел кусок котлеты, промокнул рот салфеткой и кивнул на лестницу наверх. — Кстати. Раз у нас у всех сегодня выходной, то сначала отметься у Кейна. Он и так ходит с лицом человека, который готов лично вырвать кому-нибудь печень за плохую новость, так что лучше его лишний раз не нервировать вопросом "где этот придурок, почему он не сказал что будет делать?". Феликс поднял бровь. — Я не ребёнок. — Конечно нет. Ты просто самый проблемный взрослый, которого я знаю... - он встал из-за стола. - Если что, то я на связи. Чад забрал поднос и ушёл к кухне, напевая себе под нос что-то совершенно неуместно бодрое. Феликс остался один. Блюдо доел он уже без удовольствия. Не потому что еда стала хуже. Просто мысли успели добраться туда, где нормальный вкус всегда умирает быстрее всех.

***

Наверху, в коридоре второго этажа, было тише. Зал снизу шумел глухо, как чужая жизнь под полом. Феликс поднялся по лестнице медленно, почти нехотя. Он и правда собирался отметиться у Кейна, пока не уехал решать свои личные проблемы в законный день без дел. Просто чтобы не оставлять за собой ещё одну мелкую херню, которая потом внезапно вырастает в большую. До кабинета Сальваторе оставалось шагов пять, когда он услышал собственную фамилию… Он остановился. Не нарочно. Тело само встало, словно по инстинкту. За дверью были трое. Голос Кейна - даже в немного уставшем положении он звучал как очень харизматичный ведущий, к тому же еще и очень собранный. Голос Королёра - резче, уже на взводе. И голос Бруно - ровный до такой степени, что от него уже начинало неприятно тянуть холодом. — ...я не собираюсь ждать, пока эта мразь сама выберет, через кого к нам заходить, - говорил Кейн. - пусть только попробует тронуть кого-то из вас, я лично своими руками его убью. — Так он уже выбрал путь игры, - отрезал Королёр. - Или почти выбрал. Брейн, Кин, Хайд - это всё одно и то же движение. Повезло только его придворному Шелдону, да и то только потому, что он не последний человек в юриспруденции страны. Они режут всё, что торчит наружу. Феликс инстинктивно отступил на полшага назад и замер у стены, не дыша громче, чем нужно. За дверью скрипнуло кресло. Кейн сказал: — Давайте тогда заново: у Тони и Джульетты адреса чистые, там такие корни, что идти против них с обвинениями - себе дороже. Чад из той же серии. Марко теперь будет ездить только с прикрытием, в остальном он чист и свеж. Зубл без хвоста, кроме ее собственной группы киллеров. Лука никому не нужен, кроме семьи, у него попросту пусто в его окружении. Что ещё? Королёр ответил сразу, без паузы, как человек, который не любит саму необходимость произносить вслух очевидное: — У Джекса проблема одна. И мы все прекрасно знаем, как её зовут. У Феликса внутри что-то коротко, очень тихо, но совершенно отчётливо провалилось вниз. За дверью повисла пауза. Кейн заговорил не сразу: — Я знаю. — Ну так и я знаю, - сказал Тони. - И Бруно знает. И я более чем уверен, что и Феликс все прекрасно понимает. И, если я это понимаю, значит, Пирс со своими выродками тоже скоро поймёт. Через неё до него доберутся быстрее, чем через книгу. Феликс почувствовал, как ладонь сама собой сжимается в кулак. В кабинете Бруно заговорил впервые за последние несколько секунд: — Пока она рядом с ним, это не девушка, это натуральная дорога к нашей семье. Голос у него был совершенно спокойный. Вот именно это и ударило сильнее всего. Не злость, не бешенство, не даже презрение. Просто холодный расчёт. Кейн сказал: — Я не собираюсь класть её просто потому, что мы поздно начали думать. Она не заслужила такой судьбы просто из-за того, что полюбила его. — И я не говорю "класть просто потому что", - огрызнулся Королёр. - Но я с уверенностью заявляю, что Пирс уже выжигает всё, что связано с судом. Если он выйдет на Джекса с бумагами не через улицу, а через неё, мы потом уже не успеем сыграть ни в благородство, ни в защитников. Бруно добавил так же ровно: — И сам Джекс сейчас не в том состоянии, чтобы решать это головой. Он пообещает ей что-нибудь, поедет к ней, приведёт за собой хвост или просто сорвётся. Нам этого хватит. Феликс закрыл глаза на секунду. Ему вдруг стало очень ясно, что, если сейчас открыть дверь и войти, всё окончательно взорвётся прямо здесь. Кейн выдержал долгую паузу. Когда он заговорил снова, голос у него стал тише. — Я не хочу её смерти. — Никто не хочет. Но в то же время необходимо балансировать, чтобы нас через неё не взяли за глотку, - ответил Королёр. - Что из этого важнее, Сальваторе, сам решай. Тишина. Потом Кейн очень спокойно сказал: — С этим вопросом надо закончить сегодня. Феликс перестал слышать шум ресторана внизу. Кейн продолжил: — Тихо, без шума, и тем более без его участия. Королёр спросил: — А если по-другому не получится? Фраза прозвучала буднично. Вот это и было самым страшным. Дон ответил не сразу. И именно эта пауза убила во Феликсе последнюю надежду на то, что он ослышался. — К утру этой уязвимости быть не должно, - сказал Сальваторе. - но ты, надеюсь, понял, как надо с этим разобраться? Возникла короткая тишина. Потом Бруно ответил: — Понял. Постараюсь сделать все без изъян… Феликс уже не слушал дальше. Он развернулся так резко, что едва не задел плечом столик в коридоре. Сбежал по лестнице быстрее, чем позволял здравый смысл. На первом этаже кто-то окликнул его - кажется, Скрэтч, - но он даже не обернулся. У стойки стоял телефон. Феликс схватил трубку так, будто от этого зависела не только Лиза, но и остатки его собственного рассудка. Пальцы дважды сорвались с диска. Наконец пошли гудки. Один. Второй. Третий. Четвёртый. Никто не снимал. — Давай...давай же... Пятый. Шестой. Тишина. Он повесил трубку, тут же набрал снова. Гудки. Но снова ничего. На этот раз он не стал дожидаться конца. Просто бросил трубку на рычаг и вылетел в задний двор. Надо было добраться раньше, чем Бруно.

***

"Понтиак" завёлся со второго поворота ключа. Феликс рванул с места так, что задние колёса на мокром камне коротко взвизгнули. Он вырулил в улицу, чуть не зацепил грузовик с поставкой мяса и только потом понял, что дышит уже несколько секунд урывками, как после драки. Город в такие минуты всегда превращается в издевательство, из-за чего парень на ходу стал путать кратчайший маршрут до ее квартиры, из-за чего начал передвигаться обходными путями. Паника и страх делали свое дело. Каждый светофор кажется личным оскорблением. Каждая старуха на переходе - препятствием, которое судьба выставила специально. Каждая машина впереди - тупой железной шуткой на тему того, как мало ты контролируешь вообще что-либо. Феликс вёл так, будто хотел продавить себе дорогу одним яростным намерением. Но ярость была не главной. Главным был именно страх. Не тот ясный уличный страх, когда знаешь, откуда в тебя будут стрелять. А другой, грязный, слишком быстрый и такой, которого он еще никогда не чувствовал. Такой, в котором мысли обгоняют друг друга и ни одна не успевает оформиться до конца. Голова начала перебирать все возможные варианты.

Может, Кейн не это имел в виду.

Может, Бруно ещё только поехал поговорить.

Может, Тони просто давил на худший вариант.

Может, Лиза не дома.

Может, она всё-таки ушла.

Может...

Он сам едва не рассмеялся. Потому что все эти "может" были хуйнёй. Он слишком хорошо слышал голос Бруно. И слишком хорошо знал, как выглядит человек, который уже решил для себя, что милосердие - это просто более дорогая форма слабости. Феликс стиснул руль так сильно, что побелели костяшки. В какой-то момент он понял, что солнце и правда начало пробиваться сквозь облака. Пара ярких полос легла на мокрые крыши, на окна, на капоты машин, на лица прохожих. Сука, город действительно становился светлее именно сейчас. Феликс выругался вслух и утопил педаль ещё сильнее.

***

Дверь в подъезд Лизы была не заперта. Не распахнута настежь, не сломана. Просто приветливо открыта. И от этого внутри у Феликса всё похолодело ещё сильнее. Он влетел внутрь, перескакивая через ступеньки, и уже на втором пролёте услышал голоса. Сначала - Бруно. Тихий, ровный, почти невыносимый своей спокойной интонацией. Потом - Лизу. И вот в её голосе уже не было ни бытовой злости, ни той привычной усталости, с которой она в последнее время с ним разговаривала. Там был страх. Настоящий. Голый. Такой, который человек уже не успевает прятать даже ради гордости. Феликс выхватил пистолет ещё до того, как добежал до нужного этажа. Дверь в квартиру была приоткрыта. Он толкнул её плечом. — Брось оружие! Кауфмо резко обернулся. Лиза, стоявшая у стены возле стола, тоже дёрнулась всем телом и на секунду просто уставилась на Феликса так, будто не поняла - это спасение пришло или ещё одна часть кошмара. У Бруно пистолет был в руке. Не у виска Лизы, не приставлен прямо к ней, но достаточно близко, чтобы у Феликса сразу вспотела ладонь на своём оружии. Гангстер смотрел на него секунду. Потом коротко, зло выдохнул: — Ну конечно. Ну блять, конечно, я уж думал, не успеешь. — На пол, Бруно. Сейчас же. Пистолет на пол. — Не беси меня. — Брось его! — Ты даже не понимаешь, во что сейчас лезешь! — А ты, сука, понимаешь, что ты делаешь?! Лиза перевела взгляд с одного на другого. Губы у неё дрожали. — Феликс... - голос сорвался, плач подкрадывался все активнее. - Что... что это такое? Что он здесь делает? Почему он здесь с оружием? — Лиза, отойди от него… — Не подходи к ней, - рявкнул Бруно. - Ни на шаг. — Да пошёл ты нахуй! — Джекс, заткнись и послушай меня хоть раз в жизни! — Ты вломился к ней домой с пистолетом, и ты мне сейчас будешь рассказывать, кто из нас должен заткнуться?! — Господи, - выдохнула Лиза, уже почти задыхаясь. - Господи, вы вообще оба слышите себя?! Никто не замолчал. И именно это добило её быстрее всего. — Кто-нибудь мне объяснит, что здесь происходит?! - крикнула она. - Нормально! Человеческими словами! Без вашего вот этого... без этого ебаного безумия! Феликс не сводил глаз с Бруно. — Лиза, иди ко мне. — Нет! - рявкнул Бруно. - Стоять на месте. — Не смей на неё орать! — А что мне делать, Джекс?! Погладить её по голове и сказать, что всё будет хорошо?! — Да пошёл ты! — Ты поздно пришёл, понял? Поздно! Всё уже… — Заткнитесь оба!!! - закричала Лиза так громко, что сама же вздрогнула от собственного голоса. Повисла секунда тишины. Живая, дрожащая, как стекло перед ударом. Лиза прижала ладонь ко рту, будто её сейчас вырвет. Потом медленно опустила руку и посмотрела на Феликса. Не на Бруно. На Феликса. И вот это было хуже всего. — Это... из-за тебя? - спросила она хрипло. - Он здесь... из-за тебя? Феликс замер. — Нет. Прошу, послушай, все не так… — Не так?.. - она нервно, почти истерически усмехнулась. - Да ты посмотри на это! Мужик с пистолетом в моей квартире - и ты мне говоришь "не так"? — Я не знал, что он уже здесь… — Уже? - переспросила она, и глаза у неё стали совершенно больными. - Уже? То есть ты знал, что он может сюда прийти?! Сука, Феликс, ты… Мужчина стиснул челюсть. — Лиза... — Нет! Нет, не надо сейчас вот этим тоном! Не смей! Не смей со мной так говорить, как будто я опять должна просто сидеть и ждать, когда ты соизволишь выдать мне половину правды! Бруно стоял не двигаясь, но голос у него стал жёстче: — Мне сейчас не до ваших отношений. Давайте разберемся… Лиза резко повернулась к нему. — Замолчи! Просто замолчи, урод! Ты вломился ко мне домой, ты стоишь здесь с оружием, и ты ещё открываешь рот и указываешь мне что делать?! — Я не вломился. Я спокойно вошёл. — Какая, блять, разница?! — Для меня - большая. — Да ты больной псих! — Нет, - сказал Бруно, и вот это спокойствие было почти нечеловеческим. - Я тот, кто ещё пытается не дать этому стать хуже… Феликс даже дёрнулся от ярости. — Хуже?! Ты пришёл убивать её! — Я пришёл закрыть вопрос. Лиза побледнела так резко, будто из неё просто выдернули кровь. — Ч…чего?.. Феликс сказал это одновременно с ней: — Не смей. Но Бруно уже сорвался не в крик - в ту страшную, очень тихую честность, которая бывает у людей, переставших стыдиться собственного ужаса. — А как это ещё назвать?! - прошипел он. - Услышь меня, Феликс! Пирс режет всех подряд! Брейн лёг, Кин улетел за ним, а за Авелем уже охотится половина города! Ты держишь книгу, на которой весь сучий компромат! Ты, блять, ходячая мишень! И если они не знают, как выйти на тебя, то рано или поздно выйдут через неё! — Замолчи! - закричала Лиза, уже плача в голос. - Замолчи, я не хочу этого слышать! — А придётся! — Нет, не придётся! — Придётся, потому что это уже не роман с прогулками, не цветочки, не враньё по телефону! Это война, и ты в ней… — Бруно! - крикнул Феликс. Но поздно. Лиза посмотрела на него так, будто у неё прямо на глазах наконец сложились все последние куски кошмара. В одну единую картину, смысл которой пугал ее до самого малейшего атома ее тела… — Война?.. - прошептала она. Потом громче: - Война? Ты серьёзно? Ты...ты всё это время таскал это ко мне? Ты приходил ко мне домой, ложился со мной, говорил, что всё нормально - и всё это время рядом было вот это?! — Я пытался тебя от этого отгородить. Вспомни, сколько раз я опускал эту тему только из-за того, что я переживал за тебя и наше будущее… Она рассмеялась. И этот смех был страшнее слёз. — Отгородить? Отгородить?! Феликс, у меня в квартире стоит твой друг с пистолетом и говорит, что пришёл "закрыть вопрос"! Это ты так меня отгородил?! Он шагнул к ней, вытягивая одну руку к ней. — Лиза, послушай… — Не подходи! Она отшатнулась так резко, что задела локтем вазу на столе. Та качнулась, но не упала. Бруно сдвинулся чуть в сторону, отслеживая обоих сразу. — Джекс. Последний раз тебе говорю - отойди от неё. — И что? - тихо сказал Феликс. - Что ты сделаешь? — То, что должен. — Сука... - нервно выдохнул парень. Лиза переводила взгляд между ними, уже почти не понимая, кого боится сильнее. — Скажите мне правду, - прошептала она. - Хоть один раз, хоть…хоть кто-нибудь. Он...он правда пришёл меня убить? Феликс молчал. Бруно тоже. И это молчание ответило за них обоих. Лиза будто согнулась изнутри. Потом резко схватила вазу со стола и со всей силы швырнула её в Кауфмо. Удар пришёлся точно в руку. Пистолет вылетел из его пальцев и с глухим стуком скользнул по паркету. Все трое рванулись одновременно. Но Лиза оказалась ближе. Она схватила оружие первой. Отшатнулась к стене, обеими руками вцепившись в пистолет так, будто он обжигал её ладони. Теперь уже она целилась в них. Сразу в обоих. Руки у неё дрожали так сильно, что ствол ходил из стороны в сторону. Но не настолько, чтобы это можно было не воспринимать всерьёз. — Стоять, - сказала она. Голос сорвался на крик, перемешанный со слезами и истерикой. — Стоять, я сказала! Оба! Не подходите! Феликс медленно поднял свободную руку. — Лиза...Лиза, прошу, я… — Да мне уже похуй, кто ты! - закричала она. - Понимаешь? Похуй! Я вас обоих сейчас боюсь! Я вообще не понимаю, кто из вас двоих больший ужас! Феликс застыл. Это ударило сильнее пощёчины. Бруно очень медленно выпрямился, потирая запястье. — Ты не удержишь его, - сказал он. - Ты сейчас выстрелишь в пол или в потолок, потому что не умеешь им обращаться… — Проверь, храбрый мудак! - заорала она. - Только подойди, только блять попробуй! Феликс повернул голову. — Бруно, стой, Христа ради прошу… — У нас уже нет времени на выяснение. — Я сказал - стой! — А я сказал, что уже поздно! Лиза дёрнула стволом на Феликса. — Не ори на него! Не ори! Не смей делать вид, что ты тут хороший! Ты привёл это в мою жизнь! Ты! Не он! — Я не приводил его сюда! — Но всё остальное - привёл! Всё остальное - твоих рук дело! Она уже почти задыхалась. Слёзы текли по лицу, нос заложило, слова ломались, но она всё равно держала оружие. И именно это было самым страшным - не истерика, а то, что внутри истерики у неё всё ещё оставалась решимость. — Я ведь любила тебя, - сказала она, и голос вдруг стал тихим, совсем детским от ужаса. - Я ведь правда тебя любила, Феликс... Какого хера...какого хера у меня в квартире сейчас это? Он не знал, что ответить. Потому что никакого ответа к такой ситуации не было. Бруно в этот момент опустил руку к поясу. Очень медленно и очень осторожно. Но Феликс увидел. — Не надо, - сказал он. Поздно. Из-за спины Бруно, из-под пиджака, в ладони у него появился нож для самообороны. Именно от этого Лиза побледнела ещё сильнее. — Господи... — Не надо его звать, - сказал Бруно. - К таким, как я, он уже давно не приходит… — Ты больной... - прошептала она. — Может быть… — Феликс, - сказала Лиза, не отрывая от него взгляда. - Если он сейчас пойдёт - я выстрелю. Клянусь, блять, я выстрелю… — Я знаю… — И…в тебя тоже выстрелю, если ты дёрнешься! Ты понимаешь?! Я уже не шучу! — Я знаю. — Тогда скажи ему, чтобы он, сука, стоял!!! Феликс посмотрел на Бруно. Тот смотрел в ответ совершенно спокойно. И в этой спокойной неподвижности уже было всё решение. — Бруно, - сказал Феликс очень тихо. - Не делай этого…оно того не стоит… — Ты опоздал, братец! Тебе напомнить, что ты давал клятву, когда вступал в клан? Верность семье важнее, чем верность родным! — Даже не смей меня так сейчас называть… — А как тебя называть? Идиотом? Предателем? Человеком, из-за которого нас всех вскроют, потому что он не способен отрезать от себя то, что должен? — Заткнись! - крикнула Лиза. — Нет, это ты сейчас послушай, - вдруг сорвался Бруно, и в этом срыве впервые за всю сцену прозвучало что-то живое, страшное, почти отчаянное. - Да, мне тоже это нихуя не нравится! Думаешь, я хотел сюда идти? Думаешь, мне приятно стоять в квартире человека, который вообще не должен был узнать, как устроен наш мир? Но если мы сейчас оставим всё как есть, завтра сюда придут уже не я и не он. Завтра сюда придут люди Пирса. И тогда будет не разговор, а мясо. Для всех! — Тогда убей себя! - закричала Лиза. - Идите вы все нахуй со своей семьёй, с вашей честью, с вашим кодексом, с вашим "должен"! Убей себя, его, кого хочешь - но не смей делать меня частью этого! Феликс почувствовал, как у него внутри что-то рвётся уже не по шву, а целиком. Потому что она была права. Абсолютно. И именно поэтому уже ничего нельзя было исправить словами. Лиза держала пистолет, целясь в них обоих. Бруно стоял с ножом, готовый сорваться с места. Феликс - между ними, с собственным оружием в руке, но уже понимая, что ни один выстрел отсюда не будет правильным. И в эту секунду он понял всё до конца.

Здесь больше не было троих людей, которых можно спасти одним решением. Здесь вообще уже не было решения, после которого кто-то останется прежним.

В голове крутилось только одно - заевшая от безумия пластинка. Уродливая мысль никак не выходила из головы, он пытался забить ее далеко и надолго, но мозг даже не думал останавливаться.

Либо так, либо из этой квартиры никто не выйдет живым…

***

Он не помнил, как открыл дверь в подъезд. Не помнил, как спустился по лестнице. Не помнил, кто из соседей приоткрыл дверь на шум и тут же закрыл её обратно. Он просто вдруг оказался на улице. На руках, на манжетах, на вороте рубашки и на краю лица была кровь. Не чуть-чуть, однако достаточно, чтобы прохожий на другой стороне улицы замедлил шаг, посмотрел на него и тут же поспешил дальше, решив, что не хочет быть человеком, который что-то заметил. Феликс дошёл до машины как пьяный, хотя ещё ничего не пил. Сел за руль, аккуратно захлопнул дверь…и только тогда вдруг услышал собственное дыхание - рваное, высокое, почти детское. А потом - смех. Тихий, сорванный, истеричный и совершенно чужой. Он понял не сразу, что этот звук идёт из него самого. Смех ломался о слёзы, а слёзы - о сжатые зубы от того количества ударов сердца, которое врезалось ему в грудь. Лицо дёргалось, руки дрожали так, что он не сразу попал ключом в замок зажигания. Однако двигатель наконец завёлся. Феликс вытер лицо тыльной стороной ладони, размазав по щеке ещё больше крови, и тронулся с места в неизвестном направлении…