Глава 21. История одной любви.

— Ты домой сегодня вообще собираешься? Кристин нашла Терренса в кабинете ближе к вечеру. За окном наконец-то было солнце - не настоящее летнее, не щедрое, а скупое, бледное, будто и оно не до конца уверено, что имеет право сегодня светить. В комнате от этого светлее не стало. Наоборот. Всё вокруг - раскрытые папки, стопки документов, пометки на полях, две чашки кофе, одна пустая, другая забытая на половине, и пепельница, в которой окурков было уже столько, будто Терренс пытался закурить не нервы, а всю эту историю целиком, - выглядело ещё более уставшим. Он сидел за столом, закатав рукава рубашки, с ослабленным галстуком и таким лицом, будто двое суток не расследовал дело, а вручную разгребал чужую, очень дорогую и очень старую ложь. Щетина уже проступила, глаза покраснели, и всё в нём - поза, руки, даже то, как он держал карандаш, - говорило о том, что он устал не физически, а глубже. Так устают люди, которые начинают догадываться, что были правы в самом плохом варианте. Кристин закрыла за собой дверь. Терренс не поднял головы. — А зачем? - послышался от него ответ только что зашедшей девушке. — Затем, что нормальные люди хотя бы иногда бросают всю работу и идут к себе домой. — Отлично. Как только встречу нормальных людей, спрошу у них, как это делается. Она подошла ближе к столу. — Что у тебя? — Сука, да все то же самое, - сказал он, листая страницу. - Уитмор сидит в этой истории как кость в горле. Везде мелькает, но нигде не ловится. Комитеты, ужины, советники, подкомитеты, торговые согласования, благотворительные взносы, выступления, личные встречи, скоро я о нем буду знать все, даже то, что он сам о себе не знает. Но чего-то прямого все еще не нашел! Он как будто заранее прожил биографию так, чтобы через пять, десять или двадцать лет любой мудак, который полезет копать, сказал: "Ну да, неприятный тип, но формально чист". Кристин взяла один из листов и быстро пробежала его глазами. — Ты всё ещё роешь только его. — А кого мне ещё рыть? Господа бога? — Я тебе уже говорила недавно - лови старика через Карло. Он поднял на неё глаза. — С чего вдруг? — С того, что ты лезешь на крышу, не посмотрев на лестницу, - спокойно ответила она. - Давай подумаем логически. Если Пирс был и все еще является мостом, а Уитмор - этажом выше, то Карло не мог просто однажды проснуться и получить себе административную крышу, юристов, удобный суд и внешние линии. Должна быть точка входа, где он перестал быть просто жадным ублюдком с амбициями и стал им полезен. Терренс молчал несколько секунд. Потом откинулся на спинку кресла, глядя уже не на бумаги, а на неё. — Да, но… — Мы ищем не "где сенатор засветился рядом с русскими", а "где Карло впервые стал слишком быстро расти и слишком удачно выкручиваться". Грузы, юристы, а в особенности Шелдон, прикрытие через него же, первые чистые деньги, которые стали пахнуть как-будто их только что из банка забрали. Если копать не Уитмора как готовую вершину, а Астори как дверь в систему, шансов связать всех этих троих больше. Он взял сигарету, но не закурил. — Это умно… — Спасибо. — И бесит меня именно поэтому… У неё дрогнул уголок рта. — Ну, как обычно. Ничего нового. — Вообще-то новое. Обычно умные идеи среди нас двоих первым говорю я. — Сегодня ты слишком занят тем, что злишься на страну. — А у меня, к слову, есть на это вполне уважительные причины… Она уже собиралась ответить, когда телефон на столе зазвонил резко и неожиданно, будто сам решил, что в этой комнате и без того мало раздражителей. Терренс потянулся к трубке почти машинально. — Да? На том конце сразу раздался знакомый женский голос - мягкий, низкий, вежливый, но с той устоявшейся уверенностью, которую никакая дорогая обстановка не создаёт, если у человека её нет внутри. — Терренс? Привет…Надеюсь, я не отвлекаю. Он невольно усмехнулся. — Агата! Добрый вечер, конечно не отвлекаешь. Ты просто очень вовремя звонишь, чтобы я вспомнил, что в этом городе есть ещё люди с приятными интонациями. Как с твоей фермой дела? На том конце тихо усмехнулись. — Это, пожалуй, самый любезный комплимент, который я от тебя слышала за последние годы. Альфред приболел, завтра придется встречать ветеринара у себя на участке, а в остальном все так же - скромно, но уютно. Сам то как поживаешь? — Если честно - скверно. — Всё ещё работаешь слишком много? — Всё ещё дышу, а это в моём случае почти то же самое. — Прелестно. Узнаю твой привычный оптимизм. Кристин, услышав имя, подняла голову от бумаг. Терренс заметил её взгляд. — Кристин здесь, если тебе интересно. — Правда? - оживилась Агата. - Ну хоть одна хорошая новость за день. Передай ей от меня привет. Кристин наклонилась чуть ближе и сказала уже в трубку: — Привет, Агата. — И тебе добрый вечер, дорогая. Ты всё ещё единственный человек в вашем тандеме, с которым можно разговаривать без желания налить себе ещё вина? Кристин слабо улыбнулась. — Судя по всему, да. — Ну, хоть что-то в этом мире стабильно, - ответила Агата. Потом её тон изменился. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы Терренс это сразу услышал. - Простите, что звоню вот так, без предупреждения…ну, дело не совсем светское. Он выпрямился. — Что случилось? — У меня в заведении сейчас сидит один из людей семьи…Чиккони, вроде, - сказала Агата. - И я бы не стала вас тревожить, если бы речь шла об пьянке или драке. Но…тут по-моему все гораздо хуже. Кристин уже стояла, а Терренс заговорил суше: — В плане? Кто именно? — Я не сразу узнала фамилию. Лицо - да, лицо знала. Видела его у себя раньше, с остальной мафиозной шайкой, они у нас частенько бывают. А потом одна из девочек притащила свежую газету, и я поняла, где именно его видела ещё. Пауза. — Феликс Рива. Если газеты пишут правду хотя бы в именах. Терренс встал так резко, что кресло за ним тихо скрипнуло. — Я знаю, кто это… — Вот и хорошо, - сказала Агата. - Значит, не придётся тратить время на объяснения. — Что с ним? Она ответила не сразу. Видимо, подбирала слова. И это как раз было самым тревожным - Агата не любила драматизировать зря. — Он у меня уже какое-то время. Приехал один, вид у него был…кошмарный. Терренс молчал. — Сейчас он пьёт, - продолжила она. - Много даже для взрослого человека. Но дело даже не в количестве…я видела пьяных мужчин, Терренс. Видела шумных, злых, жалких, весёлых, опасных, лживых…да вообще каких-угодно. Этот не такой. Он не буянит, не цепляется к девушкам, не пытается никого купить взглядом или деньгами. Он сидит и пьёт так, как будто для него не существует слова "печень". Терренс подошёл к окну. — Он что-нибудь говорил? — Мало. Очень мало. За весь вечер - буквально несколько слов. Сначала забился в баре за самый дальний стол, и просто пялился в одну точку. Потом подозвал официанта и попросил себе принести что-нибудь. После двух выпитых бокалов вина попросил ещё виски. Потом велел не трогать музыку, и затем одной девочке сказал, чтобы она не делала вид, будто его можно утешить. Он прикрыл глаза на секунду. Агата продолжала, и теперь в её голосе уже не было ни иронии, ни светского тепла. Только аккуратная, взрослая тревога. — Пойми, что я за свою жизнь кого только у себя не видела и как только не выкручивалась от полиции и прочих любопытных инспекций. Но…я просто ума не приложу, что делать с ним. Он…он страшный, Терренс. — В каком смысле? — В самом человеческом! Он не буянит, не бьёт посуду ради веселухи, не делает никому больно. Наоборот, отталкивает девушек так, будто любое прикосновение сейчас сдерёт с него кожу. И вот это как раз гораздо хуже обычной пьяной истерики. Потому что я слишком хорошо знаю, как выглядит человек, который уже не пришёл отдыхать, а пришёл не остаться одному. Терренс молчал. — Забыла добавить самое важное…он плачет, - сказала Агата совсем тихо. - когда пришел, сначала тихо рыдал, сейчас же… На этот раз даже он не перебил. — Просто сидит, нажирается в усмерть и в какой-то момент у него по лицу начинают идти слёзы, а он будто даже не замечает. Понимаешь теперь, почему я тебе звоню? Терренс сжал переносицу. — Он один? — Да. — За ним никто не приходил? — Пока нет. Но ты не забывай, что я всё-таки держу не монастырь и не крепость. Если за ним потянется хвост, мне станет уже не до хороших манер. Он повернул голову к Кристин. Та уже не сидела - стояла, будто была готова сорваться с места ещё до того, как разговор закончится. Агата, словно почувствовав это через провод, добавила: — Послушай…я не знаю, кто он вам. Источник работы, проблема, ваш неудачный знакомый, очередной грешник, которого вы зачем-то пытаетесь удержать на плаву. Мне всё равно. Но если в вашем мире есть человек, которому он ещё небезразличен, этот человек должен приехать сейчас… Кристин сказала сразу, не думая: — Я еду. Агата услышала её голос. — Это Кристин? — Да, - ответил Терренс, не сводя глаз с напарницы. — Тогда дай ей трубку, пожалуйста. Он протянул трубку без спора. Кристин взяла её. — Агата? — Да, дорогая. Слушай меня внимательно. Он в ужасном состоянии. И нет, я нисколечко не преувеличиваю. Если бы речь шла о простом пьяном мафиози, я бы просто попросила охрану вынести его в машину и проветрить мозги. Но здесь другое. Забери его, пока он прямо у нас не траванулся от такого количества спиртного. Я серьёзно. Кристин закрыла глаза. — Я выезжаю. — Поторопись. Потому что в том виде, в каком он сейчас, он уже не похож на мужчину, который хочет забыться. - хозяйка борделя опять перешла на метафорические сравнения. - Он похож на человека, который пока не решил, хочет ли вообще дожить до утра. — Поняла. — Хорошо. Я буду ждать. Связь оборвалась. Кристин очень аккуратно положила трубку на рычаг. Терренс смотрел на неё через стол…и смотрел так, будто заранее знает, что она сейчас скажет, и уже ненавидит этот ответ всем сердцем. Она взяла сумку. — Я поехала. — Конечно, - сказал он. И именно от этой спокойной интонации в комнате сразу стало хуже. Кристин вскинула на него взгляд. — Не начинай. — А я и не начинал. Пока что. — Терренс… — Что, Крис? - он медленно оттолкнулся от стола и встал. - Что именно ты хочешь сейчас услышать? Чтобы я кивнул, открыл тебе дверь и сказал: "Да, конечно, езжай в бордель вытаскивать из-под стола очередного мафиози, с которым у тебя, разумеется, всё строго по службе"? Она сжала ремешок сумки сильнее. — Ты прекрасно понимаешь, что дело не в этом. — Правда? - он коротко, зло усмехнулся. - А мне вот уже давно кажется, что именно в этом. Она шагнула к нему. — Бляха-муха, Терренс, сейчас вообще не время для выяснений этого... — О-о-о, нет, как раз сейчас и время, - отрезал он. - Потому что у нас тут, если ты не заметила, вообще больше нет нормального времени. Есть только момент до следующей катастрофы и момент после. И вот в промежутке между ними ты сейчас срываешься к нему быстрее, чем к кому-либо ещё. — Потому что с ним что-то случилось! — А со всеми остальными, значит, нет? Он не повышал голос, и от этого было только хуже. — Послушай себя, Кристин. Ты хватаешь сумку раньше, чем мы вообще договорили разговор. Раньше, чем я успел предложить хоть какую-то версию, хоть какое-то решение. Ты даже не спросила, поеду ли я с тобой, не предложила взять людей, ничего. Ты уже всё решила. — Потому что медлить нельзя, если говорят, что он там натурально разлагается под гнетом спиртного. — Нет, - сказал он. - Потому что это он. Молчание повисло мгновенно. Кристин отвела взгляд всего на секунду, потом вернула его обратно. — Не смей... — Что именно? Называть вещи своими именами? — Делать вид, будто тебя бесит только нарушение протокольных мелочей. Прошу тебя, давай без этого... Он усмехнулся без всякой радости. — А что, по-твоему, меня бесит? Она не ответила сразу. Просто смотрела на него, слишком долго для простого рабочего спора. И он это тоже заметил. — Ну? - сказал он тише. - Договаривай, раз уж начала. Кристин выдохнула. — Тебя бесит, что я еду за ним. — Сотня баксов за правильный ответ. - шутливо сказал он. - Дальше? Кристин продолжила уже жёстче: — Вот только не надо строить лицо человека, который только что сделал великое открытие! Ты всё это понял уже давно. Не сегодня, и уж тем более после звонка Агаты... Его челюсть напряглась. — Я понял только одно: ты всё глубже туда лезешь. — Нет, Терренс. Ты понял гораздо больше... Он резко отвернулся к окну. — Господи, как же я ненавижу, когда ты начинаешь думать вслух... — А я ненавижу, когда ты врёшь мне в лицо. Он повернулся обратно, и с недоуменным лицом продолжил: — Чего-чего? Это я еще тебе и вру? Это точно мне Кристин Уэствуд говорит? — Да... - строго ответила девушка. — Ну и в чём же? Она сказала это спокойно, без всякого нажима и прочей моральной давки. Именно это и било точнее всего. — В том, что тебя это злит только как агента. В том, что ты сейчас бесишься исключительно потому, что ситуация опасная. Она опасная, конечно, тут даже спорить не буду...но тебя режет не только это. Тебя режет то, что ты давно видишь, как я на него смотрю, как я его прикрываю, как я упоминаю его, когда мы оба решаем наши общие проблемы, и как я постоянно стараюсь вытащить его из того говна, в котором он оказался. Видишь, как я раз за разом делаю для него исключение - сначала в голове, потом в голосе, потом в поступках. И ты прекрасно понимаешь почему... Он не ответил, а она сделала ещё шаг. — Ты видел это не хуже меня, вспомни: в доках, на нижней линии, на барже, в суде, когда я второй раз встала между ним и тобой, просто потому что ты вообще с пустого места решил помериться мышцами против него. А, ну и конечно в той кофейне, когда ты уже знал, что я останусь говорить с ним дольше, чем нужно по работе. Ты всё это видел, Терренс. Так что не надо сейчас делать вид, будто тебя бесит просто плохая дисциплина. Он молчал так долго, что ей на секунду показалось: всё, сейчас он просто замкнётся. Но потом он заговорил. Тихо, практически неслышно. — А если да? Она замерла. — Что? — А если ты права? - Он наконец поднял на неё взгляд. Усталый, злой, слишком честный. - Что дальше? Тебе станет легче? Мне надо сесть и честно сказать: "Да, Кристин, меня бесит, что ты смотришь на него так, как не смотришь ни на одного живого человека в этом деле"? Так? Она стиснула губы, но не отвела глаз. Терренс продолжал, и голос у него всё ещё был тихим, но теперь уже безо всякой защиты. — Меня бесит не то, что ты едешь в “Тропики”. Меня бесит, что ты бы не сорвалась так ни к одному другому человеку. Ни к важному свидетелю, ни к агенту, ни к оперативнику, ни к какому бы то ни было "контакту". И ты уж извини, но есть у меня в глубине души чувство, что в критической ситуации я бы оказался на том же самом месте, что и другие вышеперечисленные. Только к нему ты подрываешься, чуть только ему надо слюнявчик у рта поправить. Кристин ничего не сказала. Он шагнул ближе. — И хуже всего то, что я понимаю, почему... Она очень медленно ответила: — Тогда ты должен понимать и ещё кое-что. — Что именно? — Что если я сейчас не поеду, я себе этого не прощу. Вот это уже ударило в него по-настоящему, по лицу было отчетливо видно. Терренс провёл ладонью по рту, отвернулся на секунду, потом снова посмотрел на неё. — Ты его любишь? Вопрос повис между ними без всякой защиты. Кристин не ответила сразу. Она села бы, если бы рядом был стул. Но стула не было, и поэтому пришлось просто стоять и выдерживать его взгляд. — ...я не знаю, когда именно это перестало быть просто работой, - сказала она наконец. - Не знаю, где я это упустила. Может, ещё тогда, когда он впервые посмотрел на меня не как на угрозу, а как на человека, которого боится подпустить ближе. Может, в тот вечер на барже. Может, в суде, когда он был в шаге от того, чтобы сделать какую-нибудь чудовищную глупость, а я всё равно не могла смотреть на него как на чужого. Я...я правда не знаю, Терренс. Она сглотнула. — Но если ты спрашиваешь, всё ли мне равно, - нет. Не всё равно, уже давно. И отвечу тебе контрольный раз - я поеду туда, потому что понимаю, что без меня он там сдохнет. Терренс закрыл глаза. На секунду, буквально на секунду. — Вот именно этого я и не хотел слышать. — Я знаю. — Нет, - сказал он, качнув головой. - Не знаешь. Потому что если бы знала, то понимала бы, как это звучит для человека, который всё это время стоял рядом и делал вид, будто вы оба ещё держите дистанцию. Кристин отвела взгляд. Потом снова подняла. — Я не прошу тебя это одобрять. Я и не жду этого, если честно... — Слава богу. — Я прошу тебя не мешать. Он усмехнулся. Не зло, а горько. — Поздновато для красивых просьб, не находишь? Она молчала. Терренс подошёл к столу, уперся ладонями о его поверхность, и при этом выходил на финишную прямую разговора. — Я должен был бы поехать с тобой, - сказал он. - По всем правилам логики или здравого смысла. И, что самое паршивое, я, возможно, единственный человек, который сейчас действительно понимает, насколько это плохая идея - отпускать тебя одну. — Да. — И ты всё равно скажешь мне "нет". — Именно. Он выдохнул через нос. Долго и медленно. — Ненавижу, когда ты отвечаешь так спокойно. — А я ненавижу, когда ты задаёшь вопросы, на которые уже знаешь ответ. На этом спор кончится, или ты хочешь еще и наши карьеры обсудить? Несколько секунд они стояли молча. Потом он кивнул. Один раз, будто через силу. — …Ладно, езжай. Она не сдвинулась с места. — Терренс... — Нет. Только не надо сейчас искать правильные слова. Не надо извиняться за то, что у тебя реально на душе висит. Я…я все понял. Просто сходи и сделай это. Она всё-таки сказала: — Прости. Он горько усмехнулся. — Вот видишь… Кристин сжала сумку крепче. — Я позвоню, как только приеду к себе домой. — Сразу, слышишь меня? - сказал он. - Не через час, не после разговора с ним. Сразу. — Хорошо. — И не ври мне. Она замялась. Совсем чуть-чуть. И это было красноречивее любого ответа. Терренс качнул головой. — Вот именно этого я и боюсь больше всего. — Я постараюсь. Он коротко, почти беззвучно рассмеялся. — За это твоё "постараюсь" мне иногда хочется пристрелить вас обоих. Она уже дошла до двери, когда он окликнул её: — Крис. Она обернулась. Терренс смотрел не зло. Просто очень устало. — Забери его оттуда. Пока он ещё способен сесть в машину сам. Кристин кивнула. — Заберу… После этого она уже ничего не ответила. Просто вышла и направилась к выходу из служебного здания.

***

К "Океанским тропикам" Кристин подъехала уже в сумерках. День, который с утра ещё пытался выглядеть почти прилично, к вечеру снова начал темнеть и становиться липким, как плохая память. Вода за набережной была стальной, небо - мутно-синим, а сама вывеска заведения горела так, будто никакой реальности за её стенами вообще не существовало. Неоновые волны над входом мягко пульсировали зелёным и золотым. Снаружи всё выглядело почти спокойно. Даже слишком. Кристин заглушила мотор не сразу. Сидела несколько секунд с руками на руле и смотрела на вход, будто пыталась заранее угадать, в каком именно виде ей сейчас отдадут Феликса. Пьяным, полубессознательным, злым, пустым, или уже окончательно сломанным. Последний вариант пугал сильнее всех, но виду она не подавала. Она вышла из машины, запахнула пальто плотнее и поднялась по короткой лестнице к дверям. Внутри всё было именно таким, каким она помнила это место по старым, редким визитам: слишком мягкий свет, слишком дорогие ткани, слишком хорошие ковры для дома, где человеческие слабости продаются по меню. В воздухе смешались духи, табак, коньяк, пудра, полированное дерево и та особая вечерняя роскошь, которая всегда чуть-чуть пахнет отчаянием, если постоять в ней дольше пяти минут. В холле играла музыка. Негромко, лениво. Как будто само заведение разговаривало с мужчинами шёпотом, обещая им, что здесь можно ненадолго перестать быть собой. У дальнего проёма показалась Агата. Она шла не спеша, но так, что сразу было ясно: в этом заведении всё держится не на шёлке, а на ней. Относительно высокая, с рыжими от природы волосами, в тёмном платье с идеальной линией плеч, с ниткой жемчуга на шее и сигаретой в длинном мундштуке, которую она держала не кокетливо, а как указку директора частной школы. Прическа была убрана, лицо - собранное, красивые черты уже начали нести на себе бреши тридцатилетних людей, но не проиграли возрасту ни капли. Если бы кто-то не знал, где находится, мог бы принять её за вдову дипломата или хозяйку старого отеля на Лазурном Берегу. И только глаза выдавали правду: они слишком много видели. — Ну слава богу, - сказала она вместо приветствия. - Я уж решила, он там у меня до утра либо растворится в роме, либо прожжёт взглядом дыру в ковре. — Где он? - спросила Кристин. Агата чуть приподняла бровь. — И тебе добрый вечер, Крис. Он в баре, но уже не за стойкой. Пришлось увести в дальнюю комнату, потому что мои девочки начали на него смотреть, как на раненого пса, а от этого в таких местах всегда только хуже. Пойдём. Они вошли внутрь. Тепло ударило сразу. Тяжёлое, сладковатое, пахнущее духами, хорошим алкоголем, сигарным дымом и влажной тропической зеленью, которая здесь была такой же искусственной, как половина улыбок. Где-то играло пианино - мягко, лениво, без души, но за большие деньги. Пол освещали низкие лампы в плетёных абажурах. Бархат, дерево, стекло, позолота и несколько девушек в шёлках, которые, увидев Кристин и Агату, сразу отвели глаза - значит, действительно уже поняли, что сегодня здесь не про обычный заработок. — Я все еще не понимаю, чего он хочет: этот твой товарищ ничего не сломал, не заорал, никого не лапал, - сказала Агата, пока они шли по коридору. - И это, между прочим, ещё тревожнее. Обычно мужчины его сорта либо хотят кого-нибудь трахнуть до потери пульса, либо кому-нибудь врезать. А этот просто сел, выпил половину моего бара и смотрел на бутылку так, будто ждёт, что она заговорит первой. — Он говорил что-нибудь? - спросила Кристин. Агата выпустила дым в сторону. — Сначала вообще ничего. Потом попросил, чтобы ему больше никого не приводили. Потом одна девочка села рядом - хорошенькая, умная, обычно к таким быстро подход находит, - а он посмотрел на неё и сказал: "Не смотри на меня так. Я не больной. Я просто... да иди ты, пожалуйста". Без злобы. Это, если честно, ее и добило. Она после этого сама ушла реветь в уборную, пришлось лично ее успокаивать. Кристин ничего не ответила. Агата остановилась у двери в дальнюю комнату. — Он там. — Он знает, что за ним приехали? — Нет. Поэтому веди себя с ним аккуратней, вдруг в приступе горячки подумает, что ты его арестовывать приехала. Агент коротко кивнула, а хозяйка борделя тихонько открыла дверь… Комната была полутёмной. Не роскошной, а намеренно уютной и интимной: мягкий диван, низкий стол, бутылки, лампа под цветным абажуром, тяжёлые портьеры, и музыка из зала доходила сюда уже не мелодией, а только вязким, далёким эхом. На подлокотнике дивана лежала соскользнувшая шёлковая комбинация цвета слоновой кости. На столике, среди бутылок и бокалов, валялась пачка дорогих презервативов, чья-то раскрытая пудреница, смятая салфетка с отпечатком алой помады и зажигалка в форме золотой рыбки. На полу, у ножки кресла, виднелась одна женская туфля на каблуке - вторая, видимо, осталась где-то за ширмой. Феликс сидел на полу, упершись головой в край дивана. Не развалившись, не "красиво сломавшись", а именно так, как садится человек, у которого в какой-то момент просто перестали держать ноги. Пиджак валялся рядом, скомканный, как будто его с него почти сорвали. Рубашка была расстёгнута на две верхние пуговицы, рукава закатаны кое-как, и на одном манжете, на груди и у воротника темнело бурое, уже подсохшее пятно. Волосы растрёпаны, глаза красные до такой степени, что оттенок уже натурально заменил белки. Лицо у него настолько серое, что его уже не красил даже дорогой полумрак. На столе перед ним стояли три пустые бутылки "Мейкерс Марка", четвёртая, уже с "Джим Бимом" лежала на боку на ковре, а в руке у него была пятая без этикетки - отпитая уже больше чем наполовину. Он не посмотрел на дверь сразу. Только когда Агата кашлянула, медленно поднял голову. И первое, что мелькнуло у него на лице, было не узнавание, а раздражение. Глухое, слабое, человеческое раздражение человека, который не хочет сейчас никого вообще. Потом он увидел Кристин. И просто замер. Агата молча отступила назад и прикрыла дверь. Они остались вдвоём. Феликс смотрел на неё долго. Так долго, что на секунду Кристин самой стало не по себе - как будто он сейчас либо не узнает её вовсе, либо скажет что-то такое, после чего назад дороги уже не будет. Потом он очень медленно, криво усмехнулся. В этой усмешке не было ни его обычной колкости, ни пьяной наглости. Только какая-то больная, почти детская беспомощность. — Ого, - сказал он хрипло. - Ну всё…Приехали. Мне уже и ты мерещишься. Допился…ебаный в рот. Кристин не подошла сразу. Сделала шаг, потом ещё один. — Это не мираж, Феликс. Он посмотрел на бутылку у себя в руке. — Жаль. — Почему? — Потому что тогда можно было бы решить, что хоть одна хорошая вещь сегодня случилась не по-настоящему. - Он с трудом выпил большой глоток. - Вали отсюда. — Нет. — Крис... — Нет. — Я серьёзно. - Он криво ткнул бутылкой куда-то в пол. - Уйди…блять, уйди прямо сейчас. Пока я ещё в состоянии сказать это нормально. Он говорил медленно, с паузами не от позы, а потому что слова приходилось вытаскивать, как осколки. И это было хуже, чем если бы он кричал на любой ее ответ. Кристин села на край дивана. Не слишком близко, но и не так далеко, чтобы это выглядело допросом. — Встань. Он сразу покачал головой. — Нет… — Феликс, ты… — Нет, правда. Не сейчас. Я... - он криво усмехнулся и тут же скривился, будто от собственной мимики ему стало больно. - Я сейчас даже красиво не встану, понимаешь? — Я тебя отсюда забрать хочу, а не сидеть и нажираться вместе с тобой, поэтому не нужно, чтобы ты красиво вставал…просто…поехали уже. — А мне, видимо, уже ничего не нужно. Она посмотрела на него внимательнее. И именно тогда окончательно поняла, что Агата не преувеличила ни словом. Феликс был не просто пьян. Он был выскоблен до дна так, что даже стыд в нём уже едва держался. Только боль, алкоголь, кровь, усталость и какая-то страшная, тихая покинутость - не театральная, не "пожалей меня, пожалуйста", а настоящая. — Почему ты не встаёшь? - спросила она уже тише. Он поднял на неё глаза. И ответил очень спокойно. Так спокойно, что у неё по спине пошёл холод и несколько мурашек. — Потому что если я сейчас встану, мне придётся признать, что я ещё живой… Кристин сглотнула. — И в чем же проблема? Он усмехнулся. Слабо. Почти беззвучно. — А я не уверен, что мне это нравится. На секунду повисла тишина. За стеной тихо играло пианино. Где-то далеко засмеялась женщина, и этот смех здесь прозвучал так неуместно, будто кто-то ошибся комнатой. — Ты…этот урод прислал тебя? - спросил Феликс спустя пару секунд, явно имея в виду Терренса. — Нет… — Соврала бы хотя бы. Ради приличия. — Не прислал, он твое имя даже слышать не хочет. Я сама приехала. Он кивнул, будто именно этого и ждал. — Зря… - он икнул, но диалог продолжал. — Давай мы сейчас не будем заглядывать в будущее? — Тебе уже говорили, что ты странная женщина? — Это вообще для меня не новость. Он снова усмехнулся, почти невидимо. Потом поднёс бутылку ко рту, но Кристин наклонилась и забрала её раньше, чем он успел сделать глоток. Он даже не дёрнулся сперва. Просто посмотрел на свою пустую ладонь так, будто у него отняли не выпивку, а единственную понятную вещь в этом вечере. — Отдай. — С тебя уже хватит. - сказала Кристин, при этом немного понюхав содержимое бутылки. Там было явно что-то, в чем этил играл большую роль, чем ягодный привкус или приятное ощущение после глотка. — Это очень жестоко… — Ещё жестче - оставить тебя здесь до утра. Он прикрыл глаза. — А ты не оставляй. Сядь рядом и молчи. Этого уже будет достаточно. На секунду у неё сжалось горло. Потому что именно это - не "забери меня", не "помоги", не "прости", а это тихое, сломанное "сядь рядом и молчи" - прозвучало страшнее любых криков. — Нет, - сказала Кристин. - Мы уходим. Он покачал головой. — Я не пойду. — Пойдёшь. Если не сам, то я тебя сама потащу из этого клоповника. — Крис... Он впервые произнёс её имя без насмешки. Без осторожности, без своей обычной внутренней защиты. Просто как человек, которому уже не на что опереться. — Я не пойду, - повторил он, и голос начал заметно дрожать. - Я не могу. Если я сейчас выйду отсюда...мне снова придётся думать…вспоминать все, что я сделал. — А здесь ты, значит, не думаешь? Он коротко засмеялся - и у неё внутри всё сжалось от этого звука. — Здесь я хотя бы тону медленно. - Феликс вдруг резко перенял привычку Агаты отвечать так, словно он читает стихотворение. Кристин встала и подошла к нему вплотную. Он поднял лицо, и теперь она видела его совсем близко: кровь на манжете, красные глаза, дрожащую жилку у виска, уголок губы, разодранный зубами, и эту страшную серость кожи, которую не скроет никакой мягкий свет. — Посмотри на меня. — Я и так смотрю... — Нет. Нормально посмотри. Он нехотя поднял глаза. Кристин опустилась на колени, чтобы быть с ним на одном уровне. — Ты сейчас встанешь и пойдёшь со мной. Не потому что я прошу, не потому что через пять минут тебе станет лучше, и не потому что завтра всё чудесным образом исправится, что бы ты сегодня не сделал. А потому что я не оставлю тебя здесь дохнуть красиво. Понял? Он слушал, не моргая. Потом очень тихо спросил: — А если я уже сдох? Она наклонилась ближе. — Тогда это будет первый труп, который мне придётся тащить за шиворот до машины. На секунду у него будто дёрнулось что-то похожее на смех. Где-то очень глубоко, и затем тут же схлопнулось обратно. — Ты не понимаешь, - сказал он и вдруг резко зажмурился, прижимая ладонь к лицу. - Я... я вообще не понимаю, куда мне теперь идти. Слышишь? Вообще. В "Виноград" нельзя. К себе нельзя...к ней нельзя. Назад нельзя. Никуда нельзя, сука. Я как будто весь кончился об один вечер, и дальше уже просто нет места, куда меня можно поставить, чтобы всё не рухнуло. Голос у него сорвался не на крик. На что-то хуже - на тихую, надломленную правду, которую уже не удержать внутри. — Хорошо, - сказала Кристин. - Тогда давай сейчас ты не будешь думать про "дальше". Сейчас ты будешь думать только про то, как подняться на ноги и выйти отсюда. Он смотрел на неё долго. Пьяно и больно, почти с ненавистью к самому факту, что она настоящая и действительно приехала сюда за ним. — Почему ты вообще здесь? - спросил он, и уже на этих словах было слышно, как голос сползает в плач. - Ну почему именно ты...почему из всей плеяды знакомых меня в таком виде застаешь именно ты? Она ответила не сразу. — Потому что ты сейчас один. Он закрыл лицо руками. И вот тогда плечи у него наконец дрогнули. Не как у пьяного. Как у человека, который слишком долго держался только на позвоночнике и упрямстве и наконец понял, что больше не держит вообще ничего. — Я не хотел... - тихо выдохнул он в ладони. - Я не хотел, чтобы... так...все вышло. Я не хотел. Лиза...прости меня... Господи... я не хотел, чтобы всё так... Дальше слова развалились. Остались только всхлипы - редкие, почти злые, как будто он сам стыдился каждого. Кристин не стала дожимать, не стала спрашивать, что именно случилось. Не сейчас. Она взяла его за запястья и тихо, но жёстко сказала: — Феликс...посмотри на меня. Он не сразу убрал руки. Потом всё-таки поднял голову. На щеках блестела влага - не только от алкоголя, не только от духоты. И вот теперь перед ней уже не было ни гангстера, ни шутника, ни человека с ядовитым языком. Просто разбитый молодой мужчина, в котором всё, что должно было стоять прямо, уже ушло в трещины. — Вставай, - повторила она уже мягче. - Пожалуйста... Он тяжело выдохнул. — Я не заслужил, чтобы ты меня сейчас куда-то вела. — А я не спрашивала, что ты там заслужил. Вставай. Она протянула ему руку. Феликс смотрел на неё долго. С каким-то почти детским недоверием, будто ожидал, что она сейчас передумает, отдёрнет ладонь, скажет "сама дойдёшь, пьяная мразь" - всё, что угодно, лишь бы не это. Потом всё-таки вложил в её руку свою. Кристин потянула его вверх. Он поднялся не сразу. Сначала на колено, потом, цепляясь за край дивана, потом всё-таки встал - и качнулся так сильно, что ей пришлось второй рукой схватить его за талию. На секунду он буквально повис на ней всем весом. — Извини, - пробормотал он бессмысленно. — Помолчи... — Я тяжёлый? — Невыносимо. — Прости... — Феликс, блять! — Всё, всё...молчу. Он правда замолчал. Только уткнулся лбом ей в висок на одну короткую, совершенно беззащитную секунду - как человек, который уже не выбирает жест, а просто ищет, за что ещё можно удержаться. И очень тихо, почти беззвучно, произнёс: — ...спаси меня. Кристин зажмурилась на мгновение. Потом ещё крепче перехватила его под руку. — Уже, - сказала она. - Пошли.

***

В коридоре их уже ждала Агата. Та скользнула взглядом по лицу Феликса, по руке Кристин у него под локтем - и ничего не спросила. Только сказала: — Задний выход свободен. Задний выход "Тропиков" действительно был свободен. Агата не соврала: чёрный ход открывался прямо в узкий, плохо освещённый проезд между зданием и глухой кирпичной стеной соседнего склада. Дождь тут бил не так красиво, как у парадной лестницы, а зло и по-деловому. Вода стекала по желобам, по мусорным бакам, по чёрным перилам, по капоту машины Кристин. Феликс остановился под навесом, как человек, который неожиданно вспомнил, что мир снаружи холодный, мокрый и настоящий. Кристин держала его под локоть. Не крепко - только настолько, чтобы он не ткнулся куда-нибудь носом в бетон. Агата стояла в дверях, запахнув платье плотнее, и курила так, будто дождь лично оскорбил её вкус. — Машина тут, - сказала она, протягивая небольшую железную связку. - Держи, он чуть ключи от своего "Понтиака" не забыл. Утром отдашь, когда решишь, что он опять достоин садиться за руль. Если что, то машина останется у нас на парковке до утра. Феликс чуть повёл головой, будто только сейчас вспомнил, что у него вообще есть машина. — Как заботливо. — Я умею, - спокойно сказала Агата. Потом посмотрела на Кристин. - Если к утру он будет всё ещё пытаться изображать из себя труп, позвони. У меня есть врач, который ненавидит мужчин, но лечит их прекрасно. Феликс опять икнул и пробормотал себе под нос: — Все сегодня какие-то удивительно полезные... Агата усмехнулась. — А ты удивительно неблагодарный. Очень жаль, что даже в таком состоянии характер у тебя не отвалился. Кристин открыла ему пассажирскую дверь. — Садись. Феликс посмотрел на машину с таким выражением, будто она требовала от него слишком сложного нравственного выбора. — Я могу и сам дойти... — Куда? Он помолчал. — Вот именно, - сказала Кристин. Он подчинился без спора. Это всё ещё пугало её больше, чем если бы он ругался. Сел тяжело, неловко, будто на секунду забыл, как вообще складываются ноги в автомобиле. Кристин застегнула на нём ремень сама. Он даже не оттолкнул её руку. Только смотрел в сторону, на мокрый асфальт под навесом, и дышал слишком ровно для человека, который на самом деле держался на последней нитке. Когда она закрыла дверь, Агата окликнула тихо: — Кристин. Та обернулась. Агата уже не улыбалась. — Он сейчас не то чтобы пьяный, - сказала она. - Он просто держится за алкоголь как за костыль. Не перепутай одно с другим. Кристин кивнула. — Не перепутаю. — Вот и хорошо. И... - Агата скользнула взглядом по сидящему в машине Феликсу. - Просто позаботься о нем, ладно? Кристин ничего не ответила. Просто кивнула ещё раз, села за руль и захлопнула дверь. Двигатель завёлся сразу. Несколько секунд они ехали молча, пока по радио играла песня "The Pessimistic Character". Как-будто судьба нарочно включила самую грустную песню, которую только вообще можно было пустить по магнитоле. Дождь шёл густо, дворники ходили по стеклу резко и нервно, будто тоже куда-то торопились. Феликс сидел, откинув голову на подголовник, и смотрел в окно. На лице у него отражались уличные огни - то синие, то жёлтые, то красные. Каждый раз на долю секунды казалось, что он вот-вот что-то скажет. Но он молчал. Кристин выехала с проезда на основную улицу, перестроилась и только тогда спросила: — Тебе холодно? — Нет... Пауза. Потом он добавил: — Наверное. — Это "да" или "нет"? Он чуть повернул голову к ней. — Это "я не знаю". — Хорошо, - сказала Кристин. - Тогда считай, что тебе холодно. Она одной рукой нащупала на заднем сиденье плед, не глядя бросила ему на колени. Он уставился на него так, будто не понял, откуда в машине вообще взялась ткань. — Что это? — Плед, Феликс. — Спасибо. Я...видимо, совсем потерял хватку. Сам бы не догадался... — Твоё чувство юмора ещё живо. — Очень жаль. Он не укрылся сразу. Подержал плед в руках, смял, потом всё-таки набросил на ноги. Пальцы у него дрожали - уже не крупно, а той мелкой, бесконечной дрожью, которая обычно начинается не от холода, а от того, что тело просто больше не выдерживает напряжение. Кристин смотрела на дорогу. — Тебе надо было дать мне умыть тебя там. — Нет...только не это... — Почему? Он закрыл глаза. — Перестань делать вид, что тебе на меня не похуй...пожалуйста. Сейчас я... - снова донесся маленький "ик" из его рта. - ...точно не заслужил того, кто бы обо мне позаботился... Кристин выдержала паузу. — Ты весь в крови, чудак... — Я знаю... — Ты сидел на полу в борделе и не хотел подниматься. Он открыл глаза и посмотрел на неё в профиль. — А вот это уже звучит так, будто ты собираешь материал для будущего шантажа. — Это звучит так, будто я пытаюсь не дать тебе снова спрятаться за сарказм. Он отвёл взгляд первым. — Поздно... Дождь усилился. На перекрёстке они встали на красный. В свете светофора его лицо стало ещё серее. Кристин заговорила снова, уже мягче: — У тебя где-нибудь болит? — Вопрос...очень широкий. — Не умничай. Он помолчал. — Нет. То есть да. То есть... - он шумно выдохнул. - Крис, я не знаю. У меня такое чувство, будто меня изнутри молотком пиздили. Не в одном месте, а...прямо вот везде. Ей пришлось крепче сжать руль, чтобы не повернуться к нему сразу. — Голова? — И голова. - кивнул он. — Живот? — И живот... — Руки? — Руки тоже. Душа особенно, если тебе так нравится это слово... Свет переключился. Машина двинулась дальше. На следующем квартале он вдруг спросил: — Ты позвонишь ему? Она поняла не сразу. — Кому? — Своему коллеге... Вот теперь стало совсем тихо. — Да, - ответила она. - Придётся. — Соврёшь? — ...нам обоим будет плохо, если я скажу правду. Он коротко кивнул, будто и тут заранее всё понял. — Правильно... — Я все равно в этом...не уверена. — А я уверен. - Он снова уставился в окно. - Сейчас он слишком... - Феликс запнулся, подбирая слово, и так и не подобрал. - Он не нужен мне в одной комнате. Не сегодня. — Он переживает за тебя. Феликс усмехнулся. Пусто. — Нет. Он переживает за тебя. Я сейчас просто как осложнение...ебучая опухоль, которую надо вырезать, пока не поздно... Кристин ничего не сказала. Он подождал секунду и, не услышав возражения, добавил: — Вот видишь. И больше уже не спорил.

***

Дом, где жила Кристин, стоял на тихой улице в паре кварталов от воды. Не роскошный, не бедный, не новый и не совсем старый - такой, в каком легко затеряться человеку, который ценит порядок больше, чем эффектность. Кирпичный фасад, узкий подъезд, чёрные металлические перила, одно дерево у входа, сейчас мокрое и почти чёрное от дождя. Когда машина остановилась, Феликс не шевельнулся сразу. Кристин заглушила мотор, повернулась к нему и только тогда увидела, что он почти задремал. Не по-настоящему. Скорее провалился в то вязкое состояние между явью и отключкой, в котором мозг уже не тянет держать оборону. — Феликс... Он вздрогнул. — М-м? — Приехали. Он посмотрел в лобовое стекло, потом на дом, потом на неё. — Ты серьёзно здесь живёшь? — Что не так с моим домом? — Ничего. Слишком... - он замолчал. - Слишком нормальный. — Потерпишь... Выбираться из машины ему пришлось почти с её помощью. На лестнице он один раз споткнулся, тихо выругался на собственные ноги и тут же, почти автоматически, сказал: — Прости. — Ещё раз извинишься - ударю, - сказала Кристин. — Вот это уже похоже на заботу. Подъезд встретил их тишиной, старым деревом, слабо пахнущим мылом и чьим-то ужином с верхнего этажа. Лампа под потолком горела тускло, но ровно. Кристин открыла дверь квартиры, пропустила его вперёд и только после этого закрыла за ними. Внутри было тепло. Узкий коридор с вешалкой и зеркалом. Небольшая гостиная с книжным шкафом, диваном, пледом, брошенным на спинку, парой ламп и журнальным столиком, на котором лежали газеты, пепельница и раскрытая книга. Дальше - кухонный проём, белые занавески, чайник, полка с чашками. Из спальни виднелась приоткрытая балконная дверь - стекло чуть подрагивало от ветра. В этой квартире было всё то, чего не было ни в "Винограде", ни в "Тропиках", ни даже в его собственной квартире: порядок, простота, вещи, выбранные не для впечатления, а для жизни. Даже запах здесь был другой - кофе, какое-то мыло, бумага, немного женских духов и дождь, который они притащили с собой на плечах и подошвах. Феликс остановился в центре гостиной и огляделся. — У тебя тут... — Что? Он пожал плечом. — …Уютно. — Какая щедрая характеристика. - она нежно улыбнулась ему. — Для меня это почти признание в любви к интерьеру. Кристин сняла с него пальто. Оно оказалось тяжелее, чем она думала. Не из-за ткани - из-за того, чем оно успело пропахнуть и пропитаться. Она повесила его в коридоре, потом повернулась к нему: — Садись. Феликс не двинулся. — Куда? — Куда угодно. Только не на пол, прошу тебя. Он усмехнулся. — Жаль. Это у меня сегодня лучше всего получается. — Феликс... Лишь секунда грозно-осуждающего взгляда хозяйки квартиры, после чего парень промямлил: — Да, понял. Он сел на край дивана в гостиной, потом, будто вдруг передумав быть здесь, сразу же встал снова. — Нет. — Что "нет"? — Не здесь. — Почему? Он посмотрел на неё мутно, но уже чуть живее. — Потому что если я сейчас сяду в гостиной, я буду как гость. А я, прости, сегодня не тяну на гостя. Вообще ни в каком доме. Она секунду смотрела на него, потом сказала: — Хорошо. Тогда иди в спальню. Он кивнул так, будто это решение избавило его от какой-то внутренней формальности. Пока он медленно шёл туда, она сняла трубку телефона в коридоре. Набрала номер. Феликс, уже стоявший у дверей спальни, обернулся на звук. Его лицо на секунду стало жёстче. Не агрессивным, а настороженным, как будто осуждал Кристин просто за то, что она решила взять трубку. — Это он? - спросил он. — Да...я тебе сказала идти в комнату. Терренс взял трубку быстро. — Да? Кристин опустила голос: — Я нашла его. На том конце сразу стало тихо. — В каком он состоянии? Она закрыла глаза на секунду. Потом соврала ровно настолько, насколько нужно. — В херовом, но хотя бы живой. В дрова, весь вечер пил как в последний раз. Я забрала его оттуда. Он поедет домой и отрубится, ничего умнее сегодня уже не придумает. Пауза. Слишком долгая. — Ты сейчас где? - спросил Терренс. — Уже у себя. Это было сказано спокойно. Слишком спокойно. Он услышал фальшь не в словах, а в том, как она аккуратно обошла всё остальное. — Крис... — Не сейчас, Терренс. — Ты соврала мне? Она посмотрела в сторону спальни. Феликс все еще стоял в дверях и, кажется, не слышал самих слов, только интонации. — Я сказала тебе главное. Он не на улице, и стрелять в кого-то не собирается. — Это не ответ. — Другого у меня сейчас нет. На том конце очень тихо выдохнули. — Он с тобой? Она ничего не ответила. Этого хватило. Терренс цыкнул, а после заговорил уже без злости. — Господи Боже... — Даже не думай... — Он хоть стоит на ногах? — Плохо, но старается выжить максимум из этого действия. — Понятно... Кристин сжала трубку крепче. — Я позвоню завтра. — Позвонишь. - Ещё пауза. - И, Крис? — Что? — Если станет хуже, или не дай бог он тронет тебя, звони мне сразу. — Хорошо... — Ты опять мне соврёшь? Она очень тихо ответила: — Возможно. Терренс коротко, почти беззвучно усмехнулся. — Ну конечно...Ладно, спокойной ночи... Связь оборвалась. Кристин медленно повесила трубку.

***

Когда она вошла в спальню, Феликс уже сидел на краю кровати. Неуклюже, сгорбившись, локтями на коленях. Рядом на тумбочке горела лампа с матовым стеклом, и мягкий свет делал комнату ещё тише. Здесь было меньше вещей, чем в гостиной. Шкаф, комод, кресло у балконной двери, кровать, покрывало, плед, книга с каким-то русским романом на тумбочке, пепельница с одной старой сигаретой, ну и стакан воды. Он поднял на неё глаза. — Я так понял, ты все... - он чуть остановился из-за того, что изнутри донесся урчащий звук, после чего Феликс прикрыл рот кулаком, чтобы не выпустить это наружу. - ...все таки соврала ему... — Да. — Из-за меня? — …да. Он кивнул. Медленно. Без торжества. — Не стоило. — Это не тебе решать, пьяница... — Вообще-то мне. Сегодня из-за меня уже и так... Он оборвал себя и провёл ладонью по лицу. Кристин подошла к комоду, достала чистое полотенце, потом принесла из ванной таз с водой. Поставила рядом. — Сними рубашку. Феликс посмотрел на неё так, будто это была не рубашка, а последний кусок достоинства, который ему ещё не успели вырвать. — Че...чего? Зачем? — Потому что ты весь в крови. — Я и без твоих комментариев заметил. — Тогда снимай. Он не пошевелился. — Не хочу... — Почему? — Потому что тогда ты увидишь всё это ещё лучше. — Блять, Феликс, я и так уже все прекрасно вижу. Либо снимай, либо я тебя за шкирку поведу в душ, где ты будешь уже без моей помощи справляться! Она не хотела на него кричать. Но его нытье уже не играло ему на руку, а начинало медленно раздражать его спасительницу, поэтому она позволила себе немного сорваться. Повисла тишина. Потом он всё-таки медленно потянулся к пуговицам. На третьей пальцы подвели, на четвёртой он выругался, а на пятой просто сдался и бросил руки вдоль бёдер. — Не могу... Кристин опустилась перед ним на колени. — Я сама, не переживай. Он смотрел, как она расстёгивает пуговицы, не поднимая глаз. Дышал слишком часто. Когда ткань отошла от плеч, стало видно синяк у рёбер, длинную ссадину по боку и ещё несколько тёмных следов, не свежих, а впитанных в кожу и усталость. Она сняла рубашку осторожно. Он один раз дёрнулся, когда ткань зацепила плечо, но даже не зашипел. Рубашка тяжело шлёпнулась на пол рядом с кроватью. Они оба на секунду уставились на неё. Слишком много крови для простой вещи. Кристин намочила полотенце и потянулась к его лицу. Феликс перехватил её запястье почти мгновенно. Не грубо, а, скорее, по привычке. Она подняла на него глаза. — Сейчас что? Он смотрел мимо неё, в стену. — Не надо так. — Как? — Как будто я... - он сглотнул. - …за те поступки...меня нельзя отмыть. Эта фраза прозвучала тихо, но очень чётко. Кристин медленно высвободила руку. — Я не пытаюсь тебя отмыть. Я пытаюсь убрать кровь с твоего лица, а ты мне мешаешь. Он молчал. Она опять повторила: — Феликс...я просто вытру тебе лицо. И всё. На этот раз он не мешал. Когда мокрая ткань коснулась скулы, он зажмурился. Не от боли. Скорее от самого факта, что кто-то прикасается к нему так спокойно, после всего. — Холодно? - спросила она. — Нет... Пауза. — Да. Она едва заметно кивнула, как будто это не было ни смешно, ни больно. — Ложись. — Я не усну. — А я и не прошу. Он посмотрел на неё с какой-то пьяной, измученной подозрительностью. — Тогда зачем? Она выпрямилась и села рядом на кровать. — Чтобы ты хоть перестал сидеть так, будто тебя сейчас будут судить ещё раз. Феликс уставился в пол. Потом, очень медленно, всё-таки лёг - поверх покрывала, боком, будто готов был в любую секунду снова сесть и уйти. Но не ушёл. Она села рядом, прислонившись спиной к изголовью. Он лежал, глядя в потолок. Прошла, наверное, минута. Может, две. Музыки здесь не было. Только дождь за балконом. И их дыхание. Потом он вдруг сказал: — Я её убил. Слова прозвучали так спокойно, что Кристин сперва даже не поняла, что они уже были сказаны. Она недоуменно повернула голову к нему, пытаясь понять, о ком он говорит. Потом...до нее дошло лишь одно единственное имя. Он лежал всё так же неподвижно, глядя вверх. — И его... - добавил он. - Тоже. Кристин не перебила. Не потому что не хотела., а потому что любая фраза сейчас была бы маленькой, жалкой и неуместной рядом с этой правдой. Феликс сглотнул. — Бруно пришёл к ней раньше меня. Я успел...но не успел. Всё... - он провёл ладонью по лицу, будто опять собрался рыдать. - Всё уже было кончено...кончено ещё до того, как я открыл дверь. Он говорил с паузами. Не потому что подбирал слова, а потому что каждое приходилось выдирать из себя. — Она схватила его пистолет, наставила на нас обоих. Он достал нож, а она сказала, что выстрелит. В меня тоже. И... - он резко выдохнул, как будто сам себе перекрыл горло изнутри. - И я понял, что дальше уже никто оттуда не выйдет. Или так. Или мы все трое там и ляжем. Всё. Комната стала очень тихой. Даже дождь за стеклом будто ушёл дальше. Кристин видела, как он закрыл глаза, а под ними снова начала проскакивать влага. — Я её туда притащил. Не Бруно, не Кейн. Я. Всем своим враньём, всеми этими "потом расскажу", "не лезь", "не спрашивай", "я всё контролирую". Я таскал к ней смерть по кускам, как мудак, который думает, что пока он улыбается и говорит как любит ее, этого не видно. Голос начал садиться. — А она смотрела на меня там... - он глухо сглотнул, затем также глухо всхлипнул. - Смотрела так...будто только в ту секунду наконец увидела, с кем вообще была всё это время. И хуже этого я, наверное, уже ничего не переживу. Кристин сидела не двигаясь. Он повернул голову к ней, попутно вытирая тыльной стороной ладони слезы, которые уже скатились к носу. — Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь. Она ответила не сразу. — А что ты хочешь услышать? — Не знаю. Что я мразь, что мне поделом, что так и должно было кончиться, что я сам это сделал, что ты больше не хочешь меня видеть. Любую хуйню, только не это... - он махнул рукой между ними. - …Не это молчание. Кристин посмотрела на него. — Я не скажу тебе то, что ты и так уже говоришь себе сам. Он уставился на неё. — Почему? — Потому что это бесполезно. Врешь сам себе, так еще и говоришь, чтобы я тоже тебе сказала неправду. — Нет, это очень даже полезно. — Нет. - Она покачала головой. - Сейчас ты не ищешь правду. Ты ищешь ещё один повод добить себя. И без меня справляешься прекрасно. Он молчал. Потом тихо сказал: — Ты не должна была меня забирать. — Поздно. — Нет, я серьёзно. После того, что я тебе сейчас сказал, ты должна была встать, открыть дверь и... не знаю. Позвонить кому надо, уйти, да хоть на обочину меня выбросить, когда...когда я в машине был. Хоть что-то сделать правильно. — А ты всё ещё думаешь, что "правильно" - это бросить тебя, когда ты уже развалился? Он резко повернулся к ней, насколько позволяла усталость. — Я думаю, что я это заслужил. Кристин ответила сразу: — А я думаю, что ты сейчас несёшь то, что легче всего нести. Наказание и блядское самобичевание. Всё, что угодно, лишь бы не прожить эту ночь живым. Он смотрел на неё несколько секунд. Потом выдохнул - долго, со злостью, с бессилием. — Ты меня раздражаешь. — Знаю... — Я серьёзно, Крис. — Наутро ты все равно ни шиша из этих слов не вспомнишь... На секунду ему будто стало почти смешно. Почти. Потом это снова умерло. — Я не знаю, что делать завтра, - сказал он вдруг. - Вообще. Ноль идей. Домой нельзя, к ним - нельзя. Назад - нельзя, а вперёд - тоже дорога хуй пойми куда. Я теперь даже не человек между двумя мирами. Я просто обломок, который и туда не положить, и сюда не пристроить Кристин опустила взгляд на свои руки. Потом тихо сказала: — Тогда не думай про завтра. — Очень дельный совет. — Я серьёзно. — А я тоже. Что мне делать, Крис? Считать до ста? Смотреть в потолок? Пить воду маленькими глотками и притворяться, что это всё как-нибудь само пройдёт? — Нет... — А что тогда? Она повернулась к нему всем корпусом. — Дожить до утра. Он уставился на неё. — И всё? — Для начала - да. Дожить, и при этом окончательно не превратиться в...даже не знаю, на ум ничего мягкого не приходит... — Ты прямо...гений тактики. — Другого у тебя сейчас нет. Эта фраза попала точно. Он закрыл глаза ладонью. — Господи... — Прекрати... — А я и не начинаю. Я просто... - он тяжело сглотнул. - Я просто не понимаю, почему ты всё ещё здесь...после этого всего. Ты...ты знаешь теперь обо мне такое, от чего я сам себе в висок выстрелить хочу...ну почему именно ты? Она ответила тихо: — Потому что ты сейчас один. Он убрал руку с лица. Посмотрел на неё - долго, больно, без всякой защиты. — Это плохая причина...очень-очень. — А других у меня сейчас и нет. Он вдруг сел, резко, будто лежать стало невыносимо. Кровать качнулась. Он упёрся локтями в колени, сжал ладонями лицо и заговорил уже не ей - себе, полу, воздуху, кому угодно. — Я не должен был туда ехать. Не должен был её вытаскивать, не должен был вообще... - он резко оборвал себя. - Нет-нет-нет, не так. Я должен был раньше всё закончить. Гораздо раньше, пока ещё можно было кого-то не утянуть за собой. Просто расстаться с ней... Кристин очень медленно протянула руку и положила ладонь ему между лопаток. Он вздрогнул, но не отстранился. — Феликс... Он молчал. — Посмотри на меня. — Не хочу... — Почему? — Потому что ты сейчас скажешь что-то нормальное, а я... - он хрипло засмеялся, и смех тут же сорвался. - А я, по-моему, уже не вынесу ничего нормального. Кристин обошла кровать и села перед ним на корточки, почти так же, как там, в "Тропиках". Он поднял голову. Глаза были мокрые. Уже без всякой попытки спрятать это. — Послушай меня, - сказала она. - Я не собираюсь сейчас рассказывать тебе, что всё будет хорошо. Не будет. Я не собираюсь врать тебе, что это можно просто пережить и проснуться другим человеком. Нельзя. Но я и не собираюсь оставлять тебя одного с этим сегодня, вот и всё. То...что случилось - ужасно, но... Феликс смотрел на неё так, будто каждое слово входило с болью. Потом очень тихо спросил: — Почему? Она не отвела взгляд. — Потому что мне не всё равно. В комнате стало так тихо, что она сама услышала собственный пульс. Он моргнул раз. Другой. И на третьем будто окончательно понял, что не ослышался. — Не говори такого мне сейчас...потому что я сейчас... - он запнулся и сжал челюсть так, что на виске дёрнулась жилка. - Я сейчас вообще не тот человек, которому это надо говорить... — А кому тогда? Он сглотнул. — Кому угодно, только не тому, кто только что... Он оборвал себя так резко, будто сам себе врезал. Кристин не дожала фразу, просто сидела напротив и ждала. Феликс смотрел на неё ещё секунду, две, три. Потом голос у него совсем сел. — Крис. — Да. — Я не знаю, что во мне ещё осталось. Она ответила без паузы: — Сделаем по-умному: я посижу рядом, пока ты сам не поймёшь... Он закрыл глаза. И в следующую секунду у него наконец по-настоящему дрогнули плечи. Не пьяно. Не театрально. Животной, тихой судорогой человека, который уже слишком долго не позволял себе рухнуть. — Я не хотел, - выдохнул он. - Я правда не хотел. Кристин поднялась на кровать и села рядом. Он уткнулся лбом ей в плечо так, будто этого движения не планировал даже за секунду до него. Просто тело нашло единственную точку, где можно было ещё хоть как-то удержаться. Она обняла его не сразу. Очень осторожно, сначала только одной рукой, потом крепче. Он дрожал. — Тише...тише...все будет...хорошо, - тихо сказала она, понимая, что стала противоречить сама себе. Но ей самой хотелось верить, что человек перед ней...выкарабкается. — Нихуя не будет... - выдохнул он ей в ткань деловой рубашки. И впервые за весь вечер это прозвучало по-настоящему живо. Она почти улыбнулась сквозь боль. — Да. Знаю. Они сидели так какое-то время. Минуту. Или десять. В такие моменты время всегда теряет форму. Потом Феликс чуть отстранился, всё ещё близко, всё ещё держась за неё глазами так, будто без этого снова провалится туда, откуда она его только что вытащила. Он посмотрел на неё. И на этот раз не нашёл, чем огрызнуться. Просто тихо, почти с усталой обречённостью сказал: — Какая же ты... — Какая? Он провёл ладонью по ее лицу. — Очень опасная для моей нервной системы. — У тебя там уже нечему представлять опасность... — Это неправда. Там ещё бегает один маленький клон меня и орёт, что мы все умрём... На этот раз она всё-таки улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Он увидел это и замер. Потом так же тихо сказал: — Не делай так. Не улыбайся мне сейчас. — Почему? Он опустил взгляд на её губы, потом тут же отвёл. — Потому что я и так еле держусь... Вот тут воздух в комнате изменился уже окончательно. Не резко, не как удар. Как медленно натянутая струна, которая и так была между ними слишком долго. — Феликс...хватит этого. Прошу, давай хотя бы на миг попытаешься отвлечься от...твоего поступка... — Ты...скажи, честно мне ответь... Его слова начали путаться одновременно и от алкоголя, который все никак не хотел выветриваться, и от собственной нервозности, потому что он откровенно говорил с девушкой, которая вытянула его с самого дна. Вопрос висел в воздухе уже очень долго, пока он изливал душу, поэтому он наконец-то спросил: — Тебе...правда на меня не наплевать? Кристин посмотрела ему прямо в глаза. Ответ пришел автоматически...самый искренний, который она могла ему дать... — Я уже сказала как к тебе отношусь... Он смотрел на нее. Стуки обоих сердец уже начали превышать допустимую норму спокойствия, отчего оба начали дышать практически в унисон. Феликс еще секунды четыре смотрел на Кристин, после чего, все так же неуклюже, пододвинулся к ее лицу ближе. В паре сантиметров от лица она тихо остановила его собственной ладонью, коснувшись его губ. — Феликс...не делай того, о чём потом будешь жалеть... И вот после этой фразы он поднял на неё глаза уже совсем другим взглядом. Не пьяным, не потерянным...страшно честным. — В своей жизни, - сказал Феликс так тихо, что ей пришлось почти задержать дыхание, чтобы не пропустить ни слова, - я не пожалел только об одном поступке...о том, что в тот день я взял от тебя трубку... После этого молчание стало уже невыносимым. Их разделяло меньше ладони. Дождь за балконом всё ещё шёл. Кристин смотрела на него, не двигаясь, будто понимала: сейчас можно или спасти, или окончательно утонуть вместе, и в обоих вариантах дороги назад уже не будет. Феликс потянулся к ней не резко. Почти вопросом. И в этом движении было столько усталости, вины, тоски и голода по живому, что отказ в эту секунду тоже был бы насилием. Когда он поцеловал её, это вышло совсем не так, как у нормальных людей бывает в нормальные ночи. Как человек, который после долгого падения наконец нащупал что-то тёплое и живое и испугался отпустить. Кристин ответила не сразу. На долю секунды позже. Но когда ответила, уже не отстранялась. И в этом поцелуе не было ни легкомыслия, ни забвения. Только две очень уставшие души, которые слишком долго шли к краю разными дорогами и вдруг встретились на самом краю одновременно. Феликс отстранился первым. На какой-то один дюйм. Просто чтобы посмотреть на неё и убедиться, что это не очередной сбой нетрезвой головы. — Скажи мне сейчас "нет"... - прошептал он, - скажи, и я остановлюсь... Кристин смотрела на него долго. Потом так же тихо ответила: — Не хочу. Он выдохнул - не с облегчением, а так, будто всё это время держал внутри воздух и только сейчас вспомнил, что можно его выпустить. Она коснулась его лица первой. Очень осторожно, как будто он всё ещё мог рассыпаться от одного неверного движения. Провела пальцами по щеке, где уже почти не осталось крови, по виску, по линии челюсти. Он на секунду прикрыл глаза от этого прикосновения, и в нём снова мелькнуло то страшное, сломанное доверие, которое бывает только у людей, переживших слишком много боли за слишком короткое время. — Перестань дрожать, - сказала она. — Я стараюсь делать это мужественно. — Плохо выходит, если честно... — Всё сегодня получается плохо. Она почти улыбнулась снова. Он увидел это и вдруг сам едва заметно качнул головой. — Господи... - выдохнул он. - Ты же понимаешь, что мне сейчас невыносимо даже от того, что ты просто рядом? — Понимаю... — И всё равно не уходишь. — Даже не подумаю... Он смотрел на неё ещё секунду, потом снова поцеловал - уже не как вопрос, а как признание, которое слишком долго не пускали наружу. На этот раз в поцелуе было меньше страха и больше голода. Не телесного даже. Голода по тому, чтобы хоть кто-то прикасался к нему не из расчёта, не из власти, не из привычки, а просто потому, что хочет. Кристин потянулась к выключателю у изголовья, но не выключила лампу до конца - только убавила свет. Комната стала ещё тише, ещё мягче. За балконом дождь бил по перилам и стеклу, а здесь всё сужалось до дыхания, рук, мокрых ресниц, чужой усталости и того редкого, почти невозможного момента, когда два человека наконец перестают отступать друг от друга. Он целовал её так, будто не знал, как долго ему ещё позволено быть рядом. Она отвечала так, будто устала быть сильной в одиночку. Никакой спешки в этом не было. Никакой красивой похоти. Они раздевали друг друга медленно, почти неловко, не от игры, а от того, что оба слишком много чувствовали в одну и ту же секунду. Каждый жест был не про соблазнение, а про доверие. Про попытку добраться до живого под всеми слоями боли, усталости, крови и чужих смертей. Когда она стянула с себя рубашку и осталась перед ним только в одном белье, Феликс на секунду замер, будто ему опять нужно было заново поверить в происходящее. — Не смотри так, - тихо сказала Кристин. — А как мне смотреть? — Не как на чудо...я, знаешь ли, тоже смущаться умею... Он коротко, безрадостно улыбнулся. — Поздновато запрещать... Она подошла ближе и сама расстегнула ему брюки, потому что пальцы у него всё ещё дрожали. Он перехватил её руку и на мгновение прижал к губам, не произнеся ни слова. В этом было столько благодарности, что у неё снова сжалось сердце - почти до боли. Он держал её так, будто если отпустит, снова провалится туда, откуда она его вытащила. Она тянулась к нему так, будто это был единственный способ не дать этой ночи окончательно сломать их обоих...

***

Близость между ними вышла тихой. Почти осторожной. Не про страсть, которая хочет себя показать, а про отчаянную жажду почувствовать, что под кожей ещё осталось хоть что-то живое. Иногда он замирал в эйфории, будто боль или память вдруг опять хватали его изнутри, и тогда Кристин просто гладила его по щеке или по затылку, и он дышал глубже, возвращаясь обратно к ее телу. Никто из них не произнёс красивых слов. Никто не обещал, что теперь всё изменится. Но в том, как он утыкался лбом ей в плечо, как она прижимала его к себе, как оба цеплялись друг за друга в этой темноте, было больше правды, чем в половине их прежних разговоров. Когда всё закончилось, они ещё долго не двигались. Феликс лежал, тяжело дыша, уткнувшись лицом ей в шею. На какое-то время он снова стал совсем тихим. Не страшно тихим, как раньше, просто выгоревшим до остаточного тепла. Кристин гладила его по спине медленно, почти механически, потому что сама тоже уже едва держалась на нерве. Через какое-то время он очень тихо сказал: — Прости... Она закрыла глаза. — За что именно? У тебя сегодня длинный список... — За это тоже. — Не надо... Он чуть отстранился, чтобы увидеть её лицо. — Я серьёзно. — И я серьёзно. Не надо сейчас всё превращать в вину, только не сейчас... Он смотрел на неё долго. Потом кивнул и снова лег рядом, ближе, так, что их плечи и бёдра соприкоснулись целиком, без остатка. Комната была почти тёмной. Только слабый свет от лампы у стены и редкие вспышки фар с улицы скользили по потолку. — Ты жалеешь? - спросил он спустя какое-то время. Кристин помолчала с секунду, думая над своим ответом. Потом повернула голову к нему. — А ты? Феликс помолчал. — Сама же видела... Она коснулась его руки в темноте, нащупала пальцы и переплела со своими. — Тогда и я нет. Он закрыл глаза. Дождь продолжал идти. Где-то в городе Карло всё ещё был жив. Пирс всё ещё дышал. "Виноград" всё ещё стоял. Терренс, вероятно, сидел над своими бумагами и ненавидел всё сразу. Мир снаружи никуда не делся. Никакая из их бед не исчезла только потому, что они на несколько часов нашли друг друга в темноте. Но прямо сейчас, в этой комнате, этого было достаточно. Не для счастья, для передышки. Для отдыха от всего пиздеца, что их обоих окружал в последние недели. Феликс поднёс её руку к губам и очень тихо, почти уже на грани сна, произнёс: — Спасибо... Кристин посмотрела в потолок. — Поспи. — Я...я боюсь. — Чего? Он ответил не сразу. — Что проснусь...а тебя не будет рядом... Она крепче сжала его пальцы. — Тогда я буду здесь. Эти слова наконец сделали с ним то, что не сделали ни виски, ни усталость, ни литры пролитых слёз. Он уснул почти сразу, а Кристин ещё долго не спала. Лежала рядом, слушала его дыхание, дождь за окном и собственное сердце, которое всё никак не хотело биться ровно...

но с ним в обнимку к утру и она провалилась в сновидение...