Глава 23. Смысл слова "правда".

В федеральных кабинетах всегда пахло одинаково. Кофе, ковровой пылью, бумагой, машинным маслом от старых лифтов, чужим табаком, который здесь уже не курили открыто, но так и не смогли вытравить из мебели, и ещё чем-то сухим, выхолощенным, почти безжизненным. Запахом мест, где люди учатся говорить о крови так, будто это статистика, о городе - так, будто он состоит не из живых кварталов, а из таблиц, и о чужой смерти - так, будто её можно подшить в папку и оставить до понедельника. Терренс терпеть не мог такие комнаты. Но сегодняшняя была именно такой. Большая переговорная на четвёртом этаже нью-йоркского представительства ЦРУ, с длинным столом, графином воды, пепельницами, которыми официально уже не пользовались, флагом у стены, скучными лампами под потолком и окнами на серое утро, где внизу по улице шли люди, понятия не имея, что наверху сейчас будут обсуждать, как именно мафия "вредит общественной ткани города". Когда Терренс вошёл, все уже сидели на местах. У торца стола - его начальник по линии оперативной координации Брюс Хейл, сухой, седой, с лицом человека, который давно понял всё про государство, но решил, что жить с этим проще молча. Справа от него - Моррис Флинн, аналитик, моложе, нервнее и пока ещё недостаточно битый жизнью, чтобы прятать раздражение за вежливостью. Напротив них - тот самый политический гость. Говард Пирс. Чистый костюм, чистый подбородок, чистые манжеты, и то выражение лица, с которым мужчины вроде него произносят слово "порядок", прекрасно зная, сколько грязи нужно спрятать, чтобы оно звучало убедительно. Пирс поднял глаза первым и вежливо кивнул. — Мистер Дэвис. — Мистер Пирс, - ответил Терренс так же ровно и сел, не спрашивая разрешения. Он положил сигареты на стол, но пока не доставал. Не хотел с первой минуты выглядеть человеком, который уже заранее пришёл сюда с плохим характером. В последнее время ему приходилось очень часто напоминать себе одну простую вещь: если знаешь, что перед тобой сидит та еще сволочь, это ещё не значит, что надо немедленно показывать зубы. Иногда полезнее просто смотреть, как она сама себя выдаёт... Хейл переплёл пальцы. — Спасибо, что все собрались. Постараемся коротко. Мистер Пирс любезно согласился приехать к нам как представитель городского политического блока. Ситуация в городе продолжает ухудшаться, и нам важно сверить позиции, прежде чем каждый окончательно уйдёт в свою башню. Флинн открыл папку. — Общая картина вам известна, - сказал он. - Конфликт между Чиккони и Астори давно вышел за рамки обычной криминальной конкуренции. Идёт давление на портовые линии, на подрядчиков, на мелкий бизнес, на свидетелей, на транспортные коридоры. Уличное насилие перестало быть локальным, а наше полицейское управление нервничает. Городская администрация тем более нервничает, иначе бы мистера Пирса тут не было. Если всё продолжится в таком темпе, к осени половина юга Манхэттена будет жить в режиме постоянной паники. Пирс кивнул с тем видом, с каким хороший преподаватель подтверждает, что студент правильно пересказал тему. — Именно поэтому я и здесь, - сказал он. - Когда город начинает захлёбываться в уличной войне, это уже не вопрос одной только полиции или прокуратуры. Это вопрос муниципального порядка, делового климата, общественного доверия. Люди должны понимать, что Нью-Йорк всё ещё управляем, а не брошен на растерзание двум стареющим преступным династиям. Терренс очень медленно провёл большим пальцем по ребру стола и промолчал. Пирс продолжил: — Чиккони и Астори сейчас опасны не только как носители насилия, но и как символы разложения. Моя позиция была высказана еще на недавнем процессе против второго: обвиняйте их только в тех вещах, которые к ним относятся - преступность и перемывание костей ради собственной выгоды, но не в связях с иностранными недоброжелателями и прочих подобных действиях. Каждая новая стрельба, каждый сорванный груз, каждый запуганный поставщик - это не просто преступление, это удар по ощущению того, что в городе ещё действуют правила. А если этого ощущения не останется, мы получим не отдельные криминальные эпизоды, а полноценную атмосферу гражданской гнили. Хейл спросил: — Ваше практическое предложение? — Простите за прямоту, господа, но в таких ситуациях очень опасно, когда отдельные люди внутри федеральных служб начинают смотреть на кризис как на личную войну. Это порождает спешку, дублирование, неверные приоритеты и, в конечном счёте, ещё больше хаоса. На слове "отдельные" его взгляд едва заметно скользнул в сторону Терренса. Так быстро, что формально это можно было списать на случайность. Терренс заметил. — И под "хаосом", - спросил он спокойно, - вы имеете в виду только стрельбу? Или, скажем, ещё и те странные совпадения, из-за которых одна семья вдруг начала расти так, будто ей кто-то очень вовремя раздвигал стены? Флинн сразу поднял голову. Хейл даже не повернулся, но Терренс знал его достаточно, чтобы понимать: тот сейчас слушает особенно внимательно. Пирс не улыбнулся, но голос у него остался всё таким же мягким. — Я имею в виду ровно то, что сказал. Когда ситуация и так перегрета, очень легко поддаться соблазну сложных объяснений. Заговоры, вторые этажи, тайные архитекторы войны...это всё звучит красиво, для желтой прессы тем более. Но чаще всего под красивыми схемами лежат самые банальные вещи: жадность, рэкет, плохой самоконтроль и слишком много оружия у людей, которым его давно не стоило бы доверять. — Бывает, - согласился Терренс. — Бывает, - кивнул Пирс. - Именно поэтому особенно важно не позволять личным подозрениям подменять собой анализ. Терренс взял сигарету, сунул в рот, щёлкнул зажигалкой и, только выпустив дым, сказал: — Никто здесь, надеюсь, не собирается подменять анализ чем-то настолько вульгарным. Но и принимать за чистую монету версию, где всё сводится к двум этническим толпам с дурным нравом, я бы тоже не стал. Хейл посмотрел на него. — Терренс… — Я вежлив, - ответил тот. - и хочу не выносить из списка объяснений "что за чертовщина происходит в городе" и то, что я хочу сказать вам. Пирс чуть повернул голову в его сторону. — Вы хотите сказать что-то конкретное, мистер Дэвис? — Пока - нет. Пока я хочу только напомнить, что очень многие неприятные истории начинались с того, что слишком приличные люди слишком рано успокаивали себя словом "банально". В комнате повисла короткая, рабочая тишина. Пирс выдержал её без раздражения. В этом и была его самая неприятная черта: он не рвался в словесную драку, не защищался слишком ярко. Он всё время держал себя так, будто стоит на один уровень выше общего тона и любезно позволяет остальным нервничать. — Мне кажется, - сказал он уже чуть медленнее, - что городу сейчас меньше всего нужна борьба между теориями. Ему нужны предсказуемость и дисциплина. Если федеральные службы начнут влезать в каждый слух, в каждое недоказанное звено, если отдельные оперативники станут строить собственные войны внутри общей, мы только ускорим распад. А у Нью-Йорка, боюсь, и так не бесконечный запас прочности. Терренс кивнул. — С этим сложно спорить. Флинн явно чуть расслабился, решив, что острый угол миновали. Пирс тоже чуть отпустил плечи. Хейл спросил: — Ваш взгляд на сами семьи? Пирс ответил сразу: — Чиккони опасны своей старой школой. Это дом, который привык отвечать на удар немедленно и, если надо, показательно. Там слишком многое держится на инстинкте чести и слишком мало - на понимании пределов. Если у Сальваторе Чиккони окончательно кончится терпение, он потащит за собой полгорода только ради того, чтобы не выглядеть слабым. — А Астори? - спросил Флинн. — Астори опасны иначе. Там меньше традиции и больше аппетита. Они быстрее, подвижнее. Гораздо охотнее используют любую трещину в структуре города, не задавая лишних моральных вопросов. Если Чиккони ещё иногда думают категориями дома и фамилии, то у Астори всё проще: рост, выгода, захват, демонстрация силы. Такие люди очень быстро перестают видеть разницу между городом и добычей. Терренс слушал и чувствовал под кожей почти физическое раздражение. Эта мразь говорила слишком точно, даже учитывая то, что с одной из этих семей он связан очень тесно. Он, впрочем, ничем этого не выдал. Только спросил: — И всё это, по-вашему, решается дисциплиной? — Частично, - ответил Пирс. - Остальное решается тем, что взрослые люди в комнате не поддаются соблазну действовать по обиде или азарту. Терренс посмотрел на него поверх дыма. — Полезное замечание. Пирс кивнул. — Я всегда стараюсь быть полезным городу. Именно на таких фразах Терренсу всегда сильнее всего хотелось ударить людей вроде него тяжёлым предметом. Но он только потёр большим пальцем подбородок и ничего не сказал. Дальше разговор пошёл уже суше: про портовые маршруты, районы риска, общественный фон, прессу, подрядчиков, реакцию муниципалитета, возможные последствия нового витка насилия. Пирс отвечал гладко, уверенно, слишком собранно для человека, который якобы смотрел на всё это исключительно сверху. Терренс дважды задал уточняющие вопросы. Один - про отменённые проверки на портовых складах в июне. Второй - про "избыточную политическую деликатность" в делах, где уже давно пахнет не просто криминалом. Пирс оба раза ответил спокойно. Настолько спокойно, что этим и выдал себя сильнее, чем любым раздражением. Через полчаса встречу свернули. Пирс встал первым. — Благодарю за время, господа. Надеюсь, мы все понимаем: в ближайшие недели Нью-Йорк будет особенно нуждаться не в громких жестах, а в выдержке. Если у кого-то из вас появятся не слухи, а подтверждённые данные о внешнем подпитывании этих людей, действовать придётся быстро и без шума. До тех пор я бы советовал не раздувать версий там, где городу и без того хватает огня. Он пожал руку Хейлу, потом Флинну. До Терренса очередь тоже дошла. Пауза перед рукопожатием была почти незаметной, но оба её ощутили. Потом Терренс всё-таки пожал ему руку. — Рад был составить о вас собственное впечатление, - сказал Пирс. — Надеюсь, оно вам не сильно помогло, - ответил Терренс. Пирс едва заметно усмехнулся. — Посмотрим... И ушёл. Флинн первым шумно выдохнул. — Что это, блять, сейчас было? Хейл даже не посмотрел на него. Он смотрел на Терренса. — Ты держался лучше, чем я ожидал, - сказал он. — Стараюсь расти. — Не ерничай. - Хейл снял очки, потер переносицу, потом добавил уже жёстче: - А теперь говори нормально. Ты весь разговор сидел с лицом человека, который знает о госте больше, чем положено по протоколу. Терренс затушил сигарету и сразу закурил следующую. — Этот урод мне не нравится. Флинн почти фыркнул. — Это очень серьёзный аналитический вывод. — Я не закончил. - Терренс выпустил дым и посмотрел на начальника. - Он слишком гладкий, Брюс. Слишком вовремя говорит про дисциплину, слишком ловко уводит всё в "не поддавайтесь азарту", слишком хорошо знает, где у города болит. Сначала говорит, чтобы мы не обращали внимание на слухи про русских, но все равно "были начеку" и наблюдали за действиями семей. Он либо сам не знает, чего хочет от нас, либо…я просто ума не приложу. Хейл молчал. — У меня на него пока нет того, что можно класть в папку как железо, - продолжил Терренс. - Но есть очень плохое чувство. А я, к сожалению, давно научился его уважать. Флинн покачал головой. — Плохое чувство не проходит в суде. — А гладкие мудаки вроде него отлично проходят, - отрезал Терренс. Хейл поднял ладонь, пресёк продолжение и спросил уже совсем тихо: — Насколько ты уверен, что если копнёшь глубже, не упрёшься не просто в Пирса? Терренс посмотрел на него и не ответил сразу. Потом сказал: — Достаточно, чтобы мне сегодня хотелось выпить. И достаточно мало, чтобы я пока не называл это вслух. Хейл на секунду опустил взгляд в стол. — Тогда не лезь на него пустыми руками, - сказал он наконец. - Если ты прав - он опаснее, чем выглядит. Если не прав - ты устроишь себе очень громкую и очень короткую карьеру. Терренс кивнул. — Понял. Но по лицу его было ясно: понял он ровно одно - ждать уже становится всё труднее.

***

Пирс попросил водителя остановить машину через два квартала. Вышел, зашёл в телефонную будку на углу и, прикрыв за собой дверь, набрал номер по памяти. Сняли быстро. — Да. — Это я, - сказал Пирс. — Слушаю, Говард… — Дэвис. За ним смотреть внимательнее. На том конце повисла короткая пауза. — Насколько внимательнее? Пирс провёл пальцем по металлической полке аппарата. — Без тупости. Мне нужны его встречи, его бумаги, всё, что выходит за рабочую линию. Думаю, когда он узнает о "пропаже" Шелдона, то начнет уже без стеснения смотреть на меня как на преступника. — Понял… — Его коллегу-женщину тоже не упускайте из виду. — Уэствуд? — Да. — …А Дэвис уже что-то знает? — Он уже что-то нюхает. В его случае это даже хуже. Он не из тех, кто бросает след, если один раз почуял вонь. — Я понял. — Если полезет в портовые отмены, старые журналы, городские фонды, театральные комиссии или в любые другие документы по культурным площадкам, к которым я имею отношение - сообщать сразу. Он уже додумался взять во внимание июньские копошения в Джерси перед прибытием "Венеции", поэтому все еще опаснее, чем я думал. — Будет сделано. Пирс помолчал секунду. — И не трогать его без команды. Пока. Если его сейчас спугнуть, он начнёт думать быстрее. — Да, сэр. Пирс повесил трубку, постоял в будке ещё пару секунд, потом вышел обратно на улицу уже с тем же безупречным лицом, с каким сидел за федеральным столом. Только внутри него теперь не осталось и следа утренней любезности.

***

Вечером они поехали туда, куда и захотели после допроса адвоката. Феликс вёл машину сам, держа руль крепко, но без резких движений. Авель сидел рядом, локтем в окно, и смотрел на чёрный город так, будто давно уже перестал искать в нём красоту и теперь отмечал только полезные вещи: где повернуть, где затормозить, где можно переждать, а где тебя скорее всего пристрелят. В салоне пахло табаком, сырым сукном и ещё совсем свежо - порохом. Работа закончилась еще днем, поэтому вторая половина дня прошла словно в тумане для обоих мужчин. Однако стоило признать, что допрос Шелдона прошел интереснее, чем они думали. Феликс свернул к воде. — Надеюсь, ты не везёшь меня в какой-нибудь притон, где виски по вкусу как керосин, - сказал он, не глядя на Авеля. — Нет, - ответил тот. - Туда я бы повёз Чада. Для тебя есть место поприличнее. Присмотрел его еще в сороковые, настолько древнее место, но не теряет вкусноты тамошних напитков. Марко начал показывать пальцем через окно. — Прямо, потом направо. Там бар у воды с дохлой вывеской. Значит, почти приехали. И вправду, проехав еще минут пять по маршруту мафиози постарше, они остановились у бара, втиснутого между рыбным складом и мастерской. Феликс заглушил мотор, но выходить не спешил. За лобовым стеклом была чёрная вода, огни порта и тот ветер, который всегда дул с набережной так, будто специально хотел напомнить человеку о его полной незначительности. — Ну? - спросил Авель. - Ты там собрался дремать или идём наконец? — Идём-идём, - сказал Феликс. Внутри было почти пусто. Старый джаз шипел из радиоприёмника, пахло виски, солью, мокрой древесиной и жареной рыбой. Бармен увидел Авеля, кивнул и без лишних слов поставил на стол бутылку и два тяжёлых стакана. Феликс сел у окна. — Люблю такие места, - сказал он. - Тут хотя бы не делают вид, что тебе рады. — Высшая форма уважения, - согласился Авель. - Когда тебе не улыбаются и не спрашивают, как дела. Первый стакан ушёл быстро. Потом второй. Несколько минут они просто сидели молча, слушая воду за окном и джаз, который лениво тянулся из глубины бара. Феликс покрутил стакан в пальцах. — Ты ведь не просто так потащил меня сюда, так ведь? — Конечно не просто так. Я не настолько тебя люблю, чтобы проводить с тобой лишний вечер по доброй воле. — Обидно вообще-то. — Переживёшь. Он налил ещё. — Начнём с простого. Ты хотел давно спросить, какого чёрта я сначала ушёл от Кейна, потом сидел рядом с Карло, а потом вернулся обратно, будто всё это часть какого-то умного плана. Так? Феликс усмехнулся. — Вообще-то да. — Ну вот, значит, слушай… - Марко откашлялся, после чего начал рассказ. - От Сальваторе я ушёл не потому, что внезапно стал святым, и уж тем более не потому, что мафия вдруг начала казаться мне плохой работой. Я ушёл потому, что понял одну вещь: этот старик всё меньше держит дом и всё больше держит всех за горло. Пока мир шёл по его линии, это называлось силой. Потом стало видно, что это уже просто жадность до контроля. Ему было мало быть главным. Ему надо было, чтобы без него не дышало вообще ничего. Как я считали и многие бывшие капо, которые решили свалить вместе со мной. Но если я знал, что Сэл не станет меня трогать ни при каких обстоятельствах, то на остальных ему было плевать. Именно поэтому я скорейшим образом обзавелся знакомыми во всех возможных "паспортных столах", чтобы не дать им сдохнуть просто из-за чьей-то паранойи. Там еще и проблемы вообще для всех донов начались, примерно зимой пятьдесят второго, но я предпочитаю говорить, что было на самом деле, а не прикрываться ситуацией "ой, на нас начали впервые косо смотреть люди в пиджаках, что же нам делать?"… Феликс слушал, не перебивая. Авель продолжил: — К Карло я полез потому, что после деда он сначала казался почти свежим воздухом. Молодой, быстрый, без этой старческой царской позы. На расстоянии - энергия. Вблизи - просто другой вид вони. Он не строил, он жрал. А всё, что падало сверху, принимал за собственный талант. Деньги? Его заслуга. Люди? Его обаяние. Политическое прикрытие? Его ум. А по факту он уже тогда был просто удобной сволочью для тех, кто хотел раскачать город чужими руками. И именно тогда, что он слишком везучий для обычного гангстера, поэтому уже тогда до меня дошло, откуда он берет столько ресурсов. Правда, произошло это как всегда поздно…и ушёл ото всех насовсем. Четыре года про меня никто и ничего не слышал в преступных кругах. Хотя…ты же сам видел - я есть, про меня знают, однако никакие одолжения "по старой дружбе" я не хотел делать. Пока ко мне не пришли наши старые знакомые из одного известного агентства… Авель начал наливать еще по стакану и себе и своему собеседнику, пока Феликс в голове прокрутил два лица: агента Дэвиса и агента Уэствуд. — Вкратце, они сказали, что Карло растет финансово в геометрической прогрессии, попутно забирая себе кусок города за куском. И именно тогда я понял, что Астори перестал видеть краев и начал палиться в своих операциях чужими именами настолько, что до него уже дотянулись такие люди, которым до обычной мафии в нормальной жизни вообще дела быть не должно. Ни разу не удивился, когда они сказали, что на руках у них есть косвенные улики, что у Карло есть несколько русских источников финансирования, которые хотят через него попасть в Нью-Йорк. Ну, и они сказали, что если "не пойду на сотрудничество", то "могут возникнуть проблемы" и прочая дребедень, в которую поверит только школьник. Но…что-то в моей душе хотело отомстить Карло за его длинный язык и огромное эго… — А потом ты вернулся к Сальваторе после партии в бильярд. — Да. - Авель выпил и усмехнулся без тепла. - Потому что мой собственный моральный дом всё равно был там. Не Сальваторе, ни в коем случае. Хоть мы и помирились, но я все равно не считаю его хорошим человеком. Дело в другом…дело в людях. Люди, с которыми я прожил слишком много и сделал столько, что бросить их было единственным неправильным решением…Лука, Тони, Джульетта…я не верил, что это можно спасти. Но и смотреть издалека, как оно дохнет, не смог. Феликс покивал. — Свидетель, значит… — Именно, - сказал Авель. - Иногда остаёшься не потому, что веришь, а потому что не можешь позволить себе отвернуться. Повисла пауза. Потом Авель посмотрел на Феликса внимательнее. — Ладно. Теперь ты. — Что "я"? — Не строй дурака. Я не первый день смотрю, как у тебя лицо меняется. У тебя там не только Карло, Кейн и эта общая семейная ебанина. У тебя там ещё есть один неисповедимый грешок... При воспоминании Бруно у Феликса дрогнул рот. Он сделал глоток, помолчал и сказал: — Я убил его. Авель даже не шелохнулся. — У меня была девушка, к которой он пришел по приказу Кейна…и она тоже умерла из-за меня, - добавил Феликс уже тише. - Я всё это притащил к ней. Почти год с лишним я думал, что смогу держать одну жизнь отдельно от другой. Что можно приезжать к ней, ложиться рядом, говорить, что всё нормально, а потом возвращаться в ресторан и дальше быть Джексом, будто это разные люди. Феликс усмехнулся коротко и осуждающе сам себя. — Не разные, как выяснилось… Авель слушал, не перебивая. — И самое страшное - вся семья была в курсе, кто она для меня такая. Никто не порицал мой выбор…пока в тот день я не подслушал разговор наверху, - продолжил Феликс. - Про неё. Про то, что она стала дорогой к дому, про то, что через неё до меня дойдут быстрее. Поехал к ней уже с этим в голове, уже понимая, чем все, сука, пахнет. Но всё равно опоздал. Бруно уже был там. И он пришёл не как мой друг. Он пришёл как орудие убийства, которому просто дали адрес. Феликс замолчал на секунду, потом всё-таки договорил: — А потом всё пошло по пизде так быстро, что уже не было ни правильного, ни неправильного. Только она - перепуганная насмерть, с оружием, и мы двое, один хуже другого. И в какой-то момент я понял, что если сейчас не выстрелю сам, мы трое просто там и останемся. Правда, все ограничилось не двумя выстрелами. но я даже вспоминать об этом боюсь…вот и вся история. Авель медленно кивнул. — И ты теперь это каждый день ешь? — А куда деваться? - Феликс провёл ладонью по лицу. - После этого стало сложнее врать себе вообще во всём. Потому что раньше можно было хотя бы думать, будто я просто делаю грязную работу в грязном мире. А после Лизы и Бруно уже нет. Там всё слишком близко даже для такого лицемера, как я… Он поднял стакан, потом поставил обратно, так и не выпив. — И на этом фоне в моей жизни появилась Кристин. Авель ничего не сказал, только смотрел на парня перед собой, параллельно отпивая из стакана горячительную смесь спирта и чего-то фруктового. — И да, ты правильно понял, я говорю именно про Кристин Уэствуд, - отрезал Феликс почти резко, будто заранее рубил возможную двусмысленность. - Про агентку, которая знает, кто я, знает, кто такой Кейн, знает, что мы все по уши в крови, и всё равно вытащила меня из борделя, когда я был уже не человек, а мокрый мусор с бутылкой. Про женщину, которая видела во мне больше, чем семья, и именно этим добила сильнее всего... Феликс отпил последний глоток из своего стакана, после чего продолжил: — И самое забавное...я в душе не ебу, когда у меня к ней что-то появилось. В самой первой нашей встрече я ей грубил и явно перебарщивал с оскорблениями и пожеланиями ее начальства для эскалации конфликта. Но в те моменты я...я все равно чувствовал, что что-то не так. Если с Лизой было очень сложно натягивать улыбку хорошего мальчика, то с ней...можно просто быть собой. Не притворяться, не стараться выдавить из себя того, кем я не являюсь. Это тем более бесполезно, она меня раскусит и даже не подавиться...блядство то какое. Представляешь, меня уже тошнит от того, как часто я думаю о ней...и хуже всего, что я даже не хочу это в себе убивать. Он повернул взгляд в сторону окна. — Может, я полюбил ее, когда еще был с Лизой... Авель едва заметно усмехнулся. — Вот теперь звучит честно. Феликс посмотрел в окно. — Раньше я брезговал даже вслух ее имя произносить, а теперь...я люблю её. — Да, - спокойно ответил Авель. - Это я уже понял. — Нет, ты не понял. Я не "влип", не "запал", я реально её люблю. И именно поэтому мне так херово от того, что она буквально подобрала осколок с траходрома просто потому что верит, что он еще может поменяться... Марко подался вперёд. — А теперь слушай меня внимательно. Неважно, кем Кристин работает. Неважно, агент Уэствуд она, дочь сенатора или грёбаная бухгалтерша из Куинса. Если ты её реально любишь - любовь уже должна быть выше ваших статусов, понимаешь? Вы оба и так давно в этом аду по шею. Она не какая-то чистая девочка из другого мира, которую ты портишь одним своим существованием. Она сама туда вошла. Своими ногами, со своей головой, со своим пистолетом, со своими и чужими решениями. Феликс поднял на него глаза. Авель продолжил, уже жёстче: — Не делай из неё фарфоровую жертву. Она не фарфор. И не веди себя так, будто твоя любовь к ней невозможна только потому, что "я гангстер, она агент ЦРУ", или потому что "какой я скрытный и неподатливый на эмоции, буду и с ней так себя вести". Это было бы слишком удобно. Слишком красиво и слишком тупо. Если между вами уже это случилось, значит случилось между людьми. Всё остальное важно только для тех, кто будет вас за это убивать. Феликс долго молчал. Потом тихо сказал: — Я рядом с ней всё время чувствую, будто мне дали подержать что-то нормальное. И именно это меня убивает. Потому что я уже знаю, что делаю с нормальными вещами... — Нет, - отрезал Авель. - Ты знаешь, что с ними делает твоя жизнь, а это разные вещи в нашей профессии. И пока ты будешь за неё решать, что ей можно выдержать, а что нет, ты будешь вести себя не как влюблённый мужчина, а как очередной самодовольный ублюдок, который считает, что имеет право выбирать за другого человека. Если она сказала, что спасла тебя не просто из-за "синдрома спасателя", а потому что ты ей не безразличен, значит береги эту женщину как зеницу ока. Феликс коротко, зло усмехнулся. — Ты сейчас очень красиво дал мне по морде. Правда морально, но все же... — Потому что заслужил. Тебе этого никто кроме меня не скажет. Они выпили ещё. Потом Феликс заговорил уже без защиты, без своей обычной привычки всё упаковывать в ядовитую шутку. О том, как рядом с Кристин впервые за много лет в клане стало тихо. Не пусто, а именно что тихо. Как сначала это его бесило почти физически. Как потом начало тянуть туда, где можно просто сесть, молчать и не ждать, что за дверью кто-то с оружием. Как после борделя он впервые по-настоящему испугался не за себя, а того, что окончательно провалился в её глазах. Авель в ответ говорил тоже больше, чем обычно позволял себе. Про Сальваторе в старые годы, когда тот ещё действительно умел быть хозяином, а не только палачом собственного дома. Про Карло - уже совсем без иллюзий, как про жадную дыру, в которую удобно было вкладываться людям выше. Про то, что самое страшное в мафии не кровь, к ней привыкаешь быстрее, чем хотел бы, а привычка возвращаться туда, где тебя всё равно сожрут, и называть это верностью. И чем дальше шёл разговор, тем меньше он становился похож на обмен репликами. Это было уже то редкое мужское вытаскивание кишок наружу, которое случается только тогда, когда оба понимают: дальше либо говорить честно, либо лучше вообще заткнуться навсегда. Когда они наконец вышли из бара, было уже совсем поздно. Ветер с воды ударил в лицо резко, немного отрезвляя двух мужчин. У машины Авель задержался, прежде чем открыть дверцу. — Феликс, хватит морочить себе голову красивой трагедией. Твоя единственная задача - не отпускать ее. Они сели обратно, и Феликс повёз их по домам уже в другой тишине - не пустой, а той, которая остаётся после по-настоящему искренних сказанных вещей.

***

В кабинет Дэвиса без стука обычно не входили. Не потому, что он был каким-то особенно важным хреном с личным секретарём и дорогими занавесками, а потому, что даже в лучшие свои дни производил впечатление человека, которому проще сразу положить на стол готовый смысл, чем пытаться подбираться к нему с лишними церемониями. Люди это быстро чувствовали. Поэтому или стучали, или сначала орали из коридора: "у тебя есть минута?", и только потом лезли внутрь. Сейчас не постучали. Дверь открылась быстро, но не нагло - так, как её открывают люди, которые знают: за то, что сейчас у них в руках, могут и убить, и поблагодарить, в зависимости от того, как повернётся вечер. Терренс поднял голову от бумаг. На пороге стоял молодой агент из их нью-йоркского представительства - не зелёный стажёр, уже не мальчик, но и не человек, который привык заходить в такие кабинеты уверенно. Звали его Оуэн Харпер. Несколько раз Терренс уже таскал его с собой по всякой рутинной, грязной работе, не потому что сильно любил молодёжь, а потому что парень умел две полезные вещи: не болтать лишнего и быстро понимать, когда надо заткнуться. В руках у агента была тонкая картонная папка и сложенный пополам лист плотной бумаги. — У тебя дверь для красоты или всё-таки для стука? - спросил Терренс. Харпер аккуратно закрыл дверь за собой. — Если бы постучал, вы бы меня, скорее всего, послали ждать. — Впечатляет, как быстро ты научился плохому. — Работа такая, мистер Дэвис. Терренс откинулся в кресле и прищурился. — Ну? Что там у тебя? Харпер не сел. Для начала подошёл к столу, положил на него папку, а сверху - тот самый сложенный лист. Потом зачем-то глянул через плечо на дверь, будто та уже сама по себе могла оказаться свидетелем. Терренс заметил это сразу. — Оуэн? — Да. — Либо ты сейчас говоришь, что это, либо я решаю, что у тебя нервный срыв, и отправляю тебя домой к маме. Харпер сглотнул. — По...просто послушайте. Это с муниципального контура. Я успел это схватить через культурный комитет и благотворительный фонд ветеранов. Не официально мне, конечно, я до такого еще не дорос. Но увидел... Терренс не пошевелился. — Продолжай... Харпер кивнул на лист. — Список почётных гостей на благотворительном вечере в театре "Зимний Сад". Завтра вечером. Закрытая донорская часть, отдельный вход, сопровождение через служебный коридор к ложам. Вот здесь... Он развернул лист и ткнул пальцем в одну из строчек. Терренс опустил глаза. Список был напечатан аккуратно, официально, с гербом фонда в углу и машинописной припиской снизу о порядке допуска. И в середине, между какими-то фамилиями промышленников, вдовой банковского юриста и муниципальным помощником по культуре, стояло то, что заставило его на секунду перестать слышать даже шум в коридоре, а сердце замерло.

Карло Астори.

Внесён, подтверждён, отмечен как гость частного блока. Терренс медленно поднял глаза размером с орбиты. — Откуда, блядь, это у тебя? Харпер заговорил быстрее, как люди говорят, когда уже понимают, что поздно делать вид, будто всё случилось случайно. — Я сидел на перекрёстной бумажной выгрузке по городским мероприятиям. После вашей встречи с Пирсом решил посмотреть, где он вообще чаще всего всплывает по культурным линиям, раз уж вы тогда зацепились за театральные комиссии и июньские отмены. Это не было полноценным копанием, просто... - он дёрнул плечом. - Просто захотелось проверить, насколько глубоко эта мразь вообще запускает руки туда, куда обычно не лезут... Терренс смотрел на него, не мигая. — И? — И наткнулся на завтрашний вечер для сбора средств. Сначала просто на фонд, потом на маршрут допуска, а потом на этот список...я бы и дальше ничего не подумал, если бы там не было Астори. Но после суда? После всей этой крови? После того как его чуть не достали на публике? Он не должен был бы высовываться вообще никуда, кроме собственного сортира. А тут - благотворительность, театр, доноры, муниципальные лица, и он в окружении всей этой мишуры. Терренс молчал. Харпер кивнул на папку. — Там ещё копия внутренней схемы движения почётных гостей. Не полная, но достаточно, чтобы понять: их заводят не через главный вход, а через служебный западный. И там отдельно отмечены частные машины с разрешением на подъезд. Лимузин Карло тоже есть. Терренс наконец протянул руку и открыл папку. Внутри действительно лежала схема - грубая, явно служебная, с пометками карандашом по входам, лестницам, коридорам и одним обведённым маршрутом от служебного подъезда к сектору лож. Он смотрел на эту схему так, будто она была не бумагой, а уже почти кровью. — Кто ещё это видел? - спросил он, явно нервничая от информации перед собой. — Я. — Это я уже понял, мать твою. Кто ещё? — Никто, если повезёт. - Харпер понизил голос. - Я забрал копию до общей рассылки в отдел. Утром её всё равно кто-нибудь ещё увидит, но именно вот это у вас в руках сейчас - неофициальная выгрузка. Я не регистрировал, что брал её из общей стопки. Терренс перевёл взгляд с бумаги на него. — Ты понимаешь, что если это всплывёт, тебя распотрошат не за сам список, а за то, кому ты его понёс? — Да. — И всё равно пришёл... Харпер посмотрел на него устало, не по возрасту устало. — Вы же сами любите повторять, что в этом городе самые важные вещи почти никогда не приходят в аккуратно подписанном конверте с печатью. Терренс коротко усмехнулся. — Ненавижу, когда вы, молодые, запоминаете только худшие мои мысли. — Лучшие у вас обычно не такие полезные. - лестно ответил Оуэн. На секунду в кабинете стало тише. Потом Дэвис снова опустил взгляд на лист. — Почему ты понёс это мне, а не Хейлу? - спросил он. Харпер помолчал. Потом ответил уже без попытки звучать умно: — Потому что если отнести это по линии, оно сначала уйдёт наверх. Там будут думать, кому это поручить, как красиво оформить, как не задеть муниципалитет, как не обосраться с прессой. А пока они будут думать, кто-нибудь или предупредит Астори, или вообще снимет его со списка. И всё, кончился ваш шанс. Терренс не пошевелился. — "Ваш шанс", значит? Харпер пожал плечом. — Ваш и только ваш, упаси господь если он будет моим...я не делаю вид, что понимаю половину того, что у вас уже собралось вокруг Пирса, Астори и всего остального. Но я достаточно видел ваше лицо последние недели, чтобы понять одну вещь: если эта фамилия попала вам в руки именно в таком месте, вы хотя бы будете знать, что это значит. Это была очень взрослая фраза для человека в его возрасте. Терренс какое-то время просто смотрел на него, потом закрыл папку. — Хорошо. Теперь слушай внимательно. Этого разговора не было. Этой бумаги ты мне не показывал. Если кто-то спросит - ты работал по общему городскому мониторингу, ничего интересного не нашёл и половину дня ругался на неправильную сортировку папок. Понял? — Да. — И ещё. С этого момента ты сам в это больше не лезешь. Вообще ни на одну ебучую милю. Не потому что мне тебя жалко, а потому что я не хочу потом объяснять твоей матери, почему её сын внезапно пропал за интерес к театральным комитетам. Харпер кивнул. — Понял. — Вот и умница. Теперь иди, завтра постарайся со мной не видеться. Харпер коротко кивнул и вышел. Дверь за ним закрылась. И только тогда Терренс позволил себе то, чего не сделал ни во время разговора, ни на встрече с Пирсом - он откинулся на спинку кресла, уставился в схему "Зимнего Сада" и очень тихо сказал вслух: — Ну и что мне теперь с тобой делать, сука... Он уже знал ответ, потому что мозг отказывался действовать как-то иначе. Именно это его раздражало сильнее всего. Агент просидел с сигаретой минуты три, не двигаясь, потом резко встал, схватил папку, пальто и ключи. В мире остался лишь один человек, с которым он может это обсудить и прийти к компромиссу.

***

Терренс приехал к Кристин без звонка. Сам потом понял, что это было плохим знаком. Он вообще не любил сваливаться как снег на голову, особенно на неё. Слишком хорошо знал, как выглядит мужчина, который приносит чужую беду к тебе домой и ещё надеется, что ты поможешь ему не утонуть в собственной грязи. Но времени на красивые заходы уже не было. Он поднялся по лестнице быстро, почти зло, и только уже стоя у её двери почувствовал, как внутри всё это начинает приобретать не абстрактный, а очень конкретный вес. В папке у него лежала не просто информация. Там лежал вечер, на котором есть Карло. И, возможно, вместе с ним пол-Бродвея. И, возможно, вместе с ним часть того города, который он, как идиот, всё ещё пытался спасти. Он постучал. За дверью были шаги. Потом щёлкнул замок. Кристин открыла почти сразу. Увидела его лицо, папку в руке, и её собственное лицо изменилось за долю секунды - не от страха ещё, а от того самого внутреннего сжатия, которое приходит, когда человек слишком хорошо знает: сейчас ему принесут что-то такое, после чего обратно в нормальный вечер уже не вернуться. — Привет...что случилось? - спросила она. Терренс вошёл молча, только кивнув в сторону двери, чтобы она закрыла. Он положил папку на кухонный стол, однако сам не сел, даже не удосужился снять пальто. Просто стоял, глядя на неё. Кристин тоже не тронула папку сразу. — Терренс? — Открой, блять, просто открой... — Ты можешь хотя бы сначала сказать, это плохое или очень плохое? Он коротко и нервно усмехнулся. — Смотря, для кого... Она всё-таки подошла и открыла папку. Сначала увидела список гостей, потом схему, потом снова список. Дошла глазами до нужной фамилии... — Нет, - сказала она почти сразу. - нет-нет-нет. Это... Терренс закрыл глаза на секунду. — Вот видишь, а ты ещё даже не досмотрела. — Не надо, - сказала Кристин. - Просто не надо. Нет... Она отложила листы так, будто они были не бумагой, а чем-то липким. — Откуда? — Не спрашивай. — Я спрашиваю. — А я тебе говорю - не спрашивай. Чем меньше ты знаешь про источник, тем дольше он проживёт. Это её разозлило сразу. Видно было по тому, как дёрнулась челюсть. — Не смей приходить ко мне уже почти ночью с...вот с этим, и потом включать начальника, Терренс. Он выдохнул. — Хорошо, начальника выключу. Зато включу человека, который не хочет, чтобы ещё один полезный дурак сдох раньше времени. Так лучше? — Не сильно. Она снова посмотрела на бумаги. Дольше и намного внимательнее, чем до этого. И Терренс видел, как меняется выражение её лица по мере того, как до неё доходит не просто сам факт вечера, а то, что именно эта информация делает возможным. — Господи... - сказала она почти шёпотом. - Он после суда вообще не должен высовываться никуда. — Вот именно. — Значит, или он охуел окончательно, или... — Или чувствует себя защищённым настолько, что решил рискнуть. Она медленно провела пальцами по краю листа. Дэвис же тем временем произнес то, отчего у его коллеги в организме все сжалось до размеров атома. — Я приехал к тебе не из-за обычного желания поделиться этим. У меня есть просьба... Кристин подняла голову. И в этот момент между ними впервые за весь разговор стало по-настоящему тяжело. Потому что оба уже знали, о чём пойдёт речь дальше. — Нет, - повторила она тише уже не от удивления, а от понимания. Терренс подошёл к окну, посмотрел на улицу, потом резко развернулся. — Скажи мне честно, Крис. Что бы ты сделала на моём месте? Она даже не задумалась. — Не отдавала бы это мафии. — Кому тогда? — Наверх. Он коротко рассмеялся, но в смехе не было ни капли веселья. — Наверх. Хорошо. Давай поиграем в "наверх". Я несу это Хейлу, Хейл несёт это ещё выше, там собирается совещание, все начинают думать, кого уведомить, кого не уведомить, как это согласовать с городом, как не обосраться с прессой, как не задеть людей Пирса раньше времени, как не устроить дипломатическую истерику, если там реально сидит внешний хвост. И пока эти вежливые ублюдки будут обсуждать выдержку и процедуру, Астори либо снимут с вечера, либо выведут раньше, либо вообще предупредят. Кристин смотрела на него не мигая. — И это твой аргумент? — Это не аргумент. Это, блядь, расписание нашего поражения, если я пойду по правилам. Она медленно покачала головой. — Нет, не путай. Это расписание твоего страха, что по правилам ты не успеешь. Но из этого ещё не следует, что надо идти и сознательно сливать маршрут убийцам. — Не убийцам. Тем, кто его реально достанет. — Это одно и то же! — Нет. — Да, Терренс! - Голос у неё подскочил так резко, что сама она на секунду замолчала, будто удивилась собственной громкости. Потом продолжила уже тише, но злее: - Да. Это именно одно и то же. Не выворачивай слова, не надо. Я слишком устала, чтобы делать вид, будто разница между "тем, кто достанет" и "убийцей" здесь ещё существует. Он подошёл ближе к столу, оперся ладонями о край. — Хорошо, тогда я скажу без парфюма. Если отдать это Чиккони, будет кровь. Много крови - возможно. Публичная бойня - возможно. Паника - почти наверняка. И да, часть этой крови потом можно будет честно записать и на меня тоже. Она стояла напротив и не двигалась. Только дышала чуть чаще. — И ты всё равно приехал ко мне не для того, чтобы я тебя отговорила... Терренс очень долго молчал, потом ответил честно: — Я приехал потому, что не хотел решать это в одиночку. Кристин закрыла глаза. В этом жесте сразу было всё: усталость, злость, отвращение, понимание, что он попал ровно туда, где больнее всего - не в её профессионализм, а в человеческую часть. — Господи... - выдохнула она. - Ты хоть понимаешь, что сейчас делаешь со мной? — Да. — Нет, не понимаешь. Если бы понимал, ты бы не стоял тут с этой папкой, как будто принёс не список гостей, а просто плохую новость. Ты сейчас приносишь мне человека, которого можно убить. И рассчитываешь, что я помогу тебе это решение пережить. Запомни - такие ублюдки как Карло заслужили получить пулю в лоб, но я не готова бежать сломя голову к Сальваторе и его капитанам, чтобы они вместе с ним грохнули еще и целую рощу невинных людей! Она резко отошла от стола и прошлась по комнате, сцепив руки у груди так, будто удерживала ими сама себя. — Я весь этот месяц делаю вид, что мы ещё как-то ползём по тонкой грани между делом и мясом, понимаешь? Что да, вокруг мрази, кровь, политика, предатели, но у нас ещё остаётся хоть что-то похожее на процедуру, на сбор, на смысл. А ты приходишь ко мне и говоришь: "Давай отдадим это мафии, потому что иначе закон не успеет." Терренс потёр лоб. — Потому что он не успеет. — Да знаю я, блять! - Она резко обернулась. - Именно это и бесит! Потому что ты прав ровно настолько, чтобы от этого хотелось кого-нибудь ударить! Я не могу тебе спокойно сказать, что ты сошёл с ума, потому что сама вижу, как всё устроено. Вижу, как Пирс улыбается, как наверху всё вязнет, как Карло снова и снова выходит сухим из того, за что другого уже давно поджарили бы. И именно поэтому мне так плохо, Терренс. Потому что ты не несёшь мне безумную идею, ты несёшь мне работающую мерзость. Он слушал её молча. И впервые за весь вечер позволил себе не держать лицо. — Да, - сказал он. - Именно это я и принёс. Повисла тишина. Кристин смотрела на него долго. Потом подошла обратно к столу, положила ладонь на папку и спросила уже совсем тихо: — Ты уже решил? Он не ответил сразу. А потом понял, что врать бессмысленно. — Да. — И если я скажу тебе "нет", ты всё равно это сделаешь. — Да. Она усмехнулась - коротко, зло, почти беззвучно. — Тогда на кой чёрт ты приехал? — Потому что я не хочу, чтобы ты оказалась внутри этого случайно. Только осознанно и только бок о бок со мной. Потому что если это пойдёт через тебя к этому придурку Феликсу, ты хотя бы будешь знать, что именно несёшь, а не просто передашь бумагу из рук в руки, как хорошая девочка из отдела. Эта фраза её задела. Сильно. — Иди ты, - сказала она очень тихо. — Справедливо. — Не смей говорить так, будто ты даёшь мне выбор из уважения. Ты даёшь мне выбор потому, что сам уже не можешь больше тянуть это один. — Да... — И потому что ты знаешь: если я отнесу это ему, ты потом сможешь чуть легче жить с тем, что последует. Терренс опустил взгляд. — ...именно. Вот теперь она рассмеялась. Один раз. И так больно, что ему захотелось сразу заткнуться навсегда. — Какая же ты всё-таки лицемерная сволочь, Дэвис. — ... — И какая я дура, что всё ещё удивляюсь, когда ты становишься честным именно в самый грязный момент. Он ничего не ответил. Потому что всё уже было сказано. Кристин некоторое время просто стояла, глядя в лист с фамилиями. Потом взяла его в руки, ещё раз просмотрела место встречи, ещё раз остановилась на имени Карло, на пометке о служебном входе, на узком коридоре к ложам. — Если я понесу это ему, - сказала она, - то это уже не будет просто "передача информации". Я сделаю это осознанно. И всё, что случится после, будет уже не только на тебе. — Я знаю... — Нет. Скажи нормально, не "знаю" автоматически. Скажи, что понимаешь. Терренс кивнул. — Понимаю. Если ты это понесёшь, то кровь, которая потом будет, ляжет и на тебя тоже по совести. Кристин взяла папку целиком. Потом посмотрела на него, и в этом взгляде было такое количество усталости и злости одновременно, что он почти физически почувствовал, как сильно её ломает это решение. — ...блять. Она пошла в коридор, все еще придерживая папку в руках. Дойдя до собственного телефонного аппарата, она начала набирать номер по памяти. Пару гудков спустя, когда Дэвис уже стоял в проеме кухонной двери, она сказала: — Привет...есть пару минут на поговорить? От такой фразы Терренс хотел скривиться, но виду не подал. — Чего?... Откуда ты приехал?... О, боже мой...давай так - я поверю тебе на слово: раз протрезвел, значит с тобой можно поделиться...Это важно, Феликс, к тому же и не по телефону...Набережная у Маленькой Италии, чтобы тебе далеко ехать не надо было...да, буду через двадцать минут. Дэвис вытянул руку с часами перед своим лицом. В голове сразу начало складываться, что ее коллега всё таки не опоздает на встречу. — Хорошо...спасибо тебе. Она повесила трубку. — Я поеду одна. А ты...просто уезжай к себе уже, ладно? — Слушаюсь, товарищ командир. - Терренс поехидничал, после чего направился к выходу из квартиры...

***

На набережной было холоднее, чем Кристин ожидала. Не физически даже. Физически тоже, но это мелочь. Гораздо хуже было другое: открытая вода всегда будто вычищала из человека всё лишнее. На улицах можно отвлекаться на витрины, прохожих, машины, шум, случайный свет из окон. У воды остаёшься только ты, ветер и мысль, от которой уже не спрячешься. Феликс ждал у низкого ограждения, глядя в чёрную реку так, будто пытался в ней что-то разглядеть, кроме собственной паршивой жизни. Когда он обернулся и увидел её, лицо у него изменилось сразу. — Что стряслось? - спросил он. Она остановилась в шаге от него. Некоторое время просто смотрела ему в лицо, пытаясь найти в себе нормальные слова, но не нашла. Поэтому достала из сумки листы и протянула. — На...посмотри. Он взял. Сначала просто просмотрел, затем вчитался, а еще через пару секунд дошёл до фамилии Карло и замер. Ветер шевельнул край бумаги. — Откуда это? - спросил он, не поднимая глаз. — От Терренса. Феликс очень медленно выдохнул, при этом поднял голову. И вот в этот момент она увидела: да, он понял сразу что это, и зачем она ему это принесла. — Он получил это сегодня, - сказала она. - И пришёл ко мне. Феликс поднял глаза. — Чтобы ты принесла это мне? — Да. — А чего этот урод сам не захотел? Гордость мешает? Она усмехнулась, но в усмешке не было ни капли тепла. — Захотел. Просто был достаточно честен, чтобы признать: если принесёт это сам, то потом уже не сможет делать вид, будто только направил процесс. А если приду я, то... - она осеклась. — То сбросит с себя ответственность. Кристин посмотрела на него прямо, давая понять, что парень перед ней попал в точку. Феликс молчал. Ветер тянул с воды, бил под пальто, шевелил волосы у висков. Она чувствовала, как в руках у неё дрожь собирается не от холода, а от какого-то совершенно животного отвращения к самой себе. — Мне противно, что я вообще здесь стою с этим, - сказала она наконец. - Просто чтобы ты это знал сразу. Мне не жалко его, мне жалко тех людей, которые там окажутся вместе с вами. Он не ответил. Она шагнула ближе. — Нет, серьёзно. Мне хочется выкинуть эту бумагу в воду и сделать вид, что я тебя сегодня не нашла. Хочется. Но я не выкинула, а пришла и...и это уже делает меня участницей того, что потом случится. Феликс смотрел на неё тяжело, внимательно. — Крис... — Не надо сейчас делать это своим мягким голосом. Я не сломаюсь от двух добрых интонаций, мне и так плохо до омерзения... Он кивнул. — Хорошо... Повисла тишина. Потом она всё-таки сказала то, ради чего пришла. И сказать это оказалось тяжелее, чем спорить с Терренсом. Потому что там был гнев. А здесь - человек, которого она любила. — Если я скажу тебе, где он будет... - начала она, и голос вдруг предательски сел. Она сглотнула и повторила уже жёстче: - Если я скажу тебе, где он будет, ты сможешь сделать так, чтобы он оттуда не вышел? Феликс не шевельнулся. Только посмотрел на неё так, будто хотел убедиться: она сама слышит, что сейчас сказала. — Ты понимаешь, о чём меня спрашиваешь? — Феликс, давай не будем опять это начинать, прошу... Кристин закрыла глаза на секунду. Потом открыла. — Я знаю, что к кому бы эта бумажка не попала, ужаса все равно было бы не избежать, но...ты и твои друзья...господи... Эти слова вышли почти с болью. Феликс опустил взгляд на бумаги, а затем сказал очень тихо: — Сможем. Она не сразу поняла, что именно в нём сейчас изменилось. Но спустя пару мгновений поняла. Он говорил уже не как человек, которого только что попросили о чудовищной вещи. Он говорил как тот, кто увидел перед собой реальную цель и уже внутренне начал собирать вокруг неё план. — Только уточню: не "я", - уточнил он через секунду. - Мы. Если он реально туда придёт, то у Кейна глаза загорятся так, что мне потом ещё неделю захочется его придушить. Но да...это можно сделать. Кристин кивнула. И в ту же секунду почувствовала, как внутри что-то падает ещё глубже. Потому что теперь это было уже не теоретически - теперь это становилось реальностью. — Я все это время себе вру, что просто передаю информацию, - сказала она тихо. - Но это не так, да? Феликс посмотрел на неё. — Нет... — Ну...спасибо тебе за честность. — Ты же её хотела, ещё когда я у тебя сегодня проснулся. — ...Знаешь, иногда хочется чего-нибудь попроще. Он сунул бумаги во внутренний карман пальто. — Почему ты всё-таки пришла? Она посмотрела на него так, будто вопрос был почти оскорбительным. — Потому что если он не сдохнет сейчас, дальше сдохнете вы. Ты, Тони, Кейн, да кто угодно. Потому что я устала смотреть, как все вокруг делают вид, будто можно ещё дождаться "правильного момента". Потому что Терренс прав - наверху это увязнет или протухнет. И потому что... - она замолчала. — Потому что что? Она сглотнула. И сказала уже совсем честно: — Потому что я не хочу однажды узнать, что тебя убили, пока я всё ещё пыталась остаться хорошей девочкой в плохой системе. После этих слов ветер, вода, тёмный город вокруг - всё будто отступило. — Господи, - прошептала она. - Как же я ненавижу, когда вы с Терренсом в один день оба решаете быть на первых ролях. Феликс усмехнулся. — Сочувствую тебе. Перипетия всегда очень выматывает! — Пошёл ты! — Очень-очень нежно... - сказал Феликс со стихотворной интонацией. Она вдруг ударила его в грудь ладонью, но нежно, от бессилия в этой ситуации. — Ты вообще понимаешь, что я сейчас делаю? - спросила она срывающимся голосом. - Я пришла к любимому человеку, с которым только день назад успела расставить все точки над "i" и вместо нормального вечера принесла ему способ устроить очередную бойню. Вот до чего мы, блядь, дошли. И я ещё должна стоять тут ровно, как будто это можно уложить в голову и не развалиться... На слове "любимому" она сама, кажется, поняла, что произнесла это вслух, но уже не попыталась отыграть назад. Феликс тоже это услышал. И на секунду, совсем на маленький миг в его лице мелькнуло что-то почти болезненно мягкое. Он взял её за запястье почти хирургически аккуратно. Не удерживая, а просто давая понять, что слышит не только смысл, но и её саму внутри этого смысла. — Иди сюда, - сказал он. Кристин даже не успела ответить толком, потому что он уже притянул её к себе. Она уткнулась лбом ему в плечо, как будто на секунду наконец позволила себе не быть ни агентом, ни умной, ни собранной, ни взрослой. Просто человеком, которого сейчас тошнит от собственного выбора и которому страшно, что после этого выбора мир пойдёт ещё быстрее по пизде. Он обнял её крепко. Очень крепко. Так, как будто не утешал, а держал физически, чтобы её не унесло тем, что уже случилось между ними и тем, что они только что вместе запустили дальше. — Я знаю, - сказал он тихо. - Я знаю, что это херово... Она закрыла глаза, утопая в его объятиях. — Нет, не знаешь... — Знаю. Не до конца так, как ты, но знаю. И я не буду врать тебе, что после этого на нас ничего не ляжет. Ляжет, всё ляжет...и, возможно, мне будут сниться кошмары из-за этого. Но ты пришла, и это уже больше, чем смогли бы очень многие. Её пальцы сжали ткань на его пальто. — Не хвали меня за такое... — А я не хвалю. Я просто вижу, что тебе сейчас больно. Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо. — Не иди туда ради красивой смерти, Феликс. Слышишь? Если ты реально хочешь уйти отсюда со мной, то хотя бы раз в этой жизни веди себя как человек, который хочет выжить. Эта просьба была почти жестокой. Потому что для таких мужчин, как он, иногда именно жить, а не умереть правильно, - самая трудная форма мужества. Феликс смотрел на неё долго, но в конце концов кивнул. — Хорошо... Она всё ещё держала его за пальто, ветер шевелил волосы у её виска. Феликс наклонился и поцеловал её сам. Сначала коротко, потом уже глубже. Он чувствовал в ней и страх, и злость, и ту страшную нежность, которая приходит только тогда, когда двое уже слишком хорошо знают цену времени. Когда они отстранились, Кристин ещё несколько секунд не выпускала его ворот, но все таки отпустила его. Затем сделала шаг назад, когда поняла, что дальше это волшебное мгновение, когда они оба на трезвую голову соединились в единое целое, может испортиться. — Иди, - сказала она. - Пока я не передумала быть взрослой...позвони мне завтра, когда закончите. Феликс смотрел на неё молча. — Крис. — Что? — ...спасибо. Она усмехнулась безрадостно, а парень кивнул, явно оставаясь довольным ее реакцией. Она отвернулась и пошла вдоль воды к своей машине. Феликс же остался у ограждения один, с ветром, с чёрной рекой, с бумагами у сердца и с совершенно ясным ощущением того, что теперь у него в кармане лежит не дорога.

Приговор.