Глава 19. «На полях»

Письмо от Драко пришло на следующий день после Рождества, в самый тихий час между обедом и ужином, когда даже Хогвартс казался уставшим. Гостиная Слизерина была почти полностью погружена в абсолютную тишину. За окнами сгущались сумерки, зеленоватый свет от факелов на стенах делал всё вокруг чуть менее реальным. Белая, как иней на окнах, сова Малфоев опустилась на подоконник почти бесшумно. На её лапке виднелся конверт с гербом семьи и ещё один, поменьше, без пометок. Нечто в том, как птица терпеливо ждала, пока Эйви подойдёт, выдавало, что это не обычная рассылка рождественских пожеланий.

***

За сутки до этого, в поместье Малфоев, Нарцисса вошла в кабинет Люциуса без стука. Это не было нарушением негласного правила, и оба это понимали, за годы брака их доверие друг к другу было безоговорочным. Люциус сидел прямо, слегка наклонившись над письмами, как человек, который пытается удержать под контролем если уж не реальность, то хотя бы бумагу. — Ты поздно, — не поднимая глаз от писем, сказал он. — Или рано. Для визита, не связанного с гостями. Нарцисса остановилась у двери на долю секунды. Ее дыхания было почти не слышно, пальцы чуть сильнее сжали гладкую ткань бархатного платья на бёдрах. Затем сделала шаг внутрь, будто минуя незримую линию. — Я всегда вовремя, — ответила она спокойно. — Вопрос в том, кто определяет это «время». Он поднял взгляд. На столе — аккуратные стопки бумаг, газета с заметкой о пересмотре старых дел, рядом — несколько конвертов с тяжёлыми печатями. На полях там, где мелькала фамилия «Джордан», уже был знакомый ей почерк — ровный, деловой, но слишком холодный для того, чтобы говорить только о бумаге. Нарцисса отметила это почти механически. Но ее настоящая реакция — лёгкое, едва заметное сжатие губ, щёлкнувшая на зубах фраза «возможный ресурс» — осталась внутри. — Драко сегодня дольше обычного задержался в этом крыле, — сказала она ровно, как констатацию факта. — И вернулся к себе с видом человека, который нашёл больше, чем планировал. Люциус на миг застыл. Мышцы около его висков чуть напряглись. — Наш сын должен понимать, — холодно произнёс он, — что есть вещи, которые его не касаются. Нарцисса чуть склонила голову, как будто прислушиваясь к давно знакомой мелодии. — Ты всю жизнь так говорил, — мягко ответила она. — И всю жизнь недооценивал, насколько он на тебя похож. Он не отреагировал на укол, но пальцы на перье сжались сильнее, так что костяшки чуть побелели. — Я не буду обсуждать при нем то, что связано с Джорданами, — продолжил Люциус. — Ему достаточно знать, что девочка под наблюдением и представляет интерес для тех, кто… привык работать с ресурсами. Слово «ресурсами» на его языке прозвучало как-то особенно тяжёло, будто он сам слышал, как оно звенит между ними. Нарцисса медленно выдохнула. — Ты всё чаще используешь это слово, когда говоришь о людях, — произнесла она. — Мне оно никогда не нравилось. — Мы всегда играли в эти игры, — напомнил он. — Просто раньше ты предпочитала не вслушиваться в формулировки. Она подошла ближе, легко коснувшись кончиками пальцев, а затем и его руки. — Люциус, — тихо сказала Нарцисса, — я знаю, что тебе страшно. Он чуть дёрнулся, в попытке спрятать раздражение и усталость. — Страх не то чувство, которое я могу себе позволить, — отрезал он. — Позволять и испытывать — не одно и то же, — мягко возразила она. — Я знаю, что у тебя связаны руки. У нас. Её голос стал ещё тише, почти перейдя на шепот. — Я знаю, что Темный Лорд не исчез из твоих писем. Я вижу, как часто к тебе приходят люди, которые ещё вчера боялись даже произносить его имя. Я слышу, как они говорят о его «предстоящем возвращении» так, будто это вопрос лишь времени, а не кошмара. Она перевела взгляд на газету с пометками. — И я вижу, что как только эта перспектива стала реальной, отец Эйвелин уже начал разворачивать свои старые планы так, словно всё, что было между войнами, — просто пауза в его расписании. Люциус на секунду закрыл глаза, но не от усталости, скорее от того, что предпочёл бы не слышать это вслух. — Он никогда не умел оставаться в стороне, — сказал он глухо. — Особенно когда видел, что кто‑то другой может забрать у него эту инициативу. — А ты никогда не умел оставаться в стороне, когда тебе указывали, с какой стороны доски тебе положено стоять, — тихо напомнила Нарцисса. — Ты слишком хорошо знаешь цену предательства. И цену верности — тоже. Она сжала его руку еще крепче, заглядывая казалось бы в самую душу. — Я знаю, что тебе страшно не за себя. За нас. За то, что будет с домом, с Драко, если ты хоть раз скажешь «нет» не тому человеку. Но мы оба знаем, что Элеанор никогда не была твоим врагом. И её дочь — тоже. Имя «Элеанор Джордан» прозвучало между ними как что‑то давно знакомое, но вытащенное из глубины, куда обычно стараешься не заглядывать. Люциус чуть напрягся, словно от прикосновения к старому шраму. — Эйви часто бывала здесь ребёнком, — мягко напомнила Нарцисса. — Ты сам разрешал. Перед её внутренним взглядом тут же всплыла картинка: темноволосая девочка с настороженными глазами, тонкие пальцы, сжимающие край кресла, когда в гостиной собирались громкие гости. — Помнишь, как она пряталась за твоим креслом? — продолжила Нарцисса. — Ты тогда сказал: «Пусть лучше сидит под присмотром, чем где‑то там, где мы не видим, кто на неё смотрит». Люциус отвёл взгляд. На секунду пальцы отпустили перо, и он обеими руками сжал руку жены. — Времена изменились, — глухо произнёс он. — Тогда у нас ещё была роскошь выбирать, кому позволять быть ребёнком. — И видишь его и сейчас, как бы ни называл её в письмах. — не отступила Нарцисса. Она чуть наклонилась, заглядывая ему в лицо, пытаясь поймать взгляд. — Не говори, что нет. Я слишком давно тебя знаю. Он молчал. Тишина тянулась пару ударов сердца, но в этой тишине не было отрицания. Скорее — признание, которое он не хотел формулировать вслух. Нарцисса выпрямилась, выровнивая плечи, не выпуская из своих рук его ладонь. Она любила Люциуса. Со всеми его ошибками, с его гордостью, с этим болезненным умением оправдывать любые решения логикой войны. Но она любила и сына. Драко всю жизнь с момента его появления был для нее единственной отдушиной в мире, где нужно было постоянно выживать. — Я не могу остановить тебя, — сказала она наконец, очень ровно. — Ты всё равно будешь писать эти письма, делать эти пометки. Она выдержала его взгляд. — Но я могу хотя бы попытаться помочь девочке, которую вы все так дружно записали в графу «ресурс или риск». Ее голос стал мягче, почти ласковым: — Я не против тебя, Люциус. Я против того, чтобы те, кто стоит над тобой, использовали тебя и нашего сына так же, как ты сейчас пытаешься использовать чужих детей. Он дернул уголком губ — коротко, болезненно, как человек, в которого попали очень точно. — Ты собираешься играть на две стороны, Цисси? — холодно спросил Люциус. — Между Темным Лордом, Министерством и остальными? — Я собираюсь сделать так, чтобы наш сын выжил, — так же холодно ответила она. — Если для этого нужно слушать одно, а иногда — делать другое, я этим займусь. Ты не единственный, кто умеет делать пометки на полях. Он смотрел на неё долго. В какой‑то момент взгляд смягчился — едва заметно, едва на долю секунды, но для неё этого было достаточно. — Ты знаешь, чем рискуешь, — сказал он тихо, почти устало. — Я знаю, чем рискуем мы, — поправила Нарцисса. — И знаю, что если ничего не делать, риск только возрастет. Она дотронулась до его щеки, нежно поглаживая ее. — Я не прошу тебя отказаться от всего этого. Я прошу тебя хотя бы не мешать мне поставить ещё один маленький барьер между ними и Элеанор… и её дочерью. Если бы кто то втягивал Драко в подобную историю, ты бы стоял в стороне? — ответа не последовало, но в нем и не было необходимости.

***

В спальне она застала Драко над столом, когда он торопливо убирал несколько листков в ящик. — Ты плохо прячешь следы, — сказала она, опираясь плечом о дверной косяк. Он вздрогнул от неожиданности и резко обернулся. — Я… — начал он, но голос предательски сорвался между оправданием и протестом. — Я знаю, что ты сделал, — мягко произнесла Нарцисса, входя. — И знаю, почему. Она не вырывала листы из его рук. Просто подошла ближе, взяла один — тот самый, где было: «Жива. Хогвартс. Под наблюдением. Возможный ресурс». Он наблюдал за её лицом, пытаясь угадать, ее реакцию. Она читала внимательно, взгляд цеплялся за каждое слово, как за занозу. — Ты понимаешь, во что вмешиваешься? — спросила она наконец, поднимая глаза. — Лучше, чем вам кажется, — отозвался Драко, язык чуть опережал голову. — Кто‑то уже начал рассматривать её как рычаг. Я не собираюсь просто стоять и смотреть. Нарцисса заметила, как у него едва заметно дрогнуло плечо, как пальцы сжали край стола до белизны костяшек. В глазах сына она отчетливо прочла искреннее желание защитить близкого человека. — Наш дом не выдержит ещё одного ребёнка, который решил спасать мир, — тихо сказала Нарцисса. — У нас уже есть один человек, который этим занимается. — Я не собираюсь спасать мир, — жёстко отозвался Драко. — Я собираюсь сделать так, чтобы его игры не сломали тех, кто к ним не подписывался. Голос на последних словах стал тише, почти хриплым. — Эйвелин не выбирала ни Волан‑де‑Морта, ни Министерство, ни своего или моего отца. Но почему‑то именно её записали в графу «ресурс». Она смотрела на него долго. В этом взгляде было слишком много — тревога, гордость, усталость, болезненное признание в том, что он вырос и скрывать от него очевидное, как в детстве, было уже невозможно. — Если ты уже вытащил эти бумаги, — наконец сказала Нарцисса, аккуратно возвращая лист на стол, — спрятать их обратно незамеченным не получится. Она кивнула на второй, ещё пустой конверт. — Пиши. Я отправлю сову так, чтобы её не заметили ни твой отец, ни его гости. Он моргнул, как будто не сразу поверив услышанному. — Ты… серьёзно? — Я не Пожирательница смерти, Драко, — устало сказала она. — Я всю жизнь пыталась переубедить твоего отца. Иногда — получается, иногда — нет. Она чуть улыбнулась уголком губ, почти горько. — Но если уж ты всё равно собираешься лезть в его игры, я предпочитаю хотя бы знать, что ты делаешь, и дать тебе не только его сторону доски. Он чуть опустил плечи — не от поражения, а от облегчения. — А если он узнает? — тихо спросил он. — Что тогда? — Тогда у нас с ним будет разговор, который рано или поздно всё равно должен был случиться, — ответила она. — И лучше, если поводом станет попытка спасти кого‑то, а не очередная смерть. Она положила ладонь ему на плечо, как делала в детстве, когда он возвращался с разбитыми коленками и молча стискивал зубы. — Пиши, — повторила Нарцисса. — Времени у нас мало.

***

Теперь, сидя в слизеринской гостиной, Эйви разворачивала именно тот, первый конверт с её аккуратным почерком. Почерк показался Эйви чужим, строгим, и совершенно точно женским. В нём не было ни одной Драко‑подобной кривизны. «Мисс Джордан, Мой сын проявил настойчивость, которая для его возраста чаще всего бывает опасной. В этот раз я решила рискнуть и поддержать её. Я не одобряю ваши с ним игры с огнём. Но если уж он всё равно втянут в историю, которую мы с вами не выбирали, лучше, чтобы у вас была хоть какая‑то информация, а не только догадки. Второй конверт не читали ни мой муж, ни кто‑либо из его гостей. Надеюсь, вы будете столь же осторожны. Н.М.» Рука Эйви дрогнула, пальцы чуть сильнее сжали края пергамента, так что тот едва слышно зашуршал. Сам факт того, что Нарцисса написала ей напрямую, казался чем‑то неправдоподобным, как если бы портрет на стене вдруг заговорил не заученными словами, а своими собственными. Она перевела взгляд на второй конверт. Почерк внутри был уже знакомый — чуть скошенный, с резкими нажимами, будто перо иногда цепляло пергамент сильнее, чем нужно. «Эйви, Если ты читаешь это письмо, значит, мать решила, что я ещё не полностью лишён рассудка. Спасибо, что дала ей такую возможность усомниться. Я нашёл то, что искал, и даже немного больше. Твои догадки подтвердились. Фамилия «Джордан» мелькает в переписке моего отца чаще, чем ему, вероятно, хотелось бы. На полях одной вырезки я нашел эту запись: «Жива. Хогвартс. Под наблюдением. Возможный ресурс.» Гораздо хуже то, что касается твоей матери. В письмах сама знаешь с кем обсуждается «необходимость нейтрализовать возможный источник давления на объект». Объект — это ты. Источник — твоя мать. Одно из писем прямо говорит о том, что в её доме «проведены мероприятия». Дом описан как «непригодный для дальнейшего использования». О судьбе обитателей написано: «не установлена, требуется проверка». Я не знаю, что именно они сделали. Я не говорю «езжай». Я говорю: если ты решишь не смотреть — ты больше никогда не уснёшь спокойно. И да, прежде чем ты спросишь — я понимаю, что это может быть ловушка. Но, судя по тому, как они пишут, они сами ещё не уверены, что там произошло. У нас обоих на данный момент один и тот же источник информации — и он мне не нравится. Д. М.» Внизу, почти неразборчиво, была приписка другим почерком — тем же, что в первом письме: «Не пытайтесь сделать это одна» Эйви несколько раз перечитала последние строки, будто надеялась, что буквы сами переставятся местами и сложатся во что‑то менее страшное. Мир вокруг вдруг стал дальним: каминный свет дрогнул, как будто между ней и остальным замком выросла стеклянная стена. Каждое прочитанное слово ложилось холодным грузом и оседало внутри невыносимой тяжестью. С каждой новой мыслью внутри поднималась не привычная волна магии — плотная, горячая, а волна чего‑то гораздо хуже: пустого, ледяного ужаса, в котором не было силы, лишь онемение. Глаза резануло так, будто в них попала пыль или гора песка. Письмо в руках стало вдруг слишком тяжёлым.

***

Она не помнила, как встала. Не помнила, как прошла мимо диванов, не зацепившись ни за чью тень. Лишь звук собственных шагов и стук сердца где‑то в горле. Ближайшая пустая аудитория оказалась как спасательный круг. Она захлопнула за собой дверь слишком резко, звук отдался в стенах сухим щелчком. На секунду Эйви прислонилась лбом к холодному дереву, пытаясь заставить себя дышать ровнее. Воздух всё равно не слушался — каждое дыхание было коротким, рваным, как после долгого бега. Просто поехать домой на поезде она не могла. Даже если бы до станции оставалось два шага, её всё равно бы не выпустили: Хогвартс был защищён, не в зависимости от каникул. Любой, кто хотел вырваться за пределы замка без разрешения, должен был быть либо очень глупым, либо очень талантливым. — Отличный выбор, — прошептала она, чувствуя, как губы дрогнули в слабой, нервной усмешке. — Спасибо. Трансгрессии их пока не учили — официально. Но то, что происходило на занятиях у Снейпа, уже давно перестало укладываться в рамки школьной программы. «Вы не ребёнок, мисс Джордан, — сказал он однажды, когда она попыталась прикрыться возрастом. — Но и не взрослый. Вам предстоит очень неуютный промежуточный этап». Она оттолкнулась от двери, оказавшись в середине аудитории. Пустое пространство вокруг дышало пылью, старым мелом и чуть уловимым запахом магии, которой здесь пользовались тысячи раз до неё. Эйви закрыла глаза. Нужно было собрать воедино всё, что на неё за последние месяцы так методично вываливал Снейп: Правильную технику дыхания, удержание магии у центра, не давая ей расползаться по пальцам, и четкую цель в голове. Не абстрактное представление размытых образов, а конкретные детали. Дом. Улица. Крохотный садик, в котором она в детстве пыталась вырастить маггловские цветы и злилась на сорняки. Крыльцо, покрашенное слишком светлой краской, которая облезала уже через год. Тот звук, с которым заедал замок на двери. Запах кухни по утрам — кофе, тостов, корицы, которую так любила мама. Горло сжало так, что слова чудом не застряли у нее в горле. — Пожалуйста, — вырвалось хрипло. — Пожалуйста, мне нельзя опоздать. Магия отозвалась сразу, резко, как собака, сорвавшаяся с цепи. Мир вокруг на миг свернулся в тугой, почти болезненный узел — в ушах зашумело, будто кто‑то приложил к ним раковину с морем, в животе дёрнуло пустотой, словно пол под ногами исчез. Воздух сделал скачок — холодный камень подземелий разом сменился другим воздухом. Привычный запах тут же исчез, его смыло тяжёлым, въедливым запахом старого дыма.

***

Там, где должен был стоять дом, зияла ужасающая пустота. Не привычная обгоревшая коробка после пожара, который пытались потушить, а что‑то неестественное, словно само пространство над участком было разорвано и не успело срастись. Осколки кирпичей валялись на земле неровными кучами, обугленные балки торчали под странными углами, будто их выкрутили из каркаса. Остатки мебели высовывались из завалов, а стекло вплавилось в землю мутными, искривлёнными бликами. И дым. Не яркий, свежий, а тяжёлый, въевшийся — тот, что остаётся, когда всё уже догорело, но запах ещё держит за горло, не отпуская. Эйви стояла на краю тропинки, которую могла пройти с закрытыми глазами: три шага от калитки до крыльца, два поворота — и ты на кухне. Но крыльца там уже не было. На его месте зиял провал, засыпанный обломками. Магия внутри не рванула наружу, как это бывало раньше. Напротив — ушла куда‑то в пятки, оставив после себя пустоту, в которой даже страх казался далёким. Губы сами сложились в одно единственное слово: — Мама… Голос прозвучал так тихо, что, казалось, его не услышала даже она сама. Где‑то в глубине развалин ещё осыпалось дерево — сухой треск, похожий на перелом. Она сделала шаг вперёд. Под подошвой захрустело стекло, рассыпавшись под ее весом будто весенний лед на лужах в детстве. Паника не обрушилась сразу. Сначала пришло тупое, вязкое онемение, как если бы кто‑то перекрыл весь поток чувств. Мозг отчаянно пытался найти другое объяснение. «Это просто ошибка, не тот дом, иллюзия, тренировка, наказание». Но каждый взгляд на знакомые мелочи — на фрагмент стены с тем самым рисунком обоев, на кусок шкафа, к которому она приклеивала смешные наклейки, — разбивал эти версии одну за другой. Потом пришло другое чувство, более знакомое: ощущение, будто кто‑то медленно, очень аккуратно сжимает горло изнутри. Вдох становился короче, выдох — резче. На этот раз её хватило ненадолго. Крик вырвался тогда, когда пальцы нащупали знакомый обломок — кусок кухонного шкафа, тот самый, который они с мамой красили в слишком тёплый, почти жёлтый оттенок, споря, нужен ли ему второй слой. Дерево было обугленным, краска — облезшей, но знакомая линия выреза узнала её пальцы раньше, чем голова. — Мама! Голос сорвался на визг, хриплый и ломкий. В глазах потемнело по краям, как будто весь мир сделал шаг в сторону. Она не заметила, когда именно истерика перешла в неконтролируемый всплеск. Магия — та самая, плотная, тяжёлая, с которой она в подземельях училась договариваться, — проснулась сама, без внутреннего запроса. Земля под ногами чуть дрогнула, где‑то глубоко что‑то скрипнуло, как если бы фундамент старого дома не выдержал нового напряжения. Мелкие осколки посыпались с ещё стоящих фрагментов стен, воздух стал густым, вязким, почти осязаемым, как перед грозой. Где‑то на самой границе сознания Эйви понимала: это катастрофически заметно. Любой маг, оказавшийся поблизости, почувствует этот всплеск как маяк — яркий, неосторожный и отчаянный. Но остановить это было всё равно что остановить лавину голыми руками. — Почему… — выдох сорвался, слова путались. — Почему я не узнала раньше… почему… Фраза рассыпалась, и окончательно утонула в рыдании. Грудь свело так, будто каждое новое слово было физической травмой.

***

Голоса она услышала не сразу. Сначала — хруст под ногами чьих‑то чужих ступней, осторожных, будто бы профессионально выверенных. Потом — короткий, отрывистый приказ, в котором не было ни сочувствия, ни растерянности, только холодная оценка. — Осторожно. Здесь нестабильно. Тембр она узнала мгновенно. Этого голоса она боялась и ненавидела, как боятся и ненавидят что‑то слишком родное. Отец. — Ищите следы Элеанор, — прозвучало его ровно, почти безэмоционально. — Она не могла исчезнуть без следа. Имя «Элеанор» ударило сильнее, чем любое «миссис Джордан». Это было не официальное обращение, а реальное имя, которое он произносил так, будто оно было частью старой истории, которую предпочитал держать запертой. Эйви застыла, словно её окатили ледяной водой. Магия внутри на мгновение схлопнулась от этого звучания, как если бы кто‑то наложил поверх её всплеска чужой, более сильный контур. — Следы недавней магии, — произнёс другой голос, более высокий. Кто‑то был здесь до нас. — Она, — отрезал отец. — Кто ещё. С обломков дома поднялись силуэты. Широкие чёрные мантии, у некоторых маски были сдвинуты на затылок, у других — всё ещё закрывали лица. — Миссис Элеанор Джордан тут уже нет, — сказал кто‑то слева, чуть приглушённым голосом. — Следы… смазаны. Похоже, кто‑то не хотел, чтобы мы знали, куда она ушла. — Она не могла уйти одна, — холодно ответил отец. — Не в таком хаосе. Кто‑то помог. Он стоял среди развалин так, будто это был просто чужой объект осмотра. Плечи ровные, подбородок поднят, взгляд скользил по обломкам, выхватывая нужные детали. Но как только прозвучало «Элеанор», что‑то едва заметно дрогнуло у него в скулах. Одно короткое микродвижение — и снова маска. — Она была упрямой, — добавил он вполголоса, словно к самому себе, не для окружающих. — Всегда делала вид, что не слышит, когда ей предлагают единственный разумный выход. Фраза ударила по Эйви так, будто он говорил о ней самой. Та же интонация, которой он в школе, в письмах, в редких разговорах называл её «сложной», «неуправляемой», «слишком независимой». Она почувствовала, как внутри что‑то скручивается в узел: Элеанор для него не просто «источник давления», не просто «возможный инструмент». Это часть его собственного прошлого, от которой он пытался откреститься чужими словами. — Найдите любую зацепку, — приказал он уже прежним, холодным голосом. — Любую бумагу, любой след. И выясните, кто вмешался. — А девчонка? — спросил кто‑то сзади, голос у этого человека был почти ленивый, как будто речь шла об очередной формальности. — Девчонка, если у неё хватило ума не являться сюда немедленно, — ответил отец, — уже доставляет мне больше проблем, чем обычно. Она — ключ, — добавил он тише, почти шепотом. — И нажим на неё — то, за что будут держаться до последнего. Эйви стояла, прижавшись спиной к остаткам стены, в узкой полоске тени, где потолок ещё не рухнул до конца. Камень был холодным, неровным, впивался лопатками, но это физическое ощущение было единственным, что удерживало её от того, чтобы окончательно провалиться. Старое чувство, как в детстве, когда громкие голоса в гостиной заставляли её прятаться за дверью, следить за щелкой света и надеяться, что никто не заметит, как она задерживает дыхание. — Ты всегда умела вовремя исчезнуть, — произнёс отец, глядя куда‑то в сторону разрушенной кухни, где, вероятно, недавно ещё стоял стол. — Но в этот раз тебе некуда будет убегать. Он говорил это не Элеанор. Она услышала это слишком ясно: это было предупреждение в сторону будущего, в сторону той, кого он уже мысленно поставил в центр своей схемы. Губы задрожали. Горло буквально скрутило, крик подступил, как рвота, которую невозможно удержать. Она не успела. Чья‑то рука резко, но удивительно точно зажала ей рот — пальцы легли так, чтобы не перекрыть дыхание, но и не дать ни одному звуку прорваться. Спина ударилась о камень, но удар смягчила чья‑то грудь, и её буквально вписали между стеной и живым щитом. Вторая рука обхватила её за плечи, прижимая к себе и одновременно к шершавой поверхности, не давая дёрнуться ни вперёд, ни в сторону. Ткань мантии скользнула по щеке, оставив на коже легкий запах средств от зелий и чего‑то ещё. Тёплое дыхание почти коснулось уха. — Тихо, — прошептал знакомый голос, очень низко, так, чтобы звук не ушёл дальше их двоих. — Сейчас не время героизма. Вся паника на секунду споткнулась о это «тихо». Мозг, который только что был полностью занят развалинами, дымом и отцовским голосом, резко переключился на одну единственную мысль: «Он здесь». — Профессор… — губы автоматом сложили слово, но звука почти не было, только лёгкое движение под его пальцами. Рука на её губах чуть ослабла — ровно настолько, чтобы она могла дышать носом свободнее, но ни один крик не прорвался бы. — Дышите, — почти неслышно сказал Снейп. — Но без звука. Снизу, из‑под завалов, по‑прежнему доносились голоса Пожирателей. Они перемещались по обломкам, словно по уже знакомой карте, обсуждая траектории заклинаний, точки входа и следы побега. — Проверить периметр, — бросил отец. — Если девчонка была здесь, она могла не успеть уйти далеко. Эйви сжалась ещё сильнее, плечи сами стремились уйти внутрь, но удерживающая рука Снейпа не позволила ей буквально раствориться в камне. — Поторопитесь, — холодно добавил отец. — У нас мало времени до того, как Министерство сообразит, что тоже должно здесь показаться. Снейп едва заметно сместился, разворачиваясь так, чтобы его плечо и грудь полностью заслонили её от любого возможного взгляда сверху или сбоку. Её спина теперь упиралась скорее в него, чем в стену. Между камнем и её телом была тонкая, но очень ощутимая прослойка чужого тепла. Она почувствовала, как его рука, до этого лежавшая на плече, на миг соскользнула ближе к шее. Два пальца ловко нащупали пульс у основания горла и задержались, считая удары: быстро, сбивчиво, как у загнанного зверя. Он почти незаметно выдохнул, словно отметил: «Сойдет», — и вернул руку на прежнее место, не ослабляя хватки. — На счёт три, — шепнул он почти не разжимая губ, так что слова едва различались, но она чувствовала их всем телом. — Постарайтесь ни о чём не думать. — Раз… Мир сузился до очень узкого набора ощущений: его рука на её лице, пальцы на плече, запах дыма и зелий, собственное сердце, бьющееся так громко, что казалось, его слышат абсолютно все. — Два… Магия вокруг сгустилась, как в его кабинете во время самых тяжёлых тренировок, только на этот раз это была не её магия. Плотная волна чужой силы накрыла их обоих, как одеяло, приглушая фон, успокаивая всплески и маскируя их присутствие от чувствительных заклинаний. Она ощутила, как пространство вокруг чуть сжалось — знакомое ощущение перед перемещением, только сейчас оно было гораздо более точным, структурированным, чем её собственный недавний прыжок. — Три. Разрушенный дом исчез, как вырванная страница из книги.

***