Глава 45. «Ночная тень»

***

Эйви уже которую неделю проживала один и тот же день, словно кто‑то насильно поместил её во временную петлю. Утро начиналось одинаково: аккуратно сервированный стол в столовой, серебро, фарфор, блеск кувшина с соком, газета у Люциуса, чашка крепкого чая у Нарциссы. Домовые двигались почти неслышно, расставляя блюда так, будто перед ними заседание Визенгамота, а не трое людей и одна девочка, которая никак не могла решить, кем она тут считается. Завтраки были официальными, почти церемониальными. Вилки звякали о фарфор слишком громко в паузах между словами, которые никто не решался произнести. Обсуждались погода — как будто она имела значение, — новые постановления Министерства, светские сплетни, всё что угодно, только не то, что висело между ними, как невидимое знамя. — Передали, что в этом году хотят изменить программу по Защите, — мог между делом заметить Люциус, не поднимая глаз от газеты. — Конечно, — отвечала Нарцисса, намазывая масло на тост идеальным, отточенным движением. — Они всегда что‑то «улучшают» после того, как едва не доводят до катастрофы. Эйви кивала, делала вид, что её очень интересует судьба учебного плана школы, которой уже толком не существовало, но внутри каждый раз вздрагивала. В этом году у неё тоже когда‑то был план: сдать экзамены, дописать сочинение по зельям, задержаться в библиотеке допоздна, решить что делать со своей жизнью дальше. Темы не поднимались. Словно бы Хогвартса, суда и Министерства вообще не существовало в той же вселенной, что и их жизнь сейчас. Словно бы, если не говорить об этом вслух, всё само рассосётся. Самой начинать разговор казалась ей бессмысленной затеей. И не только потому, что каждый взрослый взгляд в ответ резал бы сильнее любых формулировок. Она слишком хорошо знала: если они до сих пор молчат, значит, либо не знают, что сказать, либо уже решили сказать то, чего она слышать не хочет. В обоих случаях раннее «а давайте обсудим моё будущее» выглядело как человек, который сам приносит себе верёвку на казнь. Поэтому за завтраком она училась на вкус различать виды тишины. Ту, в которой просто рано и все ещё не проснулись. Ту, в которой у каждого в голове свои списки дел. И ту, густую, вязкую, в которой у всех один и тот же невысказанный вопрос, но никто не хочет быть первым. По вечерам она спасалась садом. Он был тем немногим местом, где день переставал быть одинаковым. Облака менялись, запахи смешивались, превращаясь в пряный аромат, листья шумели по‑разному — чуть раздражённо в особенно ветреные дни и чуть ленивее, когда солнце уже начинало отогревать землю, и едва слышно в те, когда дом, казалось, дышал в унисон с её сердцем. Эйви любила уходить туда, когда в доме начинали глухо стучать часы и разговоры угасали. Надеть лёгкую мантию, накинуть шаль, чтобы Нарцисса не смотрела так, словно она собирается простудиться от любого сквозняка, и выйти по каменным ступенькам на дорожку. Здесь её никто не спрашивал, как она спала, что снилось, не кружится ли голова. Здесь можно было мерить шагами аллеи, считать шаги до дальнего фонтана, останавливаться у роз и разговаривать с собой мысленно, не опасаясь, что кто‑то прочтёт по лицу истинные мысли. Сад принимал её проще, чем люди. Не требовал благодарностей за каждый вдох. Не напоминал, что она всё ещё чья‑то чужая ошибка. Он просто распахивал перед ней зелёные коридоры и позволял идти. Но даже среди этих привычных дорожек и кустов, даже под тихий шорох листвы, в которой не прятались ни совы с печатями, ни чужие ботинки, Эйви всё чаще ловила себя на том, что ей хочется… другого воздуха. Не потому, что здесь было плохо. Скорее потому, что слишком одинаково. Хогвартс, со всеми его опасностями и идиотскими правилами, был прежде всего переменой. Звонком, гулом коридоров, чужими голосами, запахом пыли в библиотеке, смехом у камина в общем зале. Там день никогда не повторялся дословно. Здесь же она уже наизусть знала, как скрипнет третья плита у фонтана и как солнце встанет завтра на той же отметке высокого забора. Она мечтала сменить обстановку хоть ненадолго. Не обязательно на Хогвартс — хотя эта мысль всё равно первой вылезала из глубины сознания, как упрямый пузырёк воздуха. Хоть куда‑то, где не каждый уголок напоминает, чем она обязана этим людям и этому дому. Порой вечером, вернувшись из сада, она останавливалась у стола, где лежали перья и пергамент, и смотрела на них чуть дольше, чем следовало. Рука тянулась взять перо, вывести: «Джинни, привет…» или «Гермиона, ты, наверное, уже знаешь…» — и замирала в воздухе. Чернила в чернильнице тихо поблёскивали, будто подстрекали: давай, хуже уже всё равно не будет. Но Эйви прекрасно понимала, что есть куда хуже. Она не знала, где сейчас Гермиона. Предположила бы, что дома, у родителей, но после всего, что произошло, слово «дома» к магглорожденным прилеплялось слишком ненадёжно. Джинни — возможно, в «Норе», возможно, в какой‑нибудь запасной норе, о которой знают только Уизли. Тот день, когда их слишком поспешно, почти рывком, отправили из Хогвартса «по домам», был рваным, как плохо оторванный лист пергамента. Она тогда вообще мало что успела. Послеполуденный свет, суета в коридорах, профессора с натянутыми лицами, чемоданы, хлопки каминов. Кто‑то кричал, кто‑то плакал, кто‑то упрямо шутил, делая вид, что это всего лишь внеплановые каникулы. Эйви помнила, как стояла у стены с сжатыми руками и пыталась высмотреть знакомые лица — Гермионы, Джинни, кого угодно из своих — и как их всех… унесло. Не дали даже нормально обняться, не дали сказать «если что, пиши сюда». Только короткие, обломанные фразы в проходе, на бегу: — Я свяжусь! — крикнула Джинни, уже исчезая в огне. — Мы что‑нибудь придумаем! — бросила через плечо Гермиона. Потом — зелёные вспышки каминов, хлопки исчезновения, пустеющий зал. И тишина. Адресов у неё не было. Указаний — тоже. Все связи снаружи обрубили так же быстро, как когда‑то перерезали ниточку её официальной жизни. Ей не доверили ни одного «если что, приходи». Наверное, не успели. Наверное, считали, что время ещё будет. Время, как оказалось, предпочитало кончаться резко. Теперь, каждый раз, когда она думала о том, чтобы написать Гермионе или Джинни, внутри поднималась не только тоска, но и сухое, взрослое осознание: она не знает, куда слать письмо. Совы не летают по абстрактным «туда, где сейчас очень нужно». Они летят по точным адресам. А у неё сейчас был только один точный адрес, который на неё работал: этот дом. Стоя вечером у окна, глядя, как в саду темнеют дорожки и как одинокий фонарь подсвечивает мрамор фонтана, Эйви иногда представляла себе, каково это — открыть окно в Хогвартсе, увидеть знакомые башни, услышать привычный гул из Большого зала. Представляла она не слишком подробно, чтобы не было больнее. А потом отворачивалась, поправляла занавеску и шла обратно в сад. По крайней мере он не задавал вопросов. Он просто оставлял ей пространство между деревьями и терпеливо ждал, когда она перестанет ходить по кругу в собственном дне.

***

В одну из ночей, ей показалось, что сон стал слишком явным. Она стояла не в Мэноре и не в Хогвартсе. Высокие стены, холодный свет, тяжёлые двери — Министерство. Зал был не тот, куда обычно приводили на короткие «разговоры», а тот самый, большой, с рядами кресел и ровным, глухим гулом. Над всем этим висел знакомый герб, от которого её давно тошнило. В центре зала — стул. Эйви сразу уже узнала сидящего. Его невозможно было спутать ни с кем, даже если бы она очень постаралась. Те же резкие черты лица, та же привычка сидеть, как на очередном приёме, когда вокруг люди в мантиях с гербами. Только волосы слегка поседели, кожа обвисла. Взгляд был всё тот же: оценивающий, раздражённый. — Подсудимый по фамилии Джордан, — звучит откуда‑то сверху. Голос, который в других жизнях объявлял имена школьников на церемониях награждения, теперь читает обвинительный список. — Вам вменяется… — Вам вменяется убийство Альбуса Персиваля Вульфрика Брайана Дамблдора, директора Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс, — голос судьи звучал сухо, как пергамент, по которому провели ногтем. Каждое имя падало, как отдельный удар. — Я не убивал его, — произнёс ответчик довольно отчётливо, прежде чем судья успел продолжить. — Я вообще не был там, где всё это случилось. — У нас достаточно свидетельств, — холодно ответил председательствующий. — И записей, и показаний. Эйви во сне чувствовала, как у неё внутри всё сжимается, хотя ни одному слову она по сути не верила — ни обвинению, ни оправданию. Сам факт того, что имя Дамблдора и его фамилия звучат в одном предложении с «вам вменяется», казался ей неправильным, каким‑то… кощунственным. Слова уходили в гул. Эйви улавливала только обрывки: «свидетельские показания», «непредоставление информации», «попытка скрыть…». — Помимо этого, мы также имеем неопровержимые доказательства ваших незаконных экспериментов в области тёмной магии. — продолжил низкий голос. — Я выполнял приказы, — глухо бросил Джордан. — Как и все вы. — Приказы кого? — немедленно уточнил кто‑то из членов суда. — Министра? Дамблдора? Или тех, чьё имя мы предпочитаем не произносить без необходимости? Тишина в зале стала гуще. Сон был слишком чётким: она видела каждую прожилку на столе, каждую крошку на мантии сидящего рядом волшебника. Слышала, как кто‑то в дальнем ряду нервно постукивает пальцами по подлокотнику. Но настоящий холод пошёл по спине, когда разговор вдруг свернул в её сторону. — Перейдём к эпизоду, связанному с ныне восемнадцатилетней волшебницей Эйвелин Джордан, — произнёс судья, заглянув в другой свиток. Эйви вдохнула. Воздух застрял. — В определённый момент Министерство уже брало на контроль её магические проявления. Верно? Эйви вдруг ощутила, как у неё под ногами проваливается пол — даже во сне. — Это была… профилактика, — нехотя произнёс Джордан. — Мальчики из отдела… а вернее ваши драгоценные коллеги, считали, что её сила выходит за рамки нормы. Он пожал плечами. — Я не видел в этом проблемы. Чем раньше обучить ребёнка дисциплине, тем лучше. Во сне Эйви всплыли сцены, которые она старательно хоронила глубже всех остальных: резкий, слишком белый свет в маленькой комнатке, незнакомые люди в мантиях с эмблемами департамента, холодная рука на запястье и чернильные пометки на листе о её магии. — Напомните, — вмешался другой голос. — Насколько серьёзными были эти… проявления? — Достаточно, чтобы ваш отдел заинтересовался, — пробормотал кто‑то сзади. — Там значилось «потенциал к несанкционированному воздействию на окружающую магическую среду». Она не знала тогда этих слов. Знала только, что, когда вокруг неё начинало звенеть, она тут же оказывалась в одном и том же кабинете подземелья, где ей вдруг становилось очень спокойно, под присмотром того, кто ни за что бы не позволил ей пройти через подобное снова. — Речь не о контроле, — вмешался кто‑то из департамента. — Тогда мы просто хотели убедиться, что её магия не представляет угрозу… — Ничего себе, «просто», — процедила где‑то внутри Эйви, даже во сне. Слова плавали, как под водой. — И всё это время, — подытожил председательствующий, — ребёнок рос в доме человека, который сегодня сидит на скамье подсудимых по обвинению в соучастии в убийстве Альбуса Дамблдора. Он перевёл взгляд на Джордана. — Убийства, которое вы, разумеется, тоже отрицаете. — Разумеется, — повторил тот, сжав челюсти. — В любом случае она будет вызвана в качестве свидетеля, — продолжает голос. — Её показания необходимы для установления полной картины. Завтра мы заслушаем её, — подытожил судья. — Заседание объявляется… У Эйви вдруг резко закружилась голова. Зал начал расплываться, а лица вытягиваться, как в коридоре с заклятиями. Звук то усиливался, то уходил вдаль. Слова накладывались друг на друга, превращаясь в белый шум. Кто‑то опять позвал её по имени, на этот раз ближе, мягче: — Эйви. Эйви, проснись.

***

Она вырвалась из сна как из глубокой воды, с рвущимся на поверхности воздухом, но рядом никого не оказалось. В горле было сухо до боли. Сердце стучало в ушах. Ткань ночного платья прилипла к спине. В комнате было темно, только из‑под двери просачивалась тонкая полоска света — где‑то в коридоре всё ещё горела ночная лампа. Она выдохнула, едва не вскрикнув. Кровать под ней дрогнула от резкого движения. Потолок мэнора плыл перед глазами пару секунд, пока зрение не сфокусировалось. Темно. Тихо. Только сердце бьётся так, будто она бежала по лестницам до самой астрономической башни. Эйви села рывком, сама не заметив, как всё таки еле слышно вскрикнула. Пальцы сжали простыню так, что заныли костяшки. — Тихо… — выдохнула она самой себе. — Это… просто сон. Но ощущение чужого голоса всё ещё стояло в ушах. И её собственное имя, вплетённое в чужие протоколы, никак не хотело растворяться. Она провела ладонью по лицу — кожа под пальцами была влажной. Видимо, опять плакала. Эйви попыталась лечь обратно, но тело отказывалось. Ноги спустились на пол сами собой, словно искали опору в чём‑то более твёрдом, чем подушка. Дом тихо вздохнул где‑то в балках. Эйви сжала в пальцах медальон под рубашкой — до боли. Металл был тёплым. Горло скребло. Пить хотелось до тошноты. Можно было позвать домового. Сказать: «воды, пожалуйста». Домовой бы появился в ту же секунду, с кувшином, стаканом, тёплым пледом вдобавок. Но каждый раз, когда она думала о том, чтобы щёлкнуть пальцами посреди ночи, внутри поднималась старая, липкая неловкость: «ты тут вообще временно, не требуй лишнего. — Сама, — решила она тихо, поднимаясь. — Я ещё не настолько избалована, чтобы не дойти до кухни. В коридоре горели ночные огоньки — маленькие, тёплые, как светлячки в банке. Они не резали тьму, а отодвигали её на шаг. Дом уже знал, как она не любит резкий свет после кошмаров. С лестницы в гостиную доносился слабый, но отчётливый свет камина. И голоса. Она остановилась на повороте и глубоко вздохнула. Не твоё дело, — сказал один внутренний голос. Тебе нужно просто взять воды, — добавил другой. Она уже хотела сделать вид, что не слышит, и спуститься по второй лестнице, ведущей напрямую к кухне, но слова задели что‑то слишком знакомое: — …официальная сова из Министерства, — знакомый низкий голос прорезался откуда-то неподалёку. — Конечно, они не придумали ничего лучше, чем прислать её ночью. Кошмар сделался ещё более вязким. Эйви застыла на площадке, вцепившись пальцами в перила. Доска под ногой предательски скрипнула. В гостиной на долю секунды голоса стихли, а потом продолжились тише. — Естественно, — Нарцисса произнесла это так, будто слово было ругательством. — У них удивительный талант выбирать худшее возможное время для всего. Послышался шорох пергамента. — «Просим обеспечить явку…» — она читала. Голос дрогнул. Эйви почувствовала, как у неё сжалось всё внутри. Сон и реальность начали складываться в одну картинку. — Они считают, что раз уж они наконец‑то что‑то делают, — тихо, с ледяной насмешкой сказал Люциус, — то им все должны. Включая тех, кто не имеет никакого отношения… — Имеет, — прервал его тот же голос, что Эйви слышала пару минут назад. Профессор? Профессор Снейп? Здесь? Посреди ночи? Это был он, без всяких сомнений. Тот самый голос, который ещё недавно вытаскивал её с того света, врезался ей в сознание не давая провалится в темноту она узнала бы даже в тысяче чужих. — И все здесь присутствующие прекрасно знают почему, — продолжил Снейп, — Сейчас нужно думать не о том, что было восемнадцать лет назад, а о том, что делать дальше. — Эйви отчётливо слышала знакомую сталь в каждом слове, но сейчас она странным образом успокаивала. — Я не позволю им её туда отправить, — обронила Нарцисса. Посуда на столике чуть звякнула — видимо, её пальцы дрогнули. — Я не собираюсь смотреть, как она сидит в этом зале и слушает, как… всё это… обсуждают при ней. — Нарцисса, — попытался мягко возразить Люциус. — Без её показаний… — Она уже достаточно сказала, — резко перебила Нарцисса. — И нам, и тем чиновникам из министерства, и всем, кому было необходимо. Ей не нужно ещё раз заново проживать всё, что она прожила с ним. Ради того, чтобы они поставили ещё одну галочку в своих отчётах. — Формально это необходимо, — чуть тише произнёс Профессор Снейп. — Формально она… не ваша. Отказать им.. — он снова помедлил, чем вызвал у Эйви искреннее удивление, слышать как Профессор Снейп, гроза подземелий и студентов пытается аккуратно подбирать слова, было, мягко сказать не привычно. — Отказать им, вы не имеете права. Тем более, она уже совершеннолетняя. — наконец закончил он фразу. — Формально, — Нарцисса произнесла это так, будто ей пришлось проглотить что‑то горькое. — Формально она может быть кем угодно, а вот по всему остальному, она… наша. Хотят они этого или нет. Эту последнюю часть Эйви почти пропустила. Сознание, как всегда, вцепилось в больное: «не наша». Вторая половина фразы прошла мимо, как шёпот за дверью. — Тем более, — продолжила Нарцисса, — я не собираюсь отдавать им её ещё раз. Бумаги у них уже были. Теперь у них не будет… её. Повисла тишина, в которой очень отчётливо шелестел пергамент. Эйви сделала шаг назад, потом ещё один. Доска все равно предательски скрипнула. Внизу тут же послышалось: — Кто там? — одновременно воскликнули все трое. Дом, который до этого помогал ей прятаться, на этот раз, кажется, решил, что тайны — не лучший выход. Лампа у лестницы вспыхнула чуть ярче, обозначая её силуэт. Лгать, что она только что пришла и ничего не слышала, было бессмысленно. Она выдохнула, сгладила выражение лица — насколько могла — и медленно спустилась ещё на пару ступеней, чтобы её стало видно. — Простите, — сказала, стараясь, чтобы голос звучал нормально. — Я… хотела воды. Нарцисса поднялась почти сразу, как будто только этого повода и ждала, чтобы отвлечься. — Почему ты не позвала домового? — в голосе послышалось привычное беспокойство под маской легкого укора. — Потому что звать домового посреди ночи, когда я просто… — она пожала плечами, — хочу пить, — кажется, слишком уж вычурно, — попыталась пошутить Эйви. — Я ещё не доросла до уровня, когда боюсь налить себе воды сама. — Ночи существуют для сна, а не для блужданий по лестницам, Мисс Джордан. — Эйви перевела взгляд на Снейпа. Она не видела его уже несколько недель и от того не смогла понять сразу, радует ли её возвращение уже привычного сарказма, звучащего тем же голосом, что когда-то вытаскивал её со дна. — И это всё, что вы скажете мне, после того как уже столько времени не видели меня, Профессор? — Могу добавить разве что удовлетворён тем, что вы всё таки продолжили принимать необходимые зелья. Смотрю, они пошли вам на пользу, раз у вас хватает сил на ночные прогулки. Эйви уже порывалась что-то ответить, кажется на мгновенье забыв обо всём, что она только что услышала, в попытке на секунду снова поспорить с ним как в старые добрые времена, но взгляд невольно упал на сложенный пополам свиток в руках у Люциуса, который всё это время стоял чуть в стороне молча, всё ещё застигнутый врасплох. — Вам что‑то прислали из… — спросила Эйви и тут же пожалела. Вопрос вырвался сам. — Из Министерства? Переглядка между всеми тремя взрослыми людьми была короткой, но весьма пронзительной. — Ничего, что должно тревожить тебя в это время суток, — первым ответил Люциус. Слишком ровно. — Очередная бумага для взрослых людей, у которых, по мнению Министерства, нет права спать. «Очередная бумага». «Для взрослых». Формулировки, которыми всегда прикрывали что‑то, что на самом деле очень даже касается не только «взрослых». — Я… услышала кое‑что, — призналась Эйви, прежде чем успела прикусить язык. — Про… «формально не наша». И я понимаю, вы не обязаны со мной возиться. Впрочем, формально у меня с этим вообще богатая история, — добавила она. — Ничья — очень удобный статус. Меньше ответственности. Нарцисса напряглась так, что это стало почти физически видно. — Эйвелин, — произнесла она тихо, но отчётливо. — Ты сейчас не в том состоянии, чтобы… делать выводы из обрывков фраз. — Я вообще редко бываю в состоянии делать выводы, — отмахнулась Эйви. — Особенно ночью, — она пожала плечами. — Не волнуйтесь. Я не собираюсь завтра самостоятельно заявляться в Министерство с речью, даже если они вдруг обо мне вспомнили. У меня уже достаточно опыта, чтобы туда… не рваться. Это было похоже на шутку, но смех не получился. — Мы поговорим об этом утром, — вмешался Северус, — вид у него был уставший, но взгляд — очень трезвый. — Сейчас — иди спать. На долю секунды его глаза задержались на сложенном письме в руках Люциуса, потом — снова на ней. — Ночные разговоры с Министерством — даже заочно — никто не переносит хорошо. «Разговоры с Министерством» у неё были в копилке. Действительно, не переносились. Она кивнула, чуть сильнее сжав пальцами подол пледа. — Доброй ночи, — произнесла она, угадывая по тону, что никакой «утренний разговор» не отменится. — Я… постараюсь больше не устраивать привидений на лестнице. Дом будто бы одобрительно качнул светильником. Она вернулась в комнату уже не за водой. Стакан сам по себе возник на тумбочке, когда она зашла. Холодная вода ползла по горлу, смывая привкус страха и бумаги. В отражении на поверхности она видела своё лицо — взъерошенное, бледное, с полосками от подушки и чуть покрасневшими глазами. — Формально не ваша, — сказала она своему отражению почти шепотом. — Формально… ничья. Медальон как назло, отозвался тихим, тёплым прикосновением к коже.

***