Глава 51. «18 лет назад»

***

Коридор встретил его тишиной и холодом камня. Северус дошёл до первой пустой комнаты, и вошёл, облокотившись спиной о стену. Пальцы нашли шершавый шов между плитами — за него было зацепиться проще, чем за собственные мысли. Воздух вдруг стал тяжелее. Сознание, не спрашивая разрешения, в отличие от омута памяти, само распахнуло старую дверь, заставляя снова и снова проживать день, который навсегда хотелось вычеркнуть из памяти.

***

Тогда Мэнор тоже был полон света, но тот резал глаза, как слишком сильное заклинание. Северус бежал по коридору, уже зная по звукам, что творится впереди. Крик Нарциссы был уже не криком, а рваным, сорванным дыханием. Между схватками — тягучая, глухая тишина, в которой слышались только команды целительницы и приглушённые ругательства. Он влетел в спальню, и жар ударил в лицо, словно вошёл не в дом, а в раскалённую кузницу. Комната была неузнаваема. Белоснежные простыни, всегда идеально ровные, сейчас были скомканы, смяты, пропитаны кровью. Пятна тянулись от середины постели к краям, свежие лоскуты ткани уже клали поверх старых, но новые быстро краснели. Нарцисса лежала, откинувшись на подушки, но казалось, что те её вовсе не держат. Грудь вздымалась тяжело и неровно. После каждой схватки дыхание сбивалось, и несколько секунд она только глухо шипела, пытаясь ухватить воздух. У изголовья работала целительница Мунго — волосы выбились из причёски, мантия сбита, рукава закатаны. Лицо блестело потом, глаза были сухие, но упрямые — она не привыкла капитулировать перед обстоятельствами. Вторая, чуть моложе, держала поднос с пузырьками, но пальцы были не так послушны, как хотелось бы, невольно заставляя метал еле слышно позвякивать. У стены, будто вбитый в пол, стоял Люциус. Рука лежала на дверном косяке, суставы выбелены, вторая нервно теребила край мантии. Лицо, чуть ли не в первые было без маски, без насмешек, только пустая, плохо скрываемая паника и животный страх. — Они не справляются, — сказал он, как только Северус появился в дверях. Голос был низким, сорванным, как у человека, которого давно заставляют говорить шёпотом вместо крика. — В Мунго говорят, что сделали всё возможное. «Всё возможное» уже звучало, как приговор. Северус не ответил, и молча подошёл к кровати. Взгляд быстро ловил детали: цвет кожи Нарциссы, частоту дыхания, глубину раны, магические следы на воздухе. В воздухе витал аромат крови, бесконечного количества отваров, и больше всего — страха. Он потянулся к своей сумке, стоящей у стены, достал несколько флаконов, отмерил дозу — одно, второе зелье. Смешал их на лету, привычным жестом и поднёс к губам Нарциссы. — Глотай, — тихо, но твёрдо произнёс он. Она попыталась что‑то возразить — губы дёрнулись, но он аккуратно влил зелье, не давая ей шанса отказаться. Горло автоматически проглотило. Секунда, другая, её дыхание стало чуть глубже, а сердце чуть менее скачущим. Боль на миг отступила на шаг. Он провёл над её грудью рукой, шепнув формулу, смягчающую спазмы. Волна тёплой магии промыла напряжённые мышцы, схватка, следующая за этим, вышла не такой убийственной. — Ты вытянешь её? — спросил Люциус. В голосе звучала отчаянная попытка ухватиться хотя бы за одну уверенность. Северус не ответил сразу. Он видел: зелья и чары сейчас были не лечением, а отсрочкой. Он мог выровнять давление, поддержать сердце, заглушить боль, но не остановить главное: кровь уходила, силы уходили, а где‑то рядом, на другом столике, ещё должна была держаться и другая жизнь. — На какое‑то время, — честно сказал он. — Я могу удержать её на краю, но не оттащить далеко от него. Старшая целительница бросила на него быстрый взгляд — не обиженный, а благодарный за правду без украшений. — Один ребёнок… — начала она, возвращаясь к тому, с чего прервалась. — Мальчик. Он жив, но ему тоже нужна постоянная поддержка. Мы поместили его в стабилизирующий кокон. Северус бросил один короткий взгляд: на отдельном столике, под мерцающим полем чар, крошечный Драко дышал ровно, грудь поднималась в размеренном ритме, магия вокруг его тела была хоть и слабой, но целостной. Если ничего не пойдёт катастрофически не так, он выживет. — А второй? — спросил Северус. Этот вопрос словно разрезал воздух. Нарцисса дёрнулась, глаза распахнулись, липкие от слёз ресницы дрожали. — Девочка, — прошептала она, срываясь на хрип. — Она… Слова застряли — дыхания не хватало даже на это. Младшая целительница подвела его ко второму столику, где лежала та самая девочка, которую в будущем он ещё не один раз будет вытаскивать с края. Совсем крошечная, с крошечными ладошками, с тихим, срывающимся дыханием. Она почти не кричала, только иногда выдыхала тонкий писк, который обрывался на полпути, будто лёгкие не могли найти силу для полноценного звука. Кожа местами отдавалась синевой, словно кто‑то покрыл её тонким слоем льда. Сердце билось часто‑часто, но неровно. Магическое поле вокруг почти не ощущалось — тонкая, трепещущая пелена, местами уже рваная. — Она не удерживает магию, — глухо произнесла старшая целительница. Теперь это был не доклад, а признание собственного поражения. — Мы пытались стабилизировать поле, усиливали каналы, подливали поддерживающие зелья. Она не отвечает. Всё, что мы делаем, расползается по ней, не зацепляясь. Северус молча, но быстро прошептал серию диагностических формул. Каждое заклинание отзывалось едва заметным, зыбким откликом. Некоторые и вовсе, почти никак. Как будто он пытался удержать воду в пальцах. Нарцисса смотрела на них, не мигая, забыв на мгновение даже о собственной боли. В моменты между схватками всё её внимание было там, на том столике. — Северус… — выдохнула она, и голос сорвался. — Спаси её. В этом «спаси» было не только требование, но и отчаянная вера: если в комнате есть хоть один человек, способный сейчас сделать невозможное, это он. Он попытался — честно, до конца. Ещё одно зелье, на этот раз с упором на выравнивание энергетических линий. Ещё один пучок чар, переплетённых с физическими: сжать сосуды там, где кровь уходила слишком быстро, расширить там, где рисковала застояться. Несколько незаметных для окружающих, очень тонких вмешательств на уровне полей — то, чему его некогда учили в отделе тайн. Эти шаги давали эффект. На минуту. На две. Дыхание девочки становилось чуть глубже, потом снова сбивалось. Сердце на короткий миг выравнивалось, потом вновь начинало срываться в беспорядочный ритм. Магия, подтянутая к телу, опять медленно отходила, словно разочарованная. Он почувствовал то ощущение, которое ненавидел всем существом: как будто ты подставляешь плечо падающему, и он на секунду замирает, а потом всё равно начинает проваливаться. Он отступил на шаг, выпрямился, заставляя себя не хвататься за новые бутылочки только потому, что они есть под рукой. — Северус? — голос Люциуса прозвучал хрипло, почти срываясь. — Ты… Он не договорил. Вопрос всё равно был ясен. — Я держу её на грани, — сказал Северус. — Но сам я не смогу оттащить её дальше. Любое новое заклинание станет или бесполезным, или добивающим. Он сделал паузу. — Нужно вмешательство на другом уровне. Целительница напряглась. — Если вы предлагаете… то, что я думаю, — начала она, — я не допущу этого в стенах Мунго… — Это не Мунго, — мягко, но очень чётко перебил её Люциус. За сталью в голосе слышалась хрупкость, но сталь всё‑таки была. — Это мой дом. Нарцисса застонала, очередная схватка выгнула её дугой. Целительница кинулась к ней, произнесла несколько стабилизирующих формул, ещё одно зелье коснулось её губ. Северус помог, усилил, подхватил. На какое‑то время дыхание выровнялось, пульс стал не таким хаотичным. Ему удалось оттащить Нарциссу от края. Но он видел, как тонко натянута та грань, за которой любое новое усилие может стать последним. И всё равно, помимо неё, там, на столике, оставалась вторая жизнь, у которой этой грани почти уже не было. Он обменялся взглядом с Люциусом. Тот понимал. И, судя по тяжёлому выражению глаз, думал о том же. — Нам нужен он, — сказал Северус, наконец давая имя тому, чего оба пытались избегать. — Джордан. Люциус резко вдохнул, будто его ударили. — Ты тоже… — голос у него немного сорвался. — Ты тоже о нём подумал? — С того момента, как увидел её поле, — ответил Северус. Усталость в голосе не отменяла твёрдости. — И с того, как понял, что всё, что мы делаем, — лишь отсрочка. Он не стал оглядываться на целительниц. Это был выбор, который Мунго сделать уже не мог. — Ты с ума сошёл, — выдохнул Люциус. — Ты сам рассказывал, что он делает с людьми. Как переписывает их, ломает, переделывает. Он посмотрел на дочь, потом на жену, дыхание которой постоянно срывалось. — И ты всерьёз предлагаешь отдать ему мою… нашу… — он на мгновение запнулся, — дочь? Нарцисса, даже валясь без сил, всё слышала. Взгляд её был мутным, но смысл слов прорезался через дыру боли. — Если мы не позовём его… — прошептала она, с трудом собирая фразу, — она… умрёт? Каждое слово давалось ей через усилие. — Да, — Северус не стал лгать. — В ближайшие минуты. Ты не успеешь даже попрощаться по‑человечески. Даже тогда, ещё будучи юным, Северус не ходил вокруг да около. Казалось, что годы в будущем нисколько не изменили его, добавив лишь ещё больше шрамов где-то то внутри. — А если… позовём? — она почти шевелила одними губами. — Тогда она будет жить, — ответил он. — Но не так, как жила бы без него. Часть её магии будет переписана под его формулы. Она станет не просто вашим ребёнком, а ещё и его работой. Его экспериментом. Он не скажет это прямо, но для себя так и запишет. Комната на несколько ударов сердца застыла. Нарцисса смотрела в потолок, будто пытаясь прочитать там ответ. Люциус, казалось, окаменел. Потом она медленно повернула к нему голову. Глаза полыхали лихорадкой, дыхание было тяжёлым, но голос прозвучал удивительно твёрдо: — Позовите его, — сказала она. — Пожалуйста. Я.. не выдержу, … если буду смотреть, как она умирает только потому, что мы боимся испачкаться. Люциус закрыл глаза. Челюсть его дрогнула, пальцы сильнее сжали косяк. Он был на краю между человеком, который всю жизнь презирал подобные сделки, и отцом, который не мог позволить себе роскошь моральной чистоты. — Зови, — выговорил он наконец. Голос сорвался, но смысл был ясен. — Немедленно. Он посмотрел на Нарциссу, на Северуса, затем на крошечный свиток. — Если за это придётся заплатить всем, мы заплатим. Но не будем хоронить её сегодня. Северус кивнул и вышел. Приказал домовику доставить послание, где было всего одно имя. Сердце в груди билось ровно и механически — он давно научился отключать всё лишнее, когда дело доходило до таких решений. Ждать пришлось меньше, чем он ожидал. Словно Джордан был ближе, чем следовало. Он вошёл так, будто пришёл на заранее назначенную встречу. Ни спешки, ни показной драматичности. Тёмная, аккуратная мантия без единой складки, без признаков, что его оторвали от ночного сна. Скорее — от работы. — Северус, — кивнул он. В этом кивке была не дружба, но признание равного в профессии. — Лорд Малфой. Мадам. Он не стал спрашивать, что случилось. Взгляда было достаточно. Кровь на простынях, измученное лицо Нарциссы, младенец в стабилизирующем коконе, вторая, почти бесцветная фигурка на столике. Целительницы, которые отступили на полшага, сами понимая, что достигли своего предела. — Вот она, значит, — произнёс он, подходя к Эйви. Голос даже чуть потеплел. — Нестабильная. Он поднял девочку на руки — осторожно, как поднимают вещь, к которой относятся с научным интересом. Магия вокруг сгущалась, менялась, как если бы в комнате включили ещё один, более низкий, вибрирующий фон. — Слишком высокая насыщенность для новорождённой, — тихо проговорил он, исследуя её поле. — Каналы не успели оформиться, нагрузка идёт сразу по всему объёму. Он чуть прищурился: — При определённом угле зрения — почти идеально для… моих задач. Если бы вы позвали меня часом позже, говорить было бы уже не о чем. Люциус напрягся. — Ты можешь её спасти? — спросил он, и в голосе его сквозил не страх, а ярость человека, которого жизнь довела до того, что он вынужден задавать этот вопрос именно этому человеку. Джордан перевёл взгляд на него. В этом взгляде не было презрения, но было что‑то вроде изучающего интереса, как если бы он смотрел не на хозяина дома, а на одну из переменных. — Могу, — ответил он. — Вопрос в том, что вы хотите назвать спасением. Он повернулся к Северусу, будто предлагая ему вмешаться в разговор, но тот молчал. Тогда Джордан снова обратился к Люциусу и Нарциссе: — Если оставить всё как есть, девочка умрёт. Тело не выдержит. Магия разорвёт каналы. Это будет быстро и… достаточно чисто. Он слегка пожал плечами: — Если я вмешаюсь, она будет жить. Но часть её магии станет продолжением моей работы. Я перепишу её поле, вшив в него свои формулы. По сути, привяжу её к своей системе. Слова «продолжение моей работы» прозвучали для Нарциссы как удар. — То есть… — голос у неё сорвался, но она всё же договорила, — она будет… твоим экспериментом? — Она уже мой эксперимент, — спокойно сказал Джордан. — С того момента, как вы позвали меня и позволили мне к ней прикоснуться. Он чуть усмехнулся: — Но да, если хотите пафоса: я буду тем, чей код поддерживает её жизнь. Вы — теми, чья кровь дала материал. Люциус шагнул вперёд, глаза сверкнули. — Ты легко говоришь о том, что собираешься вложить свою магию в моего ребёнка, — процедил он. — А что взамен? Кроме… научного любопытства? Джордан чуть склонил голову набок, рассматривая его. — Вы удивлённо делаете вид, что вам есть, из чего выбирать, — заметил он. В голосе зазвучала сухая ирония. — Но ладно, сформулирую прямее. Он обвёл их взглядом: — Без меня она умрёт сегодня. С моей системой она будет жить. На условиях, которые диктует та система. Он сделал небольшой жест, словно снимая невидимую невесомую пыль с манжеты: — Вы либо соглашаетесь, либо нет. В обоих случаях это ваш выбор. Я просто тот, кого вы позвали последним. Он выдержал паузу, потом усмехнулся уже откровенно, цинично: — Всегда поражался, как легко вы, аристократы, сдаёте принципы, как только дело касается тех, кого вы называете «моей кровью», — произнёс он. — Днём вы сжигаете трактаты по чёрной магии в своих каминах, обсуждаете этичность исследований и презираете такие методы. Ночью зовёте меня — и даже не торгуетесь. Он развёл руками: — Не поймите неправильно. Меня это не возмущает. В этой… гибкости есть даже определённое эстетическое удовольствие. Слова были как пощёчина. Но было бы нечестно сказать, что они не попадали в цель. Нарцисса закрыла глаза на секунду — не от стыда, от усталости. Когда открыла, взгляд был ясный. — Делайте, — сказала она. — Если у нас действительно нет другого выхода — делайте. Она перевела взгляд на Северуса: — И, прошу, в этот раз не пытайся спасти нас от нашего собственного решения. Он встретил её взгляд. Видел: она всё понимает. И всё равно выбирает. — Есть ещё одна цена, — вдруг добавил Джордан. — О которой полезно знать заранее. Он повернулся к Нарциссе: — Чтобы стабилизировать её поле, мне придётся усилить и ваши каналы, — сказал он. — Связка между вами и ребёнком станет… очень крепкой. Гораздо крепче, чем у большинства. Если с ней что‑то будет происходить — серьёзная боль, опасность, сильное вмешательство в магию — вы будете чувствовать это физически. Иногда — сильнее, чем она сама. Он чуть улыбнулся — холодно, почти жестоко: — Считайте это побочным эффектом. Или моей маленькой жестокостью. Чтобы вы никогда не забыли, чем заплатили. — Я и так не забуду, — ответила Нарцисса. Голос был тихим, но твёрдым. — Но если это цена за то, чтобы она жила — я заплачу. Люциус в этот момент сжал зубы так сильно, что на скулах выступили жёсткие тени. — А твоя цена? — спросил он. — Конкретная. Не в формулировках «эксперимент», а в том, что будет потом. Он сделал шаг к Джордану. — Ты уйдёшь и забудешь? Или будешь считать, что приобрёл на неё право? Что она твоя… собственность? Джордан выдержал его взгляд спокойно. — Уже приобрёл, — честно сказал он. — В том смысле, что часть её теперь будет всегда связана со мной. Магически. Но не юридически,… но это, вопрос времени. Он слегка склонил голову: — Забавно, но именно ваши симпатичные бумажки с печатями здесь ничего не значат. Значит только то, чья магия держит её сейчас. Он на секунду помолчал. — Я заберу её к себе, — произнёс он наконец, как будто решил между несколькими сценариями. — На какое‑то время. Слова упали в комнату, как камень в воду. — Что? — Люциус даже не сразу понял. — К себе? — Ты… — Нарцисса попыталась приподняться, но тут же схватилась за бок — боль прожгла её, как нож. На глаза навернулись слёзы, но не от физической боли. — Ты предлагаешь отнять у меня ребёнка… сейчас, когда… — Я предлагаю обеспечить ей условия, при которых шанс, что она выживет не только сегодня, но и завтра, послезавтра и через год, будет максимальным, — спокойно пояснил Джордан. — В вашем доме слишком много… лишних факторов. Слишком много чужой магии, слишком много политических интересов, слишком много этих, как вы говорите, «протоколов приличия». Он перевёл взгляд на Северуса: — Я знаю, что ты сможешь подстраивать зелья под мою систему. Но ты не сможешь отслеживать все отклики её поля круглосуточно. Я — смогу. Он вернулся взглядом к Нарциссе и Люциусу: — Если вы хотите не просто вернуть себе живого ребёнка на несколько месяцев, а дать ему шанс осесть в новой структуре, без постоянных встрясок — первые годы её жизни ей лучше провести там, где я контролирую всё. — Нет, — резко сказал Люциус. — Этого ты не получишь. Он сделал шаг вперёд так, что оказался почти вплотную к Джордану. — Сделку мы уже заключили. Ты спасаешь её. Мы расплачиваемся своей совестью и тем, что впустили тебя в дом. Но забирать её ты не будешь. Джордан посмотрел на него чуть устало — так, как смотрят на человека, который спорит не с тобой, а с реальностью. — Лорд Малфой, — произнёс он так мягко, что это почти резало. — Ваш дом — не нейтральная лаборатория. Это узел интересов. Здесь будет и Тёмный Лорд, будут проверки, будут гости, которым вы не сможете отказать. У вас — Метка. У вас — обязательства. Он коротко мотнул головой в сторону Нарциссы: — У неё — связь, которая будет рвать её каждый раз, когда девочке будет плохо. Это не условия для стабилизации такого вмешательства. Он скрестил руки, не повышая голоса: — Я заберу её к себе не потому, что хочу отнять её у вас. А потому, что если я оставлю её здесь — шанс, что через год вы снова будете звать меня, уже будет меньше. И не потому, что вы не захотите. Потому что будет поздно. — Ты хочешь забрать мою дочь и превратить её в… образец? Будто я не знаю, для чего ты на самом деле делаешь это. — в голосе Люциуса впервые за вечер прозвучала чистая ярость, без примесей. — Я хочу забрать свою работу туда, где она не погибнет от постороннего вмешательства, — спокойно поправил Джордан. — Хочешь ты того или нет, но в её поле сейчас я присутствую не меньше, чем вы двое. Он чуть усмехнулся: — И, если отбросить эмоции, этому ребёнку сейчас безопаснее со мной, чем под одной крышей с человеком, чью Метку я очень хорошо знаю по собственной. Нарцисса всхлипнула — тихо, почти беззвучно, но в этой сдержанной, придушенной вспышке было больше боли, чем в крике. Она не могла даже вскочить — тело не позволило бы. Всё, что она могла — сжать простыню и смотреть на них. — Нет, — прошептала она. — Пожалуйста… не забирай её. Она пыталась подобрать аргументы — про то, что она мать, что она уже чувствует её каждой клеткой. Но слова не складывались. Северус видел, как её глаза, только что немного прояснившиеся, снова затягиваются дымкой. Слишком много крови, слишком много боли, слишком много магии прошло через её тело за последние часы. — Есть ли… вариант, — вмешался он, удивляясь собственному голосу, который звучал спокойно, — при котором она остаётся здесь, но ты периодически контролируешь её состояние? Он смотрел на Джордана, понимая, что просит почти невозможного. Тот задумался. Это было видно: он действительно рассмотрел предложение, а не отмёл его сходу. — В теории, да, — произнёс он. — Практически… Он чуть нахмурился: — Вы не сможете обеспечить ей ту степень защиты от внешних воздействий, которая потребуется. Любая сильная встряска — политическая, магическая, бытовая, будет накладываться на и без того хрупкую систему. Я не всегда смогу успеть. Он перевёл взгляд на Нарциссу: — И каждый раз, когда с ней будет что‑то происходить, вы будете это чувствовать через связь. Не только физически. Психика тоже имеет предел. Он чуть приподнял подбородок. — Я заберу её, — повторил он. — Не переживайте, у неё будет мать, я решу этот вопрос, мне… — он чуть усмехнулся от собственных слов, — мне давно пора убедить Министерство, что я всего лишь простой маг с невинными опытами. Создание семьи как раз поддержит эту легенду. Слова повисли в воздухе. Люциус выглядел так, будто его держали на грани взрыва только ножницы, уже приставленные к нитке. Он хотел кричать, запрещать, выгонять. Но в его же памяти жили слова, которые он сам только что говорил Нарциссе: «Мы не будем хоронить её сегодня». Нарцисса смотрела на свою дочь — на маленькое, кричащее существо, которое ещё недавно ускользало у неё из‑под сердца. И понимала: спорить сейчас — значит снова поставить её между принципами и жизнью. На тех же весах. — Если мы… откажемся, — тихо спросила она, с трудом втягивая воздух, — она выживет? Джордан не стал смягчать. — Возможно, — сказал он. — На какое‑то время. Год. Два. Может быть, три, если вам повезёт и никто не тронет эту систему слишком сильно. Он чуть склонил голову: — Но каждый из этих лет будет рулеткой. Любой сильный удар по её полю может оказаться смертельным. — А если… с тобой? — она смотрела на него так, будто пыталась увидеть в нём хоть что‑то человеческое. — Тогда у неё будет шанс дожить до того возраста, когда её собственная магия сможет держать себя без моих подпорок, — ответил он. — Это не гарантия. Но шанс гораздо выше. Люциус закрыл глаза. Пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты отнимаешь у нас ребёнка, — выговорил он. — И говоришь об этом так, будто предлагаешь услугу. — Я предлагаю единственный сценарий, в котором у вас хотя бы будет, что отнимать — парировал Джордан. — Всё остальное — красивые слова на похоронах. Тишина, которая повисла, была тяжелее любой магии. Нарцисса первой разорвала её. Её голос был хриплым, промученным, но в нём была удивительная ясность: — Я не хочу отдавать её, — сказала она. — Ни тебе, ни кому‑либо. Глаза наполнились слезами. — Но ещё меньше хочу выбирать гроб. Она повернула голову к Люциусу: — Если это… единственный способ, при котором она доживёт до того дня, когда сама сможет сказать, кого считает семьёй… Она сглотнула. — Тогда… мы должны рискнуть. Люциус смотрел на неё, как человек, которого на глазах лишают чего‑то самого дорогого, но делают это ради того же самого. Это было то странное состояние, когда боль и логика совпадают, и оттого становилось только хуже. Он медленно кивнул. Кажется, физически это движение далось ему с огромным трудом. — Хорошо, — сказал он глухо. — Но помни: если с ней у тебя что‑то случится — я не буду спрашивать, был ли это «естественный риск эксперимента». Джордан усмехнулся краем губ. — Я надеюсь на это, — ответил он. — Напоминание о том, что за мной следят, всегда продлевает жизнь объектам. Нарцисса наконец не выдержала. Слёзы хлынули, она попыталась приподняться, дотянуться до дочери, но тело не послушалось. Целительница мягко удержала её. — Пожалуйста, — прошептала Нарцисса, — дайте мне её. Хоть… на минуту. Северус, не дожидаясь чужого жеста, поднял девочку и положил её Нарциссе на грудь. Малышка всё ещё всхлипывала, но уже не так отчаянно. Она на миг утихла, уткнувшись лицом в горячую кожу матери, и на её крошечном лице промелькнуло нечто похожее на инстинктивное узнавание. Люциус опустился на край кровати, положив руку на плечо жены. Северус стоял чуть поодаль, глядя на эту картину и ощущая, как что‑то внутри него сжимается до точки. Когда прошла минута, или целая вечность, — Джордан напомнил о себе. — Нам нужно начинать, — сказал он, без жестокости, но и без сентиментальности. — Каждая задержка — лишний риск. Нарцисса ещё крепче прижала девочку к себе, словно надеялась, что если держать достаточно сильно, мир не посмеет отнять. Но силы были на исходе. Руки дрожали. Северус осторожно, с той самой аккуратностью, с какой берут у кого‑то из рук смертельно опасный артефакт, поддел ладонью спинку девочки, другой поддержал руку Нарциссы. — Я верну её, — тихо сказал он. Обещал ли он это ей — или себе, он сам не знал. — Обязательно. Она посмотрела на него сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь уже надвигающуюся усталость. — Ты уже однажды… вернул её, — прошептала она. — Вернёшь и ещё раз. И отпустила. Только в этот момент Северус понял, насколько тяжело иногда значит просто… разжать пальцы. Он повернулся к Джордану и передал девочку ему. На долю секунды пальцы обоих мужчин коснулись — рука, которая держит жизнь иначе, и рука, которая привыкла её спасать другими способами. Это касание было холодным. И необратимым.

***

Теперь, опираясь о стену уже столько лет спустя, он снова ощущал тот миг в пальцах: тяжесть крошечного тела, доверие, от которого хотелось выть, и холод чужих рук, принимающих это доверие как часть сделки. Он оттолкнулся от стены и направился наверх. Нарцисса сидела у окна. В бокале вино почти не шевелилось — она держала его так, как держат не напиток, а привычный жест, чтобы было за что ухватиться. За стеклом сад был Фонари выхватывали отдельные пятна дорожек и кусты, всё остальное тонуло в чёрном. На запястьях под кожей едва заметно поблёскивали чёрные полосы. Стук в дверь был тихим. — Войдите, — сказала она. Северус вошёл, прикрыв за собой дверь. Остановился в привычных двух шагах — достаточно близко, чтобы быть рядом, и достаточно далеко, чтобы не показаться навязчивым. — Она спит, — сказал он. — Дыхание ровное. Сердце тоже. Приступ полностью купирован. — Я чувствую, — отозвалась Нарцисса. Пальцы легли на запястье. — Сейчас уже тише. Но когда всё началось… Она усмехнулась безрадостно. — Было ощущение, что меня снова режут по живому. — Сильно горело? — Сначала — да, — честно ответила она. — В какой‑то момент я подумала, что сейчас потеряю сознание раньше, чем она. Она на секунду закрыла глаза, вспоминая. — Потом… чуть отпустило. Когда ты пришёл. Он промолчал. Нарцисса чуть покрутила бокал в руках. — Знаешь, — неожиданно для себя начал Северус, — сегодня первый раз за очень долгое время, когда я услышал, как Люциус впервые перестал прятаться от реальности. Нарцисса чуть вскинула брови, но в её взгляде не было удивления. Она и так поняла, о чём идёт речь. — Я тоже это заметила, — призналась она. — И… для меня это прозвучало почти как новость. Она отпила вина, на мгновение задержала вкус на языке. — За все эти годы он так глубоко ушёл в свою вину и отрицание, что в какой‑то момент мне самой стало казаться, что он… отказался от неё. Не формально — а внутри. Что если не думать, не называть вслух, — будет… не так больно. — А вышло наоборот, — тихо сказал Северус. — Да, — кивнула она. — Вышло, что стало только хуже. Тебе не нужно рассказывать, как это работает. Она слегка улыбнулась уголком губ: — И сегодня, когда он сказал «моя дочь», мне впервые за долгое время показалось, что он… всё‑таки вернулся. Не целиком, но хотя бы… к словам. Северус сел напротив, взял со столика второй бокал, который домовой по привычке оставлял всегда. Налил вина себе, отпив небольшой глоток. — Я… отметил это, — признался он. — И поймал себя на мысли, что мне… легче от того, что это прозвучало именно от него. — Легче? — Нарцисса чуть склонила голову. — Легче, чем если бы это пришлось говорить мне, — пояснил он. — Я привык быть тем, кто чинит последствия чужих решений. А не тем, кто имеет право на такие формулировки. Она какое‑то время всматривалась в его лицо. — А хотел бы ты иметь право? — спросила неожиданно мягко. — Сказать это вслух. Сказать, кто ты, на самом деле для неё. Не просто её декан или профессор. Северус отвёл взгляд в сторону сада, погрузившись в молчание на несколько мгновений. — Я… — начал он, затем сделал глоток вина, будто оно помогало сформулировать. — Я, возможно, могу об этом думать. Иногда. Там, где… никто не услышит. Он вернулся взглядом к ней: — Но говорить при ней… нет. Сейчас нет. Это слово и так перегружено чужими решениями. Ей хватит двух людей, которые уже тянут его каждый в свою сторону. — Она разберётся, — сказала Нарцисса. — Когда узнает всё. И про тебя, и про него, и про ту ночь. Она чуть улыбнулась, в этот раз почти тепло: — Ты же знаешь Эйви. Она ещё нам всем выставит счёт, аккуратный, по пунктам. — Это, кстати, отдельная причина, по которой я жалею о Джордане, — буркнул он. — Слишком умной вышла. — За это я ему даже… благодарна, — призналась Нарцисса. — Иногда. Когда она не несётся в опасность с этим умом впереди. Они выпили ещё. Не залпом, не напиваясь — просто позволяя вину размывать края пережитого. — Когда у неё сегодня начался приступ, — тихо сказала Нарцисса, глядя в тёмное окно, — у меня на секунду было ощущение, что я опять в той комнате, и снова вижу её почти на грани. Она крепче сжала запястье. — Я… не уверена, что переживу ещё один раз там. — И именно поэтому мы отправляем её в Хогвартс, — напомнил он. — И Драко тоже. Он поставил бокал, переплетя пальцы. — Я не могу гарантировать, что там будет безопасно. Но могу гарантировать, что там у меня… больше рычагов. Чем здесь. Чем тогда. — Я знаю, — мягко сказала Нарцисса. — Умом — знаю. Она вздохнула: — Но эти полосы, — она провела пальцем по чёрным линиям, — не знают логики. Они знают только, что когда она рядом — боль как будто… тише. А когда уезжает — становится… пусто. — Тебе страшно отпускать их? — спросил он. Вопрос был почти риторический, но он всё равно его задал. — Да, — честно ответила она. — Страшно. Как тогда — отпускать её с ним. Только тогда я была почти… вне себя, а сейчас — слишком трезвая, чтобы не понимать всех рисков. Повернулась к нему: — И всё равно отпущу. Потому что если держать их здесь — я буду каждый день ждать, что он войдёт через любой камин. С Беллатрисой. С кем угодно. Она чуть усмехнулась: — Хогвартс хоть и дом сумасшедших, но магия у него старая, и очень упрямая. — И упрямый директор, — добавил он. — Временно. — И упрямый директор, — согласилась она. — Это, пожалуй, единственное, что меня сейчас всерьёз утешает. Они какое‑то время молчали, каждый в своих мыслях. Вино согревало, но не одурманивало. — Северус, — сказала Нарцисса спустя пару минут, уже тише, почти на вдохе. — Да? — он поднял взгляд. Она посмотрела прямо, без обходных путей. — Я… не умею это говорить так, как, наверное, надо, — призналась она. — Но… за все эти годы, каждый раз, когда полосы горели так, что хотелось выть, — ты был тем, кто в итоге приходил. Когда Джордан… делал с ней что‑то своё. Когда Лорд крутил своими нитками. Когда Министерство вытаскивало её на свет. Она перевела взгляд на бокал, будто так проще: — И если бы не ты… я, возможно, уже не сидела бы здесь и не пила это вино. Он хотел отшутиться. Сказать что‑нибудь вроде «Ты бы сидела, просто без меня было бы тише». Но язык не повернулся. — Я делал то, что… обязан был делать, — ответил он. — В том числе и перед теми, кому… много лет назад дал слово. — Ты мог бы ограничиться формальным, — покачала головой она. — Директор школы, мастер зелий, знакомый. Но не ограничился. Ты столько лет оберегал их, притворяясь в её глазах просто… — Нарцисса попыталась подобрать слово, но не смогла. Вместо этого она чуть приподняла бокал в его сторону: — Так что… спасибо. За все эти годы. За то, что каждый раз, когда мне казалось, что всё кончено, оказывалось, что это просто ещё один виток. Он не стал говорить «не благодари». Просто кивнул — медленно, будто принимая на себя ещё один, почти непосильный груз, на этот раз благодарности. — Постарайся, — сказала Нарцисса уже мягче, почти устало, — чтобы в Хогвартсе этих витков было… поменьше. Хотя бы пока я привыкаю к мысли, что отправляю туда сразу двоих. — Я постараюсь, — ответил он. — В меру своих отвратительных педагогических и директорских способностей. — Этого достаточно, — сказала она. — Ты — один из немногих людей, чья мерa меня устраивает. Когда он поднялся, чтобы уйти, она не стала его останавливать. Просто проводила взглядом — тем самым, в котором почти за двадцать лет накопилось слишком многое. Дверь за ним мягко закрылась. Нарцисса допила вино, поставила бокал, ещё раз провела пальцами по узору на запястьях и позволила себе, впервые за долгий день, закрыть глаза не от боли, а просто чтобы на несколько минут — ничего не видеть.

***