Глава 66. «Тень у моря»

***

Эйви какое‑то время просто лежала, глядя в потолок. Он был всё тот же: низкий, с тёмными пятнами старой сырости. За окном всё так же глухо шумело море. Воздух пах солью и травами. Всё то же, всё знакомое, и от этого слегка пугающее: значит, это не сон, который можно отмотать назад, а упрямое продолжение её новой реальности. Она медленно повернула голову. Комната тоже осталась неизменной, узкий стол, стул у стены, свеча в подсвечнике, потёкшая, как слеза. Только стул сейчас был пуст. Никакой чёрной мантии, никакой фигуры, привычно растворяющейся в углу. Пустота, где обычно сидел Северус, вдруг показалась особенно громкой. Пальцы сами собой сжались на простыне. Сердце забилось чаще. «Он… ушёл?» — мысль выскочила колко, почти обиженно. — «Вернулся. К нему. К ним. К их собраниям и… делам. А я…» Она сглотнула. Горло отозвалось сухостью, как пересохшая земля. Эйви попыталась осторожно приподняться на локтях. Тело встретило это тяжёлым протестом: мышцы отозвались тупой ломотой, словно она целый день таскала на себе мешки с камнем. В груди всё ещё стоял тот самый внутренний холод, но он уже не душил, скорее просто лежал тяжёлым пластом, как лёд на реке весной. Оперевшись спиной о подушку, она огляделась внимательнее. На тумбочке виднелся флакон с водой, рядом стояло несколько маленьких пузырьков с зельями, аккуратно выстроенных в ряд. У изголовья кровати лежала её мантия, сложенная ровнее, чем она когда‑либо складывала сама. Рядом — знакомая сумка. Мысль догнала её как пощёчина: «Я… собиралась. В Хогвартсе. В комнате. Сундук, фотография, плащ…» Перед глазами всплыла картинка: она, торопливо засовывающая под плащ конверт с детским снимком, как если бы тонкий лист бумаги мог быть талисманом от всего. Комната молчала. Море за окном шумело, но доносилось будто из другой жизни. Паника подкралась не прыжком, а медленным, нарастающим ползком. Сначала где-то под рёбрами, как маленький холодный ком. Потом отозвалась в горле, которое вдруг стало тесным, а затем и в пальцах, сжимающих простыню до побелевших костяшек. — Профессор? — позвала она. Голос прозвучал удивительно нормально. Хрипловато, но без прежнего срыва. Стены впитали звук, не отдав эха. Ответом стал всё тот же мерный гул моря. Эйви дёрнула плечом, собираясь подняться выше, через усилие, через «всё равно попробую» — и тут тело напомнило, кто здесь командует. Перед глазами чуть поплыло, холод в груди сдвинулся и провалился вниз тяжёлым комом. В тот момент, когда она уже мысленно послала всё и попыталась бы встать, дверь щёлкнула. — Я отсутствовал ровно две минуты, — сухо сообщил знакомый голос. — И этого хватило, чтобы ты решила, что пора устраивать побег? Северус вошёл так спокойно, будто действительно просто заглядывал на кухню за чаем. В руках — поднос: кувшин с водой, чашка, два‑три флакона с зельями. Мантия, всё та же, чёрная, чуть помятая на манжетах, как у человека, который давно привык не спать ночами. Тело Эйви отреагировало раньше, чем голова. Плечи опали, дыхание сбилось, мышцы, до этого готовые к броску, наконец-то сдались. Паника, уже набравшая воздух для крика, тихо сдулась, как проколотый пузырь. — Я… — она попыталась изобразить невинность и сразу поняла, что выглядит примерно как первокурсник над взорвавшимся котлом. — Я просто… проверяла, не… умерла ли я во сне. — С твоей способностью притягивать катастрофы я не стал бы исключать и такой сценарий, — отозвался он, ставя поднос на столик. — Но, к несчастью для всех нас, ты всё ещё жива. Он подошёл к кровати и сел на край, так, чтобы не встряхнуть матрас, но достаточно близко, чтобы ей и в голову не пришло тянуться до тумбочки. — Лежи, — коротко приказал он, заметив, как она снова дёрнулась. — Пока твоя голова и остальные части тела не договорились, кто здесь главный, ты никуда не пойдёшь. — У меня… была робкая надежда, — пробормотала она, послушно откидываясь на подушку, — что после всего этого вы станете… мягче. — Я стал, — пожал он плечами. — В противном случае я бы просто привязал тебя к кровати заклинаниями. Она фыркнула — слабее, чем обычно, но по‑прежнему узнаваемо. — Великолепное… признание. Северус налил воды в чашку, другой рукой легко подсунул ладонь ей под затылок, приподнимая голову. — Пей, — коротко велел он. Эйви подчинилась. Вода была обычной, прохладной, без привкуса зелий. Горло сперва болезненно отозвалось на каждый глоток, потом, наоборот, жадно ухватилось за прохладу. Тело вспомнило: жажда — тоже часть жизни. — Потихоньку, — напомнил он. — Не обязательно доказывать стакану, что ты сильнее. Она отстранилась, чуть толкнув чашку подбородком. — Сколько… я была… без сознания? — спросила она, ловя дыхание. — Достаточно, чтобы я успел несколько раз пожалеть о своём… альтруизме, — ответил он. — И недостаточно, чтобы ты смела называть это полноценным отпуском. — В днях, профессор, — уточнила она. Он чуть прищурился, как если бы проверял, выдержит ли она точность. С момента её исчезновения и его визита в Мэнор прошло лишь пару дней, и впереди оставалось ещё самое главное и самое тяжелое: объявить всем о её гибели в школе. — Несколько, — произнёс Северус после паузы. — Здесь время течёт не так, как в Хогвартсе. Он чуть наклонил голову. — Сейчас важно только одно: ты просыпаешься чаще и с меньшим количеством театральных эффектов. Это уже… неплохой прогресс. Эйви помолчала, прислушиваясь к себе. Голова по‑прежнему гудела, но не раскалывалась. В груди холод лежал, как тяжёлый камень, но не скользил лезвием. Пальцы чувствовали ткань простыни, а не только внутренний лёд. — И когда я… приду в себя полностью? — спросила она. — Смогу встать. Дойти… до чего‑нибудь. Не чувствовать себя… залитой цементом. Он поставил чашку обратно. — Не скоро, — честно ответил Северус. — Твоё тело выдержало то, что не предназначено для человеческого организма. Магия — тоже. Он чуть подался вперёд, так, чтобы она полностью видела его лицо, а не только трещину на потолке. — Это не падение с метлы и не неудачное проклятие в коридоре. То, что он с тобой делал, ломает людей в основании, а не по поверхности. Сейчас ты держишься за жизнь по краю. Я не дам тебе прыгнуть. — То есть… — она скривилась, — я теперь… овощ? — Весьма дерзкий и разговорчивый овощ, — сухо констатировал он. — Но, да, какое‑то время твоя жизнь будет напоминать существование хрупкого артефакта: много ухода, мало функций. Он мотнул головой в сторону комнаты. — Но здесь есть всё, что нужно, чтобы этот период пережить. Вода, еда, зелья. Одежда. Книги — если будешь вести себя достаточно прилично, чтобы мне не пришлось отбирать у тебя палочку вместе с ними. Взгляд Эйви зацепился за сумку у стула. В голове что‑то щёлкнуло. — Так вот… зачем вы… — голос стал яснее, даже с обидой, — просили меня… собрать вещи. Лицо приобрело знакомое выражение — смесь догадки и уязвлённого самолюбия. — Пока я думала, что это… прогулка в один конец, вы… упаковывали меня… в этот дом? — Я предпочитаю планировать заранее, — не моргнув, подтвердил он. — И предпочитаю, чтобы мои… подопечные не ходили по дому в состоянии «на что хватило простыни». Он чуть пожал плечами. — Альтернативой было бегать по Хогвартсу, вытаскивая твои вещи из‑под носа у тех, кому, по‑твоему, было совершенно не обязательно знать, что ты всё ещё дышишь. — Обожаю, — фыркнула она, — когда моя… потенциальная смерть… входит в чьи‑то планы… со сменой белья. Такое… трогательное внимание к деталям. Уголок его рта едва заметно дёрнулся. — Не благодари, — отозвался он. — Я всего лишь избавил себя от перспективы делиться с тобой своей мантией. Эйви выдохнула уже спокойнее, привычнее язвительные перепалки странным образом возвращали ей иллюзию спокойствия. — Вы… правда думаете, — спросила она после паузы, уже без привычной бравады, — что я… выберусь? Фраза прозвучала тихо, как будто выскользнула прежде, чем она успела её обдумать. Северус всмотрелся в неё внимательнее. — Если бы я думал иначе, — произнёс он медленно, — я бы не тратил столько сил на зелья. И на… разговоры. Он бросил короткий взгляд на окно, где между ставнями виднелась узкая полоска серого моря. — Но это будет долго. И… некрасиво. Без героических сцен, без фанфар. Со множеством скучных дней, где твоим главным достижением станет то, что ты доползла до стула и не потеряла сознание. — Звучит… ужасно вдохновляюще, — буркнула она. — Может, всё‑таки вариант… с красивой смертью во втором акте? — Нет, — отрезал он. — Этот спектакль уже сыграли. Афиши развесили. Зрители поплакали. Второй раз та же пьеса — дурной тон. Он положил ладонь ей на плечо и мягко, но настойчиво прижал к подушке, пресекая очередную попытку приподняться. — Лежать. Если ты сейчас упадёшь, я буду вынужден тратить зелья на ушибы, а не на то, что действительно важно. Эйви сдалась и откинулась назад, чувствуя, как под головой чуть вминается подушка и как ноют мышцы. — Вы… правда… собираетесь сидеть тут и… ухаживать за мной всё это время? — спросила она, вкладывая в этот вопрос всё своё неверие. — Я собираюсь следить, чтобы ты не умерла от собственной глупости и нетерпения, — уточнил он. — Это, к несчастью, требует присутствия. Он кивнул в сторону двери. — Когда мне придётся уйти, здесь будут эльфы. Им можно доверять. Они умеют хранить тайны и носить суп лучше, чем большинство волшебников. — Прекрасно, — устало протянула она. — Меня официально… переквалифицировали в хрупкий артефакт под надзором. — Наконец‑то твоё положение соответствует реальности, — сухо подытожил он. Она несколько секунд просто смотрела на него. Чёткая линия рта, тени под глазами, резкий нос, знакомый до боли. Всё то же — и при этом чуть иначе: в нём было меньше ледяной отстранённости, чем в школьном кабинете, и больше упрямого, тяжёлого внимания. — Профессор, — тихо сказала она. — Если вы думаете, что я… буду… спокойной пациенткой… вы плохо… меня знаете. — К счастью, — так же тихо отозвался он, — я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы не питать подобных иллюзий. Поэтому твоё согласие на всё это я даже не спрашивал. Считай, что тебе его уже не оставили. Она снова фыркнула, на этот раз с тенью облегчения. Как ни странно, мысль о том, что за неё уже кто‑то принял решение «жить», отнимала часть тяжести. Море за окном глухо перекатывало волны. Где‑то далеко, по ту сторону скал, другой дом стоял на таком же ветре, и в нём женщина со светлыми волосами стискивала в пальцах чужую кровь, веря, что хоронит свою девочку. Эйви этого не знала. Но в каждом её вдохе всё равно жило упрямое «я здесь».

***

Жар подкрался ближе к вечеру. Сначала Эйви почувствовала лишь легкий озноб, которому она не придала значения. Простыня то казалась холодной, то липкой. Она скидывала одеяло, тут же теряла остаток тепла, и снова натягивала его до подбородка, злясь на собственное тело. Потом воздух вокруг кожи стал гуще, как пар. Легкие задышали чаще, уже не от страха, а от того, что привычного объёма вдоха вдруг стало не хватать. — Чёрт, — простонала она, закрывая глаза. — Только не это… Она попыталась повернуться на бок, но мир поскользнулся. Холод под рёбрами внезапно размягчился и вспыхнул изнутри жаром, будто сам лёд вдруг решил загореться. — Профессор… — хрипло выдохнула она. Северус вошёл так быстро, как будто и не отходил далеко. Дверь приоткрылась, и тень чёрной мантии скользнула к кровати в два шага. — Что на этот раз? — начал он было своим обычным тоном, уже тянусь к подносу, и тут замолчал, увидев её лицо. Подошёл ближе, присел на край кровати. Коснулся тыльной стороной ладони её лба, потом щеки, потом шеи. Кожа обожгла пальцы. — Ощущение… — простонала она, — что меня… сварили изнутри. — Восхитительное образное мышление, — пробормотал он. — Очень к месту. Пальцы его скользнули к запястью. Пульс бился часто, сбиваясь. Он молча, машинально считал удары, отслеживая интервалы, как делал это сотни раз в лазарете. — Лежи, — коротко сказал он, заметив, что она снова пытается приподняться. — Я сказал — лежи. — Жарко, — выдохнула она. — Как будто… меня обмотали… горячим бинтом. Он провёл палочкой над её грудью, диагностические чары мягко прошли по телу. Магический фон дрожал, как тонкая струна, натянутая до предела. — Организм вспомнил, что с ним сегодня обращались как с полигоном, — негромко констатировал он. — А зелье, увы, тоже не молчит. Северус выпрямился. В глазах читалась натренированная годами уверенность. — Лихорадка. Я её ждал. Надеялся, что она придёт чуть позже. — Вы… неисправимый… оптимист, — попыталась усмехнуться Эйви. Получился сиплый вдох. Он встал, шагнул к столу, схватил один из флаконов, проверяя взглядом этикетку, и тут же вернулся. — Открой рот, — скомандовал он. — Даже… не спросите… согласия? — она ухватилась за привычную шпильку, как за спасательный круг. — Ты уже согласилась, когда выпила чёрное зелье в коридоре, — отрезал он. — Сейчас это всего лишь… логическое продолжение. Он поддержал ей голову, поднося горлышко флакона к губам. Жидкость пахла горькими травами и чем‑то свежим, мятным. — Это собьёт жар и объяснит твоему организму, что паника — не лучший способ самовыражения, — сухо прокомментировал он. — Пей. Она послушно сделала глоток. По горлу прокатился холодок, в желудке неприятно потяжелело. Он уложил её голову обратно. — Дыши, — сказал он. — Не глубоко. Ровно. Эйви попыталась. Жар накатил новой волной, бросив в пот. Тело стало чужим: слишком горячим, липким, тесным. Северус выжал полотенце в тазу с холодной водой, которое стояло наготове, будто он ждал этого с утра, и мягко положил ткань ей на лоб. Эйви вздрогнула. — Потерпи, — тихо сказал он. — Ты же хотела остыть. Он сменил компресс на шею, затем на запястья, ловко находя точки, откуда легче всего отвести лишний жар. — Сколько… это будет… — она с трудом сглотнула, — продолжаться? — Часов несколько, — ответил он честно. — Может больше. Он провёл палочкой над её грудью ещё раз. — Сейчас твоя главная ошибка будет — решить, что ты умираешь. Лихорадке такие идеи только нравятся. — Я уже… умерла один раз… официально, — хрипло сказала она. — Можно… хотя бы подумать… — Нет, — резко перебил он. — Никаких репетиций. Тебе уже выдали одну красивую смерть. Хватит. Эйви чуть повернула голову, с трудом сфокусировав взгляд на его лице. — Вы… переживаете, — прошептала она. — За… меня. Он метнул на неё быстрый взгляд, в котором читалось слишком много противоположных эмоций. — Я переживаю за свою репутацию, — холодно ответил он. — Столько усилий, и пациент всё равно умрёт? Это будет… ударом по моему профессиональному самолюбию. Сквозь жар она ухмыльнулась — едва заметно. — Врёте… — выдохнула Эйви, уже проваливаясь в сон. — Вам… не всё равно. Северус промолчал. В комнате на секунду стало слышно только потрескивание свечи и её тяжёлое дыхание. — Спи, — сказал он наконец. — Или делай вид. Остальное — моя забота.

***

Ночь растянулась тонкой чёрной линией. Эйви то тонула в жарком бреду, где под кошмарными образами шёл бесконечный счёт вдохов и выдохов, то всплывала на поверхность на несколько секунд, чтобы увидеть обрывок реальности. Его силуэт у окна, прямо на фоне тёмного моря. Он стоял, заложив руки за спину, глядя в щель между ставнями, так, словно пытался просчитать по волнам, что будет дальше. Вторая свеча на столике уже догорела почти до конца. Иногда он сидел в кресле, сгорбившись, сцепив пальцы так, словно держал в руках не пустоту, а чей‑то пульс. Лицо его было усталое, с той самой мрачной сосредоточенностью, с которой он привык следить за котлами, где что‑то опасное могло взорваться. Он не уходил. Разве что на пару минут, и то так, что дом, казалось, не успевал заметить. Каждый раз, когда лихорадка толкала её к краю, он тянул обратно: зельями, словами, прохладой, едкими комментариями, раздражающими настолько, что хотелось продолжать дышать только назло.

***

Туманный свет, просочившийся в щель, не будил, а скорее ласкал. Море за окном уже не рвалось в атаку, а мерно, по-домашнему шуршало галькой. Запахи спутались: вязкие травы комнаты уступали место влажной, почти прозрачной свежести, которая тянулась снаружи, обещая уже не бурю, а просто новый день. Эйви открыла глаза медленно. Жар отступил, оставив после себя пустоту и слабость. Тело казалось разбитым, но управляемым. Дышать стало легче, словно кто‑то снял с груди невидимый камень. Понадобилось несколько секунд, чтобы собраться. Ещё несколько — чтобы повернуть голову. Он был там. Северус сидел у кровати, на том же стуле, что и раньше. Полусогнувшись, локти лежали на коленях, пальцы были сцеплены в замок. Уподобленный самой тени, но слишком материальный, чтобы быть сном. В глазах проскальзывала та самая тусклая усталость людей, которые не спали всю ночь и понятия не имеют, какой сейчас час. — Профессор… — голос её сорвался, но не сломался. — Вы… так и… сидели тут… всю ночь? Он поднял взгляд. Оценил её цвет лица, влажный, но уже не блестящий лоб, спокойное дыхание. В чертах появилось что‑то вроде сдержанного облегчения. — А где, по‑твоему, мне ещё следовало быть? — спросил он. — На приёме у министра? — В Хогвартсе, — прошептала она. — В своём кабинете. В нормальном… кресле. С нормальными… студентами, которые не изображают… сгорающих на костре. — К сожалению, — заметил он, — моя жизнь уже давно проиграна на ту сторону, где «нормальные студенты» — вымирающий вид. Он чуть повёл плечом. — Здесь от меня было больше пользы, чем там. Там вполне обошлись без меня. Пока. Она сглотнула, с трудом совмещая две картинки: директор Хогвартса, который читает объявления в Большом зале, и отнимает баллы у всех подряд, и тот же человек, сидящий всю ночь у её кровати в маленьком доме у моря. — Но вы же… директор, — напомнила она. — Как вы… объясните своё отсутствие? — Придумаю, — просто сказал он. — В Хогвартсе привыкли к тому, что у директора бывают… дела поважнее, чем следить за тем, как кто-то в очередной раз решит совершить очередной безрассудный поступок. Взгляд его на мгновение потемнел. — Там все будут уверены, что ты погибла. И должны быть уверены. — Все… — её губы задрожали, — это… и Драко? Его имя прозвучало почти неслышно, но в нём было больше боли, чем в любом крике. Северус задержался с ответом на долю секунды — слишком короткую, чтобы можно было заметить, но достаточно, чтобы он сам её ощутил. — Да, — сказал он. — И Драко тоже. Сердце дернулось, будто кто‑то сжал его рукой. Перед глазами вспыхнули сцены: как Драко закатывает глаза на очередную её реплику, как они ругаются в коридоре, как он молча оставляет для неё место рядом в библиотеке, делая вид, что это случайность, и как они вечерами сидят у камина обсуждая очередную сплетню со стола гриффиндорцев. Теперь все эти сцены внезапно обрубились в пустоту. — Он… — голос её сорвался, — будет думать, что я… просто… исчезла. Что меня… Он не дал ей договорить. — Он будет думать, что ты умерла, — отчётливо произнёс Северус. — Как и все. Он немного подался вперёд. — И это… худшее, что я могу для него сделать. И лучшее, что я могу сделать для тебя. Первая слеза сорвалась неожиданно. Не от физической боли — её она уже пережила. От мысли, что где‑то в каменном замке человек, с которым она столько раз мерялась упрямством, сейчас ходит по тем же коридорам и считает её одной из тех, чьи имена шепчут в прошедшем времени. — Вы… — хрипло сказала она, — умеете… делать очень… больно. — Это часть моей профессии, — отозвался Северус. — Говорить неприятную правду, когда все предпочли бы красивую ложь. — Но… — она зажмурилась, — Драко… Ей казалось, что каждое произнесённое вслух «он» распарывает внутри что‑то острое. — Что с ним будет, когда вы… выйдете к ним и скажете… — она сглотнула, — что я… погибла? — Он сломается, — без украшений сказал Северус. — На время. В его голосе не было жестокости — только констатация. — Он будет зол. На меня. На мир. На себя. На тебя. И это… его право. И его защита. Горе — слишком надёжная вещь, чтобы Тёмный лорд ей не верил. Слеза скатилась по виску, щекоча кожу. — Значит… — прошептала Эйви, — чтобы спасти меня… вы… убиваете меня… для всех. И… для него тоже. — Да, — ответил он. — Так и есть. Она молчала. Море за окном билось о скалы, отстукивая что‑то своё, равнодушное. — Он… будет один, — глухо сказала она. — Без меня. Без… Договорить «без нас» она не смогла. — Он был один и раньше, — напомнил Северус. — Ты это знаешь лучше меня. Голос стал чуть мягче: — Но у него есть… другие опоры. Родители. Те, кто… разделяют его ненависть к тому, кто тебя убил. Он слегка презрительно дёрнул уголком рта. — Во всяком случае, так им кажется. Она смотрела на него, и в этом взгляде вдруг поселилась тихая, мучительная просьба: — Вы хотя бы… — голос дрогнул, — скажете ему… что… это было не… глупо? Что я… не просто… полезла куда не надо? Он задержал дыхание. — Скажу, — ответил он. — В той мере, в какой смогу. Но для него сейчас важнее верить, что ты погибла… достойно. А не то, что ты… дышишь в доме у моря. Она с трудом сглотнула, горло болезненно сжалось. — Профессор… — после паузы, — вы… вернётесь? Вопрос прозвучал слишком тихо, почти детски, и сама Эйви чуть поморщилась от этого оттенка. Но забрать слова назад было уже нельзя. — Да, — ответил он. Без иронии, без защитных шипов. — Я вернусь. Хогвартс всё ещё мой долг. И… объяснение твоей смерти — тоже. Но этот дом не приют забытых вещей. Я не оставлю тебя здесь, как старый учебник, и не уйду. — Когда…? — она вцепилась пальцами в простыню. — Когда вы… вернётесь? — Когда закончу с теми, кто считает, что тебя больше нет, — ответил он. — Пара дней. Может — меньше. Для тебя разницы всё равно не будет: ближайшее время ты будешь мерить время по приёмам зелий, а не по моим исчезновениям. Она попыталась усмехнуться. — Я… постараюсь… не умереть… пока вы… там… объясняете мою смерть, — выговорила она. — Постарайся, — кивнул он. — Я терпеть не могу, когда мои планы рассыпаются из‑за наплевательского отношения пациентов к выданным им инструкциям. Он поправил одеяло, поднимая его чуть выше, к ключицам. Пальцы его на мгновение задержались, короткое, почти неживое движение, как если бы он проверял, что кожа под тканью всё ещё тёплая. — Если вдруг у тебя возникнет непреодолимое желание погибнуть в моё отсутствие, — сказал он, уже поворачиваясь к двери, — знай: я приму это как личное оскорбление. — Учту… — прошептала она. — Для… кульминации… подожду. — Не дождёшься, — спокойно бросил он и рука его легла на дверную ручку. — Профессор… — позвала она ещё раз, чуть более поспешно, чем хотела, — Спасибо, — выдохнула она. — За то, что… остались. Северус посмотрел на неё какое‑то мгновение более пристальнее, внимательнее. В этом взгляде на секунду прорезалось что‑то похожее на боль, тут же спрятанное за привычной сухостью. — Не преувеличивай, — отозвался он. — Я всего лишь защищал свою… репутацию. И вышел. Дверь тихо закрылась. Дом снова наполнился только шумом моря и её дыханием. На подушке ещё оставалось едва заметное тепло — от ночной тени в чёрном, которая всю ночь меняла компрессы, считала её пульс и ругалась так, словно в мире по‑прежнему есть вещи, способные его разозлить сильнее, чем собственная усталость.

***