Глава 68. «Фантом»

***

Драко в первые за всю жизнь узнал, что такое тишина, которая не отпускает. Не ночная, мягкая, с шёпотом камина и ленивыми голосами в гостиной. Не та, в которой можно спрятаться, вытянуться в кресле и сделать вид, что мира нет. Другая. Тишина после приговора. Та, что ложится на плечи сырым, тяжёлым плащом и стягивает грудь так, будто кто‑то затянул невидимый пояс. Эта тишина поселилась в нём после слов Снейпа. И осталась.

***

Уроки превратились в фон, как дождь за окном — ты знаешь, что он идёт, но не различаешь ни капель, ни молний. На зельях мел, всё такой же послушный, чертил на доске стройные пропорции: «две части настойки», «одна — эссенции», «время кипения — пять минут». Белый след тянулся по чёрной глади, и в какой‑то момент цифры стали расползаться и превращаться в пустые рамки. В графы, куда можно было вписать любое имя. Любое, кроме одного. Котлы вокруг шипели, пыхтели, подрагивали на огне. Кто‑то ругался, кто‑то шептал контрзаклинания, кто‑то лихорадочно помешивал свою мутную жижу. На его столе стояла идеальная, выверенная пустота. Котёл отодвинут, пуст. Пергамент — чист. Чернильница — полна до краёв. Он сидел, положив ладонь на стол, и смотрел сквозь доску. — Мистер Малфой, — голос Снейпа, ровный, хлёсткий, прорезал общий гул, — если вы сегодня снова решили ничего не варить, по крайней мере снизойдите до того, чтобы записать рецепт. Он даже не поднял бровь. Просто констатировал. Пара слизеринцев в глубине класса нервно хихикнули, скорее по привычке, чем от веселья. Смех прозвучал неуместно и тут же захлебнулся в воздухе. Драко потянулся к перу. Пальцы двигались, как будто принадлежали кому‑то другому. Кончик коснулся пергамента. Вместо слов вывелась кривая черта. Потом ещё. В итоге на листе осталась только тяжёлая, чёрная клякса — как пятно, закрывающее текст, которого так и не появилось. — Впечатляюще, — сухо сказал Снейп, скользнув взглядом по пустому месту перед ним. — Полагаю, к выпускным экзаменам вы подойдёте в той же… вдохновляющей форме. Он не ответил, не усмехнулся и не встретился взглядом. Просто поставил перо обратно, как человек, который понял: в этом бою он даже не вышел на дуэльную площадку.

***

На Защите палочка лежала в руке, как чужой предмет. — Экспелярмус! — выкрикнул он. Голос сработал правильно. Взмах — по учебнику. Заклинание сорвалось, ударило — но без веса. Партнёр едва качнулся, палочка в его пальцах только дрогнула. — Щит, Малфой, — устало сказал преподаватель. — Для красоты мы его не поднимаем. Заклинание — тоже не ради звука. Драко снова поднял палочку. Снова совершил движение. Чувствовал, как мышцы слушаются, как воздух трепещет от магии, а изнутри было пусто. Заклинание не за что было цепляться. На Трансфигурации Макгонагалл, казалось, решила проверить, не умер ли у него хотя бы базовый инстинкт самолюбия. — Чашка — в птицу, — отчеканила она. — Простейшее упражнение. Если вы не в состоянии с ним справиться, мне придётся пересмотреть своё отношение к вашим возможностям. Белая фарфоровая чашка стояла на столе, как вызов. На ручке — едва заметная трещина. Он поймал себя на том, что эта трещина раздражает так сильно, будто это было что‑то внутри него самого. Он вдохнул. Взмах. Формула. Чашка дёрнулась, сделалась мягкой, как воск. Края вытянулись, изломались, сложились в подобие крыльев. Дважды слабо хлопнули. Потом конструкция рассыпалась фарфоровыми обломками, осев грязной кучкой на столе. — Мистер Малфой, — голос Макгонагалл был жёстким, но на дне в нём пряталось то, что он не хотел от неё слышать, — я знаю, что вы переживаете тяжёлый период. Но экзаменам глубоко безразлично, сколько горя вы на них принесёте. Она посмотрела поверх очков. — Куча осколков на столе экзаменатора, боюсь, мало кого впечатлит. Драко наконец поднял глаза. — Прекрасно, — произнёс он. Голос был сух, как пыль. — Значит, мы с экзаменаторами хотя бы в чём‑то сойдёмся. Кто‑то дернулся, кто‑то перестал писать. Макгонагалл чуть прищурилась, будто собиралась что‑то ответить, но передумала. В её молчании было больше такта, чем во всех возможных фразах.

***

На уроках хотя бы было что‑то, за что формально можно было держаться: котёл, палочка, перо. В коридорах же оставалось только пространство. Вот угол, где она вечно на него натыкалась, всегда торопясь, всегда почему‑то именно здесь. Вот место, в котором они однажды провели полчаса, прячась от патруля, и она шептала ему прямо в ухо, пахнущая дымом и зельями. Вот лестница, третья ступенька которой скрипела под её шагом громче, чем под чьим‑либо ещё. Теперь он проходил мимо всех этих точек, не задерживая ни шага, ни взгляда. Но тело помнило. Под кожей что‑то вздрагивало каждый раз, когда он оказывался в очередном месте, где она должна была быть. Хогвартс не любил пустоты. Там, где исчезал человек, мгновенно появлялись слова. — Говорят, её… — …мучили. — …видели рядом с Ним. — …она, вообще‑то, не так проста была. — …Снейп сам… Шёпоты расползались по стенам, вязли в гобеленах, и поднимались по лестницам. Слизеринцы говорили тише, когда он проходил мимо. Остальные же не всегда успевали вовремя прервать разговор. Он не одёргивал. Не шипел. Не прерывал, как делал бы раньше. Просто шёл дальше, и в этом было куда больше угрозы, чем в любом брошенном вслух слове. Однажды вечером коридор перед лестницей почти опустел. Сумерки просачивались в окна, крася камень в серое. Драко собрался спуститься — неважно куда, лишь бы не оставаться на месте. — Малфой. Он узнал голос, ещё не повернув головы. Это был тот самый тон Поттера, когда тот обращался к нему не как к врагу, не как к случайному свидетелю, а… как к человеку. Этот тон Драко ненавидел почти сильнее, чем любые насмешки. Он остановился и резко развернулся. В проёме стояли четверо: Гарри, Гермиона, Рон, Джинни. Как маленький передвижной Грифиндорский совет. В обычный день он бы съязвил что‑нибудь, но сегодня не нашёл даже для этого сил. — Если вы пришли устроить круг сочувствия, — хрипло сказал он, — можете сразу пойти в Большой зал. Там вас оценят. Гермиона чуть вздохнула. — Мы не… — начала она. Рон перебил: — Нам жаль, — выдохнул он. — Всё. Он явно не репетировал эту фразу. Она выглядела так, будто вырвалась сама. Гарри кивнул. Джинни, глядя прямо на него, добавила: — Она была… не как все. Фраза прозвучала просто. Без оттенков. Без попытки сделать из этого комплимент. Драко усмехнулся уголком рта. — Великолепно, — сказал он. — Ещё чуть‑чуть, и мы начнём обмениваться тёплыми воспоминаниями. Он пожал плечами. — Расслабьтесь. Мне не нужны… ваши соболезнования. — Они не для тебя, — неожиданно тихо сказала Гермиона. — Они… о ней. Он замер на секунду. Потом мотнул головой, будто отгонял назойливую муху. — Тем более, — бросил он. — Она… всё равно их не услышит. Драко повернулся к лестнице и пошёл вниз, чувствуя на себе их взгляды. И от того, что никто из них не сказал в ответ ничего умного или правильного, было почему‑то ещё тяжелее.

***

Ночью он не спал. Слизеринская спальня дышала привычным холодком камня. Кто‑то сопел на соседней кровати, кто‑то ворочался, кто‑то шептал во сне. Шторы вокруг его кровати были задвинуты, но тьма внутри не давала ощущения защищённости. Она просто повторяла тьму внутри него. Он сам не понял, в какой момент сел на кровати, отбросил одеяло и оказался за столом. Пергамент лежал ровно по центру. Перо — рядом. Чернила напоминали чёрное круглое зеркало. «Глупость, — подумал он. — Она мертва. Письма мёртвым…» Рука сама написала её имя.

«Эйви,»

Он смотрел на это короткое, слишком живое слово так, будто оно могло его укусить.

«Ты, наверное, сейчас где‑то смеёшься надо мной.

Потому что уйти вот так — без драки, без твоего „ещё посмотрим, кто кого“, без последней идиотской шутки — вообще на тебя не похоже.»

Буквы получались неровными. В одном месте чернила потянулись, то ли от спешки, то ли потому, что пальцы дрогнули. Он остановился. Понял, что дальше будет или слишком серьёзно, или слишком фальшиво. Ни того, ни другого он не хотел. Сложил лист пополам. Потом ещё раз. Поднялся, вернулся к кровати и сунул письмо под подушку. Детский жест. Почти магический ритуал: если спрятать под подушку, оно, может быть, попадёт туда, где она сейчас есть. Если она — где‑то есть.

***

Хогвартс, как известно, был живым организмом. Он чувствовал, когда что‑то начинало гнить. Поведение Драко заметили все. Пенси косилась, Блейз молчал дольше обычного, первокурсники шарахались не столько от его репутации, сколько от того, как пусто он смотрел. Но только один человек был обязан сделать из этого выводы. Северус видел: как он сидит на уроках, как держит палочку, как не спорит и как молчит там, где раньше обязательно бросил бы острый, как игла, комментарий. Он видел, как эта тишина вокруг Драко начала напоминать бездонную яму. И именно поэтому выбрал из всех возможных поводов тот, который был достаточно безопасен и привычен, чтобы никого не насторожить. Так он шагнул в зелёное пламя камина, ведущего в Малфой‑Мэнор.

***

Пламя выдохнуло его в просторную гостиную, где воздух пах не праздником и не трауром — скорее той самой усталостью, когда даже на слёзы, сил уже не хватало. Свет был приглушён. Тени — мягче, чем обычно, но от этого только гуще. Люциус сидел в своём кресле, как на троне, но этот трон, казалось, слегка осел под его весом. Бокал с огневиски в руке на этот раз был почти полный. Он крутил его, наблюдая за игрой янтарной жидкости, но не пил. — Я всё больше склоняюсь к мысли, — лениво произнёс он, не вставая, — что наш камин стоит отключить от внешнего мира. Он чуть приподнял бровь. — Особенно от тех, кто слишком хорошо помнит, как сюда попадать. — Повесь предупреждение, — отозвался Северус, стряхивая невидимую сажу с мантии. — С табличкой «Не беспокоить». Лёгкая, еле заметная усмешка скользнула по губам Люциуса — и тут же исчезла. — По какому поводу визит? — спросил он. — Министерство, Тёмный Лорд, школа, личные претензии? То, с каким безразличием Люциус перечислял всё это, пугало Снейпа даже больше, чем его пристрастие к огневиски. В обычное время его старого друга бросало в дрожь при упоминании как минимум половины перечисленного списка, но в этот раз, его тон оставался пустым. — Всё сразу, — ответил Северус. — Но начнём со школы. Он прошёлся взглядом по комнате. Дом Малфоев всегда был безупречно упорядоченным, но сейчас в этом порядке чувствовалась натянутая до предела собранность, как у человека, который держит себя в руках только потому, что иначе рухнет всё остальное. — У вашего сына проблемы с учёбой. Люциус фыркнул, губы искривились в почти абсурдной усмешке. Что что, а этой жалобы он сейчас никак не ожидал услышать. — У нашего сына проблемы с учёбой с тех пор, как он узнал, что его фамилия — Малфой, — заметил он. — В чём именно трагедия? Он назвал преподавателя идиотом? Взорвал аудиторию? Расплавил котёл? — Было бы лучше, если так, — сухо сказал Северус. — Он ничего не делает. Просто… сидит. Он сел в кресло напротив. — На зельях — пустой стол. На защите — жесты без желания. На трансфигурации — груда осколков вместо птицы. На экзамены смотрит так, как будто сомневается, что доживёт до их начала. Лицо Люциуса чуть дёрнулось. — Ты правда считаешь, — произнёс он медленно, — что сейчас удачный момент приходить и говорить мне об его… оценках? Глаза его стали холоднее. — Мы потеряли дочь. Ты это знаешь. Ты это видел. И выбрал поводом для визита школьную успеваемость? — Я считаю, — ровно ответил Северус, — что это единственный повод, который не вызовет вопросов у тех, кто следит за каждым моим шагом. Он наклонился вперёд. — А на самом деле я пришёл сказать: ваш сын медленно проваливается. И если вы будете дальше молча смотреть, как он это делает, очень скоро у вас не останется никого, кроме фамилии. В дверях, почти неслышно, появилась Нарцисса. Она вошла не так, как в тот день в оранжерее, когда вваливалась в ночь с голыми руками. Сейчас шаг её был осторожнее, даже жёстким. Лицо по прежнему бледное, но в этой бледности было больше стали, чем хрупкости. Руки… руки ещё хранили память о шипах. Шрамы на ладонях и запястьях уже побелели, стали тонкими линиями, но от этого не исчезли. — Северус, — тихо сказала она. — Раз ты снова стоишь в нашем зале, значит, мир ещё не окончательно развалился. — Иллюзии — редкая роскошь, — ответил он. — Но иногда полезная. Северус не стал вспоминать об инциденте в оранжерее, сейчас это стало бы лишним. Он лишь позволил взгляду мягко проскользнуть к затянувшимся ранам от шипов, и удостоверившись, что все в порядке, снова поднял взгляд полный ледяного спокойствия. Нарцисса неспешно подошла к креслу Люциуса, положив ладонь ему на плечо — короткое, почти незаметное движение, но от него воздух в комнате чуть изменился. — Драко чувствует всё, — произнесла она, не глядя на Северуса. — Нашу… потерю. Эту войну. Этот дом. Она замолчала на секунду, подбирая слова. — Он был близок с Эйви. Слишком близок, чтобы он принял её… отсутствие… как новость из газеты. Её взгляд на миг застыл где‑то вдалеке, за стенами комнаты. Там, где когда‑то бегала маленькая девочка по мраморным коридорам, а после уже молодая девушка по тем же дорожкам сада, а теперь — пустота. Северус отвёл глаза. Он знал, что она имеет в виду. И то, чего не говорит: иногда, когда Драко стоял рядом с Эйви, в нём отзывалось что‑то слишком родное. — Сейчас он не чувствует ничего, — сказал он. — По крайней мере, так, чтобы это можно было использовать. Он посмотрел на обоих: — Он не спорит. Не злится. Не дерётся. Это… не ваш Драко. Это человек, который сел на дне и смотрит, как над ним закрывается купол. Люциус сжал бокал так, что тот жалобно треснул у края. — И что ты предлагаешь? — спросил он тихо. — Приказать ему взять себя в руки? Напомнить о долге рода? Он горько усмехнулся. — Ты же знаешь, как это… звучит… после того, как мы похоронили её. — Я предлагаю, — отчётливо произнёс Северус, — вспомнить, что у вас ещё есть живой ребенок.. Он специально не стал подбирать более мягкое слово, выдерживая их взгляды. Это прозвучало грубо, почти жестоко, но он знал, только это способно вывести их из транса. — И один из них — ходит по Хогвартсу, как по собственному склепу. И да, — добавил он, — я считаю разумным вмешаться, пока он окончательно не лег рядом с той, кого вы уже оплакали. Повисло тяжёлое молчание. Нарцисса резко выпрямилась и первой нарушила тишину: — Привези его, — сказала она. Люциус повернулся к ней. — Нарцисса… — Привези, — повторила она, не повышая голоса. — Неважно как. На день. На ночь. На несколько часов. Она посмотрела на Северуса. — Оформи как хочешь. Накажи. Вызови к директору. Назначь внеплановую консультацию по зельям. Мне всё равно. Ему нужно увидеть, что дом… есть. Что мы — есть. Что не всё умерло вместе с ней. Северус кивнул. — Я отпущу его, — сказал он. — На день. Если вы не потратите это время на лекции о перспективах карьеры и ожиданиях рода, можно будет считать мой риск оправданным. Люциус снова мрачно фыркнул: — Не переживай, — отозвался он. — Амбиции подождут. Сейчас у меня одна перспектива — убедиться, что у моего сына вообще есть желание дожить до любой карьеры. Нарцисса чуть помедлила. Вроде бы решение уже было принято, но какой‑то вопрос всё ещё стоял между ними, как не прошённый гость. — Северус… — произнесла она. Он посмотрел на неё. — Я… всё ещё чувствую, — выдохнула она. — Её. Она сжала пальцы Люциусу на плече. — Иногда. Ночью. Или когда… становится особенно плохо. Как будто… ниточка. Между. Я понимаю, как это звучит. Я… не сошла с ума. Но… Он оборвал её. — Фантом, — жёстко сказал он. Она вздрогнула. — Так бывает, — продолжил Северус уже ровнее. — Когда рвут то, что слишком долго было частью тебя. Кровь помнит. Магия — тем более. Он чуть склонял голову. — Это не значит, что она жива, Нарцисса. Это значит, что ты… ещё не умерла вместе с ней до конца. Он врал. Он слишком хорошо знал, что каждый приступ её фантомной боли совпадал с очередным рывком лихорадки в доме у моря. Знал, что эта ниточка тянется не к пустоте, а к конкретной кровати, к конкретному дыханию. Но правда сейчас была бы не милостью, а новым ножом. Нарцисса медленно выпрямилась, не утруждая себя ответом, чего ещё она могла ожидать услышать от него сейчас? Люциус молчал. В его взгляде было слишком много: усталость, вина, злость на мир, на себя, на всех, кто довёл до этой точки. Но не было одного — надежды. Её он, казалось, засыпал землёй вместе с розами. — Веди Драко, — произнёс он после паузы. — Пока из него ещё можно что‑то вытащить.

***

Дом у моря встретил Северуса привычной сыростью и шорохом волн. Здесь было своё, другое измерение времени. Там — дни, недели, учебные периоды, отчёты. Здесь же лишь вдохи и выдохи и упрямые шаги от кровати до окна и обратно как когда то в больничном крыле с ворчащей Мадам Помфри. В комнате Эйви горела одна свеча. Её свет падал на стену тёплым пятном, превращая тени в мягкие силуэты. Эйви лежала, повернувшись к двери. Волосы были слегка растрёпаны по подушке. Щёки чуть впали. Глаза открыты, но уже без стеклянного блеска. Взгляд её был хоть и усталый, но цепкий. — Вы… вернулись, — сказала она, и в этом было гораздо больше, чем простой констатации. — Кому‑то же надо следить, чтобы ты не устроила здесь очередную катастрофу, — отозвался он, прикрывая дверь. — Хогвартс пока держится без меня. Мэнор тоже. А вот этот дом без надзора… вызывает опасения. Он подошёл к кровати, привычно коснулся её лба. Кожа была тёплой, но не обжигала. — Лихорадка ушла, — произнёс он. — На этот раз по‑настоящему. — Скучно, — прошептала она. — Я уже привыкла к… огненным спецэффектам. — Не обольщайся, — сухо отозвался он. — Твоё магическое ядро ещё найдёт способы преподнести неожиданные сюрпризы. Он сел на стул у кровати. — Как… там? — спросила она после короткой паузы. — Везде. Он задумался на секунду, в каком порядке отвечать. — В Хогвартсе ты — официально погибшая, — сказал он. — В Большом зале скорбь отыграли добросовестно: ахи, шёпоты, парочка слёз. В Мэноре… траур тише. Там горе не демонстрируют, там им дышат. Драко относится ко всему этому так, будто это плохая шутка, которую он всё ещё отказывается принять. Эйви инстинктивно сжала пальцы в одеяле. — Он… — слово застряло, — очень… Она сделала усилие чтобы договорить, каждое слово давалось с трудом. — Ему очень…плохо? — Плохо, — честно ответил Северус. — Но он жив. И упрям. Он не верит до конца. В твою смерть. И это… к счастью, не та вещь, которую я могу у него отнять. Она отвела взгляд к стене. — Я… не хотела, — выдохнула Эйви. — Чтобы он… так. Голос дрогнул. — Я думала… он разозлится. Будет орать. Колдовать. Делать глупости. А не… просто… выключится. — Он делает глупости, — возразил Северус. — Только не громкие, а тихие. Он чуть нахмурился. — Но это уже наша с ним проблема. Некоторое время они молчали. Море за окном словно мерно считывало их паузу. — Профессор… — тихо сказала она. — Верните… мою палочку. Он не удивился. Северус ждал этого вопроса. — Нет, — ответил он автоматически. — У меня пока ещё осталась пара здравых мыслей. Он прищурился. — Тебе сейчас рано не только колдовать, тебе рано вставать без сопровождения. Если ты решила отметить свою официальную смерть салютом, придётся подождать, пока я подготовлю зелья от ожогов. — Я… не хочу… колдовать, — Эйви слегка поморщилась. — Мне и так… хватает ощущения, что меня перекинули через костёр. Она вдохнула чуть глубже. — Я просто… хочу кое‑что достать. — Прекрасно, — заметил он. — Именно так звучит фраза, после которой любой ответственный взрослый обязан сказать «ни за что». Он скрестил руки. — Что? Эйви помедлила, не до конца уверенная, хочет ли продолжать, но всё таки сдалась: — В сумке, — сказала она наконец. — Которую вы… велели собрать. В боковом кармане. Под перчатками. Голос стал мягким, почти детским: — Там… фотография. Он уже видел этот конверт. Как она его прятала и как сжимала в пальцах, когда думала, что идёт в один конец. — Я сам, — сказал он, поднимаясь. — Ты никуда не полезешь. В твоём нынешнем состоянии путь от кровати до сумки — полноценный экстремальный поход. Сумка стояла у стула, аккуратная, чуть не по‑школьному чужая этому дому. Он нашёл нужный карман, нащупал бумагу. Фотография оказалась чуть помятой по краям — её явно таскали, трогали, и просто жили с ней. Он вытащил её и, как в прошлый раз, на миг задержал взгляд. Двое детей смеялись, пойманные в вечное мгновение. Они были слишком похожи, чтобы это можно было списать на случайность. Слишком разные, чтобы мир не попытался их развести по разным полюсам. Северус подошёл к кровати и поставил снимок на тумбочку. Эйви сразу потянулась взглядом к фотографии. На лице появилась тень давно забытой радости. — Спасибо, — прошептала она. Он кивнул. Столько лжи накопилось вокруг этого маленького прямоугольника бумаги. — Не забывай, — сказал он негромко, сам не зная, к чему именно относится его фраза, — что это — прошлое. А впереди у тебя ещё будет достаточно… неловких встреч с тем, кто стоит рядом с тобой на снимке. — Я знаю, — ответила она, не отрывая глаз от фотографии. — Но… если я совсем перестану его… видеть… Она сглотнула. — Возвращаться туда, где он настоящий, будет ещё больнее. Северус промолчал, снова устраиваясь на стуле у её кровати. Тень от его фигуры легла на стену, накрывая её тонкую тень. Он был тенью для слишком многих: для Тёмного лорда, для Ордена, для Хогвартса, для Мэнора. И для этого дома у моря — тоже. Но, возможно, единственное, что ещё не утратило смысл — это быть безмолвной тенью там, где живое сердце отчаянно стучится в стены тишины. Даже если весь остальной мир давно подписал ей приговор и засыпал землёй последнюю надежду.

***