Глава 70. «Между двух берегов»

***

Чёрный камень, из которого был сложен зал, хранил холод столетий. Он не нагревался ни от огня, ни от магии, ни от тел, что собирались здесь, чтобы склониться перед тем, кто считал себя выше смерти. Воздух был густым, как старая кровь, и пах так же — железом, страхом и чем-то сладковатым, от чего першило в горле. Северус вышел из пламени камина, и тьма тут же обступила его, как живая. Она не была пустой, в ней дышали, шептались и ждали. С десяток Пожирателей уже заняли свои места вдоль стен, их маски поблёскивали в тусклом свете факелов. Кто-то стоял, кто-то сидел на корточках, кто-то нервно перебирал пальцами край мантии. Все они были здесь не потому, что хотели, а потому, что не могли не явиться. Зов метки не терпел возражений. Северус занял своё место — не слишком близко к трону, чтобы не привлекать лишнего внимания, и не слишком далеко, чтобы не вызвать подозрений. Люциус стоял напротив, бледный, как мрамор его собственного поместья. Их взгляды встретились на долю секунды — и тут же разошлись. Слишком опасно было смотреть слишком долго. Слишком много всего могло прочитать чужое внимание. — Северус, — голос Тёмного Лорда прозвучал из темноты, мягкий, как шёлк, и такой же скользкий. — Как вовремя. Я как раз собирался тебя звать. Тени у трона шевельнулись, расступились, и Волдеморт вышел на свет. Его лицо в этот вечер было ещё бледнее обычного — почти прозрачным, как пергамент, на котором слишком много раз переписывали одно и то же. Красные глаза горели ровно, без вспышек, но в этом спокойствии таилось что-то более зловещее, чем любая ярость. Северус склонился в поклоне, чувствуя, как под мантией напрягаются мышцы спины. Каждое движение было выверенным, отточенным годами лжи. Ни на миллиметр больше, чем требовал этикет. Ни на миллиметр меньше. — Я всегда к вашим услугам, мой Лорд. — Да, — Волдеморт сделал шаг вперёд, и факелы вдоль стен вспыхнули ярче, отбрасывая длинные, танцующие тени. — Ты всегда был… надёжным. В отличие от некоторых. Его взгляд скользнул по рядам, задержавшись на одном из Пожирателей — том, чьё имя Северус предпочёл бы не вспоминать. Тот съёжился, вжал голову в плечи, но не проронил ни звука. Здесь не оправдывались. Здесь принимали. — Я собрал вас, — голос Волдеморта стал громче, почти торжественным, заполняя собой каждый уголок зала, — чтобы объявить то, чего вы все ждали. Долго. Слишком долго. Он обвёл зал взглядом, задержавшись на каждом лице ровно настолько, чтобы этот человек почувствовал тяжесть его внимания. Где-то слева Беллатриса судорожно облизнула губы, не в силах скрыть восторг. Её глаза блестели в полумраке, как угли. — Мы переходим в открытое наступление. Тишина стала плотнее. Кто-то замер, не дыша. Кто-то, наоборот, выдохнул — не то облегчённо, не то испуганно. — Хогвартс падёт. Министерство — следом. Мир, который так долго прятался за своими хрупкими стенами, наконец увидит, кто им правит. Беллатриса не выдержала — тихий, сдавленный смешок сорвался с её губ, и она тут же прикусила их, чтобы не выдать лишнего. Но Волдеморт, кажется, был сегодня в благодушном настроении. Он лишь покосился на неё и чуть приподнял уголок рта, жест, который у любого другого можно было бы назвать улыбкой. — Когда, мой Лорд? — спросил кто-то из темноты. Голос принадлежал одному из новых — Северус не удосужился запомнить его имени. — Скоро, — ответил Волдеморт. — Как только я закончу с последними приготовлениями. Он поднял руку, и на его ладони вспыхнул тусклый, зеленоватый огонёк. Он не обжигал, он светил. Но в этом свете было что-то болезненное, неестественное, как у гниющей плоти. — Источник, который я так долго искал, теперь у меня. Магия, что была спрятана в этой девочке, теперь течёт в моих руках. Я чувствую её. Она… поёт. Он сжал пальцы, и огонёк погас. Тишина стала ещё тяжелее. — Осталось лишь применить её. Он посмотрел на Северуса — прямо, в упор, так, что захотелось отступить на шаг. Но Северус не отступил. Он стоял, не двигаясь и не дыша, глядя в красные глаза так же спокойно, как смотрел бы в котёл с закипающим зельем. — Ты, — Волдеморт сделал шаг к нему, — я слышал, хорошо справился с утилизацией. Тела никто не нашёл. Никто не ищет. Никто даже не спрашивает. — Я выполнял ваш приказ, мой Лорд. — Выполнял, — повторил Волдеморт, словно пробуя слово на вкус. — Да. Ты всегда выполнял. Поэтому я доверяю тебе самое важное. Он шагнул ещё ближе. Теперь их разделяло не больше вытянутой руки. Северус чувствовал холод, исходящий от его тела, не физический, а тот, что идёт изнутри, когда перед тобой стоит не совсем человек. — Хогвартс — твоя вотчина теперь. Ты знаешь его слабые места. Его защиту. Его… людей. Голос стал тише, почти ласковым, от чего внутри у Северуса всё сжалось. Так говорят с теми, кому собираются доверить тайну. Или с теми, кого собираются убить. — Когда придёт время, ты откроешь ворота. Или, — губы Волдеморта скривились в улыбке, — я найду того, кто сделает это вместо тебя. В зале стало совсем тихо. Даже Беллатриса на мгновение, казалось, перестала дышать. — Я понял, мой Лорд, — сказал Северус. Голос прозвучал ровно, спокойно — так, как будто речь шла о расписании занятий, а не о судьбах сотен людей. Волдеморт смотрел на него ещё долго — секунду, две, три. Потом кивнул, удовлетворённый привычной покорностью. — Я не сомневаюсь в этом, Северус. Иди. Готовься. Времени у нас осталось меньше, чем ты думаешь. Северус поклонился, чувствуя, как под мантией затекает спина. Сделал шаг назад, другой. Зелёное пламя камина вспыхнуло почти мгновенно, поглотив его, унося из этого зала, где даже воздух пропитался страхом.

***

Кабинет директора Хогвартса встретил его тишиной, но не той, что давила, а той, что наконец позволяла выдохнуть. Северус прислонился спиной к двери, закрыл глаза и позволил себе одну короткую, запретную слабость — просто постоять, не думая, не планируя, не принося ложных клятв. Сердце билось ровно, но слишком громко. В ушах всё ещё звенел голос Волдеморта: «Ты откроешь ворота». Он оттолкнулся от двери, прошёл к столу, сел в кресло. Пальцы сами нашли край столешницы, сжали его так, что побелели костяшки. — Ты выглядишь так, будто пришёл хоронить самого себя, — заметил портрет на стене. Северус поднял голову. Дамблдор сидел в своей раме, сложив пальцы домиком, и смотрел поверх очков, тем самым старым, цепким взглядом, от которого невозможно было спрятаться. На портрете он казался моложе, чем в последние годы жизни — художник, видимо, льстил. Но глаза оставались теми же. — Я был у него, — сказал Северус, не здороваясь. — Он готовит наступление. Хогвартс — первая цель. — Я знаю, — тихо ответил Дамблдор. — Вы знаете, — повторил Северус, и в голосе его впервые за долгое время прорезалась злость. — Вы всегда всё знаете. И при этом молчите. Он подался вперёд, опираясь локтями о стол. — Так что на этот раз, Альбус? Опять «всё идёт по плану»? Или у вас есть новый, более изощрённый способ сделать вид, что вы всё контролируете? Дамблдор не ответил сразу. Только чуть склонил голову, разглядывая его с тем странным выражением, в котором смешивались и усталость, и любопытство, и что-то ещё, похожее на сочувствие. — Не по моему плану, — наконец сказал он. — По его. Но это не значит, что мы ничего не делаем. — Что вы делаете? — Северус резко выпрямился. — Сидите в раме и даёте загадочные советы? Или действительно ищете способ? — Я собираю союзников, Северус, — спокойно ответил Дамблдор. — Тех, кто готов сражаться. Тех, кто ещё не потерял надежду. Это занимает время. Особенно когда тебя считают мёртвым. — А если времени не осталось? — Северус посмотрел ему прямо в глаза. — Если он начнёт завтра? Или сегодня? Что тогда? Дамблдор помолчал. В его взгляде мелькнуло что-то — не растерянность, нет, скорее… принятие. — Тогда, — он чуть улыбнулся своей странной, мерцающей улыбкой, — придётся импровизировать. Ты же любишь импровизировать, Северус. — Я ненавижу импровизировать, — отрезал Северус. — Я люблю, когда всё идёт по плану. Когда я знаю, что будет через минуту, через час, через неделю. А вы… вы лишили меня этого. — Я лишил тебя иллюзий, — мягко поправил Дамблдор. — Это разные вещи. Они смотрели друг на друга — живой и мёртвый, учитель и ученик, союзники, которые слишком много знали друг о друге, чтобы врать, и слишком мало, чтобы полностью доверять. — Девочка жива? — спросил Дамблдор. — Да. — Она знает? — Пока нет. Но скоро узнает. Всё. Дамблдор кивнул медленно, почти торжественно. — Тогда, — сказал он, — пусть хотя бы это придаст тебе сил. Ты не один, Северус. Даже когда тебе кажется, что ты один. Северус ничего не ответил. Только отвернулся к окну, где за стёклами темнел Хогвартс — его школа, его крепость, его клетка. Защитные чары мерцали в сумерках, как паутина, слишком тонкая, чтобы удержать настоящую бурю. Через минуту камин снова вспыхнул зелёным, и кабинет опустел. — Иди, — тихо сказал Дамблдор в пустоту. — И постарайся не погибнуть раньше времени. У неё пока ещё нет никого, кроме тебя. Портрет не получил ответа. Только эхо шагов затихло в коридоре, и Хогвартс снова погрузился в ночную тишину.

***

В доме у моря утро не наступало — оно просачивалось сквозь щели в ставнях, как вода сквозь плотину, медленно, настойчиво и неумолимо. Эйви проснулась оттого, что море было слишком громким. Или слишком тихим. Она уже не помнила, каким оно было вчера. Каждый день здесь казался копией предыдущего — тот же запах соли, тот же скрип половиц, тот же свет, пробивающийся через мутное стекло. Но сегодня что-то изменилось. Она не могла понять что, просто чувствовала кожей, нутром, тем особым чутьём, которое не обманывало даже тогда, когда не хотелось в него верить. Она села на кровати, свесив ноги. Пол был холодным — каменные плиты, прикрытые тонким половиком, не держали тепло. Но сегодня она почти не обратила на это внимания. — Лисси? — позвала она. Эльфийка появилась почти мгновенно, будто ждала у двери, боясь войти без спроса. В руках у неё был поднос с чайником и чашкой, на этот раз без тарелки. — Мисс проснулась, — констатировала она, ставя поднос на тумбочку. — Мисс будет чай? — Буду, — Эйви взяла чашку, вдохнув пар. Пахло мятой и ещё чем-то сладким, мёдом, наверное. — Лисси, а что здесь вокруг? Ну, за пределами этого дома. Эльфийка замерла. Пальцы её нервно затеребили край фартука. — Деревня, мисс, — осторожно сказала она. — Недалеко. Маленькая. Люди там… не маги. Они не знают про нас. Профессор сказал, что так надо. — А можно туда сходить? — спросила Эйви. Она старалась говорить как можно более буднично, как будто спрашивала, можно ли выйти в сад, которого нет. — Просто… посмотреть. Подышать другим воздухом. Лисси испуганно замотала головой. Уши её тут же задрожали. — Профессор сказал… мисс нельзя… пока… — она запнулась, подбирая слова, — пока мисс не будет… в безопасности. — А когда я буду в безопасности? — Эйви отпила чай, не чувствуя вкуса. — Когда война кончится? Когда он умрёт? Когда я сама умру по-настоящему, а не только для всех? Лисси не нашлась, что ответить. Только смотрела на неё своими круглыми, влажными глазами, в которых смешались и страх, и жалость, и что-то ещё, похожее на преданность. — Извини, — Эйви вздохнула, отставляя чашку. — Не хотела на тебя кричать. Ты здесь ни при чём. — Мисс… устала, — тихо сказала Лисси. — Мисс хочет… свободы. — Да, — Эйви посмотрела в окно, где за мутным стеклом серело небо, такое же бесконечное, как море. — Хочу. Она помолчала, а затем решила спросить как бы между прочим, хотя вопрос этот жёг её изнутри уже несколько дней: — Лисси, а ты не знаешь… где профессор хранит мою палочку? Эльфийка замерла. Теперь в её глазах был не просто страх — настоящий ужас. — Мисс… — прошептала она, — мисс нельзя… профессор сказал… — Я знаю, что он сказал, — перебила Эйви. — «Рано». «Опасно». «Ещё не время». Я просто спросила, знаешь ли ты? Лисси молчала. Потом, сдаваясь под тяжестью взгляда своей новой хозяйки, выдохнула: — Профессор… носит её с собой. Всегда. — Всегда? — переспросила Эйви. — Всегда, — подтвердила Лисси. — Мисс даже не представляет, как он… как он проверяет её. Каждую ночь. Смотрит, не сломалась ли. Не потускнела ли. Как будто… — Как будто она живая, — закончила Эйви. Она усмехнулась — не горько, а скорее устало, с тем особым оттенком, который появляется, когда ты наконец получаешь подтверждение тому, что и так знала. — Конечно, носит с собой. Как же иначе. Лисси облегчённо выдохнула, что мисс не требует немедленного возвращения палочки, и засуетилась с чашками, поправляя подушку, взбивая одеяло, делая что угодно, лишь бы не стоять на месте. Эйви смотрела на неё и думала о том, как странно устроен этот мир. Волшебники, которые носят чужие палочки в карманах, эльфы, которые боятся говорить правду, и девочки, которые мертвы для всех, кто их любит.

«Может быть, — подумала она, — когда-нибудь я выйду из этого дома. И вдохну воздух, в котором не будет соли и трав. Просто воздух».

Но сегодня она только откинулась на подушку и закрыла глаза, слушая, как Лисси убирает чашки, как скрипят половицы, как море бьётся о скалы, ровно и бесконечно, как само время.

***

Вечер пришёл незаметно. Сначала небо за окном стало чуть темнее, потом ещё темнее, а потом в комнате зажглась свеча, хотя Эйви не помнила, кто это сделал. Снейп появился, когда она уже почти задремала. Не хлопнула дверь, не скрипнула половица, он просто оказался здесь, как будто вырос из темноты. — Вы сегодня долго, — сказала она, не открывая глаз. — Дела, — коротко ответил Северус. Эйви услышала, как он сел на стул, тот самый, у кровати, который стал почти частью интерьера. Скрипнуло дерево, шуршнула мантия. Потом — тишина. — Он готовит наступление, — сказал Снейп после паузы. — Хогвартс — первая цель. Эйви резко распахнула глаза. В темноте его силуэт казался вырезанным из ночи — чёрный, неподвижный, почти нереальный. Только руки, лежащие на коленях, всё ещё выдавали, что он жив. — И что будет с теми, кто там? — спросила она. — С Драко? С Гермионой? С… — С ними будет то, что будет, — сухо сказал он. — Я не могу быть везде. Но насчёт Малфоя можешь не беспокоиться. До тех пор пока его родители сохраняют хоть каплю разума, его никто не тронет. — А Дамблдор? — Эйви приподнялась на локтях, глядя на него в упор. — Он же… он же не умер? Вы мне тогда сказали, что он скрывается. Он поможет? Снейп молчал так долго, что она уже решила — не ответит. Потом сказал, тихо, с той особенной интонацией, которую она научилась различать только в последние месяцы: — Он собирает союзников. Ищет способ. Но времени осталось мало. Очень мало. — А вы? — спросила Эйви. — Что вы будете делать? — То, что всегда, — ответил Северус. — Лгать. Притворяться. Делать вид, что я на его стороне. И надеяться, что этого окажется достаточно. — Вы… устали, — сказала она. Тихая, твёрдая констатация факта, который она вынесла не из его речи, вернее, из его молчания. Из того, как он держал плечи. Из того, как его пальцы на секунду сжались в кулак и тут же разжались. Эйви смотрела на него и вдруг увидела то, чего не замечала раньше. Или замечала, но не придавала значения. Тени под глазами стали глубже. На скулах — та бледность, которая бывает не от недосыпа, а от того, что человек слишком долго живёт на пределе. И руки, эти руки, которые варили зелья, держали палочку, писали отчёты, спасали её — сейчас лежали на коленях неподвижно, как у статуи.

«Он не спит по ночам, — подумала она. — Не потому, что не может. А потому, что не позволяет себе. Потому что кто-то должен бодрствовать».

Снейп не ответил. Только тихо выдохнул, и в этом выдохе было больше, чем в любых словах. Но внутри него в этот момент что-то дрогнуло.

«Она спросила не о плане. Не о стратегии. Не о том, что будет завтра или через час. Она спросила обо мне», — промелькнуло в его голове, холодное, чужое, почти запретное.

Он привык, что люди смотрят сквозь него — на его должность, на его прошлое, на его метку, на его полезность. Дамблдор смотрел и видел шпиона. Волдеморт смотрел и видел слугу. Ученики смотрели и видели страх. Даже Малфои — те, кто знал его дольше всех, видели в нём союзника, опору, инструмент. Ему захотелось усмехнуться от неловкости, от непривычки. Никто не задавал ему таких вопросов. Никто не смотрел на него так — не как на функцию, а как на человека. Он не ответил. Потому что если бы ответил, пришлось бы признать, что да. Устал. До костей, до хруста в висках, до того состояния, когда мир кажется серым и беспросветным, а единственное, что заставляет вставать по утрам, это привычка. И ещё одна пара глаз, которая смотрит на него из темноты и ждёт, что он не упадёт. Эйви не стала ждать ответа, она понимала, его не будет. — Профессор, — позвала она. — Помните… тогда, наш разговор? Вы сказали, что вас не интересует моё детство, и… пообещали рассказать мне правду? Северус не шелохнулся. Только тень от свечи дрогнула на его лице. — А потом, — продолжила она, — вы передумали. Почему? — Потому что я увидел в тебе не студентку, — сказал он медленно, каждое слово давалось ему с трудом, как будто он вытаскивал их из самого себя, — не «источник» и не проблему. Я увидел человека, который… не заслуживал того, что с ним делали. — И который, несмотря на всё, продолжал жить. Упрямо. Назло. Он замолчал. В комнате стало тихо, только море шумело за окном, ровно, бесконечно, как пульс. — Как кто? — спросила Эйви. — Вы тогда не договорили. — Как одна моя давняя знакомая, — сказал он. — Которую я не смог спасти. Слова упали в тишину, как камни в воду. Они не растворились, они легли на дно, и теперь Эйви знала, что они навсегда останутся там. — Вы поэтому… — она не закончила, потому что не знала как. — Поэтому, — сказал он. — И поэтому я здесь. С тобой. Она смотрела на него, на его бледное лицо, на тени под глазами, на сжатые губы. И вдруг поняла, что хочет не сказать, не спросить, а просто… коснуться. Как тогда, когда ещё в Хогвартсе она сама потянулась к нему. Но тогда они оба списали это на последствия вечеринки. Сейчас прятаться оказалось не за чем. Эйви протянула руку. Не думая. Просто так. Их пальцы встретились в воздухе на долю секунды — его, холодные, сухие, с въевшимися в кожу чернилами, и её, всё ещё тёплые после чая, с тонкими белыми шрамами на костяшках. Снейп замер. В его глазах мелькнуло что-то, не удивление, не страх, а скорее… узнавание. То самое, от которого хочется отступить, потому что оно слишком опасно. Потому что за ним — пропасть, в которую он уже однажды падал и не хотел падать снова.

«Она не знает, — подумал он. — Не знает, кто я на самом деле. Что я делал. Кого предавал. Не знает, что я лгу ей прямо сейчас. Если бы знала — не протянула бы руку».

Но она протянула. И он не отдёрнул сразу. Секунду, одну долгую, бесконечную секунду — он позволил себе просто чувствовать. Тепло её пальцев. Тишину между ними. Тот странный, почти забытый страх не перед врагом, а перед собственным желанием. Он отдёрнул руку первым. Северус отвернулся к окну, пряча лицо в тени. Свеча догорала, пламя её металось, отбрасывая на стену две тени — одну большую, чёрную, и другую, поменьше, рядом. — Спи, Эйвелин, — сказал он. — Завтра будет новый день. Она хотела возразить, но не стала. Только кивнула, хотя он не мог этого видеть, и закрыла глаза. В темноте она слышала его дыхание — ровное, спокойное, обманчивое. И знала: он не уйдёт. Будет сидеть на этом стуле до утра, считать волны, думать о чём-то своём — о войне, о Хогвартсе, о Дамблдоре, о ней. «Вы тоже не заслужили того, что с вами делали», — подумала она. — «И вы тоже… выживете назло». Но вслух не сказала. В этой тишине слова были лишними. Северус ушёл только ближе к утру, когда небо за окном начало сереть. Не попрощался и не обернулся, просто встал и вышел, растворившись в предрассветных сумерках, как тень, которая научилась жить сама по себе. Эйви лежала, глядя в потолок, и слушала, как море бьётся о скалы. Где-то там, за горизонтом, начинался новый день. Новый день войны, лжи, надежды и страха. Она потянулась к тумбочке, нащупала фотографию. Двое детей на снимке всё так же смеялись, запрокинув головы, — беспечные, живые, настоящие.

«Я ещё вернусь к вам, — подумала она. — Не сейчас. Но когда-нибудь».

Она прижала фотографию к груди, закрыла глаза и позволила себе провалиться в сон — без снов, без голосов, без боли. Просто в темноту, в которой можно было отдохнуть хотя бы несколько часов. А где-то в другом конце страны, в кабинете директора Хогвартса, Северус смотрел на её палочку, лежащую на столе. Древесина была тёплой на ощупь, как живая. Как будто она знала, что хозяйка где-то там, дышит, ждёт и упрямо надеется. Он сжал её в пальцах, потом убрал во внутренний карман мантии — туда, где билось сердце.

«Потерпи, — подумал он, обращаясь непонятно к кому — к ней, к палочке, к самому себе. — Ещё немного. Я верну».

И вышел в коридор, где его уже ждал новый день, новая ложь, новые приказы и новая, всё ещё не написанная страница.

***