Глава 71. «Серая пелена»

***

Дождь начался незаметно, как начинается всё важное и неприятное: сперва в воздухе появилась влажная тяжесть, потом ветер стал холоднее и острее, а потом небо, ещё недавно ровное и бледное, потемнело так, словно кто‑то медленно опустил на мир мокрую чёрную ткань. Капли сначала падали редко, почти несмело, но очень скоро превратились в плотную серебряную стену, за которой море исчезло, растворилось, будто его и не было. Воздух стал густым, почти осязаемым, и в этой густоте тонули не только звуки, в ней тонули мысли, становясь вязкими, тяжёлыми, неспешными. Казалось, сама природа замерла в ожидании чего-то, что ещё не случилось, но уже стояло на пороге. Дом у моря, казавшийся в ясную погоду тихим и почти невесомым, теперь стоял особенно одиноко, словно прижавшись к скалам в попытке укрыться от надвигающейся непогоды. Крыша глухо принимала удары дождя, ставни дрожали от ветра, крыльцо поскрипывало под редкими порывами, и всё вокруг дышало влажным холодом, солью и старым деревом. Эйви стояла на крыльце, закутавшись в плед, который Лисси принесла ей ещё час назад и который теперь уже успел намокнуть по краям. Она сидела на деревянной ступеньке, подтянув колени ближе к себе, и смотрела туда, где за серой завесой скрывалось море. В руках у неё была чашка с остывающим чаем, но она почти не пила — просто грела пальцы о тонкий фарфор, чувствуя, как по коже ползёт прохлада. Лисси устроилась рядом, чуть ниже, на ступеньке, будто боялась занять слишком много места. Эльфийка сидела с прямой спиной и сложенными на коленях ладонями, и только уши её время от времени дёргались от ветра. На голове у неё был старенький платок, который она, видимо, надела только ради того, чтобы Эйви не сказала, что она простужается. Несколько минут они молчали. Не потому, что им нечего было сказать, а потому, что дождь сам по себе был разговором — тяжёлым, монотонным, шуршащим по крыше, по дереву и по земле. Иногда тишина между двумя людьми бывает неловкой, а иногда почти доверительной, как если бы в ней можно было спрятать самое уязвимое. — Он нашёл тебя здесь? — тихо спросила наконец Эйви, не отводя взгляда от серого горизонта. Лисси подняла глаза. — Да, мисс. — Как? — Эйви повернула к ней голову. — Ты ведь говорила, что у тебя были… плохие хозяева. Эльфийка съёжилась. При слове «хозяева» в её лице промелькнуло что-то неуловимо болезненное, почти животное, как у существа, которое долго жило в страхе и до сих пор не до конца верит в безопасность. — Они были очень плохие, мисс, — выговорила она после паузы. — Громкие. Сердитые. Они не любили, когда я ошибалась. А я всё время ошибалась. Эйви молча кивнула, давая ей говорить дальше. Лисси посмотрела на свои руки, маленькие, тонкие, с едва заметными шрамами на пальцах, и заговорила тише: — Они не кормили меня, если я что-то роняла. Иногда… запирали в кладовой. Там было темно, мисс. Очень темно. И очень холодно. Я думала, что так и должно быть. Что я, наверное, плохая, раз меня так наказывают. У Эйви что-то неприятно сжалось внутри. — А потом? — спросила она мягко. — Потом пришёл профессор Снейп, — сказала Лисси, и в голосе её впервые прозвучало что-то похожее на осторожную благодарность. — Он пришёл к ним сам. Не кричал. Не бил. Просто посмотрел на них так, что они сразу… стали меньше. Эйви невольно усмехнулась. — Меньше? Это я могу себе представить. Лисси кивнула. — Он сказал, что если они ещё раз поднимут на меня голос, то он их… разочарует. — Разочарует? — переспросила Эйви. — Да, мисс, — серьёзно ответила Лисси. — Он так и сказал. А потом забрал меня. С собой. Дождь усилился. По крыше забарабанило чаще, резче. Эйви чуть плотнее завернулась в плед. — И всё? — спросила она. — Просто забрал? Лисси снова кивнула. — Он сказал, что я больше не буду там жить. Что у него найдётся для меня другое место. Что я… не вещь. Последнее слово она произнесла с таким осторожным удивлением, будто всё ещё не привыкла, что его можно говорить о себе. Эйви долго молчала. Перед глазами вдруг встал Снейп — сухой, колкий, с этим своим вечным выражением усталого раздражения, с манерой говорить так, будто весь мир его уже давно утомил и ничем не способен удивить. И всё же именно он однажды пришёл и забрал оттуда маленькую эльфийку, которую кто-то считал вещью. От этой мысли в груди стало тепло и больно одновременно. — Он так умеет, — тихо сказала она. — Делать вид, будто ему всё равно, а потом оказываться единственным человеком в комнате, который действительно что-то сделал. Лисси посмотрела на неё внимательно. — Он не делает вид, мисс. Эйви подняла брови. — Неужели? — Нет, — очень серьёзно сказала эльфийка. — Он просто такой. Она помолчала и, будто решившись, добавила: — Он часто приходил проверять, как я. Сначала я очень боялась. Думала, что он передумает и вернёт меня назад. Но он не вернул. Никогда. Эйви опустила взгляд в чашку. В остывшей поверхности чая дрожали капли дождя, отскакивающие от края крыши. — А почему ты не говорила мне раньше? — спросила она. Лисси смутилась. — Профессор… не говорил, что можно. Он сказал, что мисс должна отдыхать. И что… если мисс будет знать слишком много сразу, ей станет хуже. Эйви тихо усмехнулась. — Конечно. В этом весь он. Лисси чуть наклонила голову. — Мисс его любит. Это было сказано почти без интонации, без вопроса, но почему-то от этого стало ещё труднее. Эйви медленно повернула лицо к морю, скрытому дождём. — Я не знаю, как это называется, — честно призналась она. — Иногда мне кажется, что он меня возмущает до дрожи. Иногда — что он единственный, кто не врёт мне в лицо, даже когда врёт. А иногда… — она замолчала, сжав чашку сильнее. — Иногда мне кажется, что если его вдруг не станет, то весь воздух станет другим. Пустым. Лисси слушала очень внимательно. — Значит, любит, — просто сказала она. Эйви коротко и безрадостно усмехнулась. — Ты слишком легко раздаёшь такие слова. — Я просто вижу, — упрямо сказала Лисси. — Он приносит вам чай. Проверяет, спите ли вы. Смотрит на вас так, как никто на меня никогда не смотрел. Он злится, но остаётся. Это тоже любовь, мисс. Только… она другая. Эйви не нашла, что ответить. Дождь шумел всё сильнее, и где-то далеко, за полосой воды и камней, слышался глухой удар волн о скалы. — А тебе, — сказала она спустя минуту, — больше не страшно? Лисси задумалась. — Страшно, — призналась она. — Но теперь по-другому. Не так, как раньше. — Как? — Теперь страшно потерять то, что есть, — сказала эльфийка. — А раньше было страшно просто жить. Эйви медленно кивнула. Ответ был простым, но в нём лежала такая тяжесть пережитого, что спорить с ним было невозможно. Они просидели ещё немного в тишине, слушая дождь. Потом Лисси вдруг осторожно спросила: — Мисс хочет, чтобы я рассказала ещё? Эйви посмотрела на неё и мягко улыбнулась. — Да. Рассказывай. Пока в доме у моря дождь смывал следы одиночества, в Хогвартсе тот же самый дождь барабанил по старым каменным стенам, напоминая, что даже самым крепким замкам бывает холодно.

***

В Хогвартсе день стоял серый и промозглый, словно сам замок устал от собственной древности. В коридорах сквозило, факелы горели тускло, а каменные стены, казалось, впитали в себя сырость снаружи и теперь отдавали её обратно прохладой, от которой зябли пальцы. Драко Малфой шёл по коридору с тем выражением лица, которое обычно появлялось у него, когда он заранее не собирался никому нравиться. Спина прямая, подбородок чуть выше, чем нужно, мантия застёгнута на все пуговицы — видимость уверенности, тщательно выстроенная маска, которую он носил всё хуже и хуже с каждым днём. Но сегодня в его движениях было что-то иное. Не просто раздражение, а настороженность. Он уже вернулся от родителей, уже побывал в Мэноре, уже услышал всё, что те могли ему сказать, и всё же вместо облегчения вернулся с ощущением, что между словами скрыто что-то ещё. Непроизнесённое, обрубленное и очень опасное. И теперь он смотрел. Смотрел, как Снейп идёт по коридору в своей чёрной мантии, как будто тень, решившая принимать участие в школьной жизни. Смотрел, как тот задерживается возле одной из дверей, как говорит с кем-то из профессоров, как чуть склоняет голову, выслушивая очередную вежливую ложь. Смотрел слишком долго и слишком внимательно. Он не знал, что именно ищет. Только чувствовал, что под привычной гладкостью происходят какие-то движения, слишком тихие, чтобы быть случайными. Снейп, конечно, заметил его сразу. Это было почти унизительно — как быстро тот всегда улавливал чужое внимание, чужое напряжение, чужую неловкость. Драко успел только сделать вид, что просто идёт мимо, когда профессор уже остановился, не оборачиваясь сразу, а лишь слегка повернув голову. — Мистер Малфой. Голос был ровным, как поверхность замёрзшего пруда. Драко замер. Потом медленно повернулся. — Профессор. Снейп стоял так, будто вырос прямо из камня. Лицо как и всегда непроницаемое, чёрные глаза — внимательные и холодные, но в их глубине было что-то ещё, очень узкое и очень острое, как лезвие. — Если вы собираетесь следить за мной, — сказал Снейп, — я бы рекомендовал делать это менее очевидно. Драко едва заметно побледнел, но не отступил. — Я не слежу за вами. — Нет? — сухо спросил Снейп. — Тогда вы, должно быть, внезапно заинтересовались состоянием каменной кладки в этом коридоре. Драко сжал челюсти. — Я просто… проходил мимо. — Исключительно удачно, — отозвался Снейп. — Потому что ещё немного, и я бы пришёл к выводу, что вы пытаетесь что-то выяснить. А вам бы не понравилось, если бы я оказался прав. Драко на мгновение отвёл взгляд, но быстро вернул его обратно. — Вы что-то скрываете, — сказал он тихо. Тишина, которая последовала за этими словами, стала почти осязаемой. Северус не изменился в лице. Только в глазах что-то едва заметно сузилось. — Очень смелое наблюдение, — произнёс он. — Особенно для человека, который всю жизнь сам тренировался скрывать каждую лишнюю мысль. — Я серьёзно, — упрямо сказал Драко. — Что-то происходит. И это касается не только войны. Снейп медленно склонил голову. — Вам не кажется, что если бы что-то касалось вас, я бы уже сделал всё, чтобы вы об этом забыли? Драко помолчал. Потом выдохнул сквозь зубы: — Я видел вас в тот вечер. И после. Вы ведёте себя так, будто всё под контролем, но это не так. — Вы ошибаетесь, — холодно сказал Снейп. — Нет, — резко ответил Драко. — Ошибаетесь вы, если думаете, что я снова буду делать вид, будто ничего не замечаю. Он произнёс это слишком быстро и слишком резко, и сам, кажется, понял, что зашёл дальше, чем следовало. Снейп сделал шаг ближе. Теперь между ними оставалось слишком мало воздуха. — Слушайте меня внимательно, мистер Малфой, — сказал он тихо. — Не пытайтесь втягивать себя туда, куда вам не следует идти. — Почему? — так же тихо спросил Драко. — Потому что это опасно? — Потому что это не ваше дело. — А если моё? — вспыхнул Драко. — Если я уже замешан? Если я уже вижу, как вы что-то таскаете за собой из кабинета в кабинет, как будто прячете не бумаги, а живого человека? Эта фраза ударила в воздух и повисла между ними. Снейп не ответил сразу. Только посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, в котором не было ни удивления, ни паники — только усталость и ледяная ясность. — Вы ничего не знаете, — сказал он наконец. — И это к лучшему. — Нет, — Драко стиснул кулаки. — Это не к лучшему. Потому что я уже чувствую, что что-то идёт не так. И если это касается школы, если это касается… войны, то я имею право знать. — У вас нет права на всё, чего вам хочется, — отрезал Снейп. — Особенно на правду, которую вы не готовы выдержать. Драко покраснел — не от стыда, от злости. — Вы всегда так говорите, когда не хотите отвечать. — И это, — сухо заметил Снейп, — обычно спасает того, кто спрашивает. Он сделал ещё один шаг, и теперь его голос стал почти шёпотом, опасным, как нож у горла. — Держитесь подальше, мистер Малфой. От меня. От моих дел. От всего, что вы пытаетесь вообразить. Драко дрогнул. Не отступил, но будто споткнулся внутри себя. — Почему вы так стараетесь меня оттолкнуть? — спросил он уже тише, и в этом тоне неожиданно проступило нечто почти детское. — Потому что я мешаю? Или потому что вы знаете больше, чем говорите? Снейп смотрел на него молча. И в этом молчании было достаточно ответа. — Уходите, — сказал он наконец. — Пока я не решил, что пора разговаривать с вами иначе. Драко сжал зубы. — Отлично, — процедил он. — Тогда считайте, что я понял. Он развернулся и ушёл, не оборачиваясь. Но отступил не потому, что уступил. А потому, что внутри уже успел решить — он будет следить дальше. И выяснит, что происходит, чего бы это ни стоило. В груди горело не от стыда, от бессилия. Он привык, что его боятся. Привык, что его слово что-то значит. Но Снейп смотрел на него так, будто перед ним стоял не наследник рода Малфоев, а нашкодивший первокурсник, которого даже ругать смысла нет. Это было унизительно. И это было страшно. Потому что если Снейп не воспринимает его всерьёз, значит, он защищает что-то слишком хрупкое, чтобы допустить к нему кого-то, кто может навредить пусть даже нечаянно. И именно в этот момент ему впервые в голову пришла мысль, от которой стало не по себе: если Снейп что-то скрывает, то один он это не раскопает. Мысль была отвратительной, почти унизительной. Как признание собственной слабости. Как шаг по льду, который трещит под ногами. Драко остановился у окна в конце коридора. За стеклом шёл тот же дождь, что и у моря, только здесь он казался холоднее, злее. Он смотрел в серую пелену и чувствовал, как внутри всё сопротивляется самому факту этой идеи. Просить помощи у Поттера было почти физически больно. После всего, что было сказано. После всех взглядов, всех дуэлей, всех презрительных слов, которыми они привыкли обмениваться вместо нормального разговора. Но боль — не роскошь. А правда — не та вещь, которую можно отложить до лучших времён. Он сжал ладонью край подоконника так, что побелели костяшки. Закрыл глаза. Сделал вдох. Потом ещё один. И представил Эйви — её лицо, её голос, её упрямую улыбку. Ту самую, с которой она всегда говорила, что не повернет назад. Он не имел права сдаваться раньше неё. Драко сжал ладонью край подоконника, закрыл глаза, выдохнул и пошёл.

***

Он нашёл их в библиотеке. Это было почти символично: Гермиона сидела за столом с раскрытой книгой и несколькими свитками, аккуратно разложенными в идеальном порядке, а Гарри чуть в стороне, закинув локоть на спинку стула, с выражением терпеливой обречённости на лице, которое появлялось у него только рядом с чем-то, что он не до конца понимал, но не собирался бросать. Когда Драко вошёл, они оба подняли головы. Гермиона первой заметила, что с ним что-то не так. У неё всегда был этот неприятный талант видеть больше, чем хотелось бы. — Малфой? — настороженно спросила она. — Что-то случилось? Гарри уже прищурился, но молчал, ожидая, что Драко либо взорвётся, либо уйдёт. Драко остановился у стола. Его лицо было бледным, но не так, как обычно. Сегодня в нём было что-то почти выжатое, как у человека, который долго стоял под дождём без плаща. Он открыл рот, закрыл, потом снова открыл. — Мне нужна ваша помощь, — произнёс он наконец. На мгновение в библиотеке стало так тихо, что было слышно, как где-то вдалеке шелестит переворачиваемая страница. Гарри и Гермиона переглянулись, и в этом взгляде было всё: и недоверие, и удивление, и что-то ещё, то, что они оба уже начали подозревать, но боялись произнести вслух. На мгновение в библиотеке стало так тихо, что было слышно, как где-то вдалеке шелестит переворачиваемая страница. — Ты сейчас серьёзно? — первым спросил Гарри. Драко посмотрел на него так, словно ему стоило больших усилий не отвернуться. — Нет, Поттер. Я просто решил прийти сюда и поразвлечься. Гарри нахмурился, но Гермиона подняла руку, заставляя его молчать. — Что именно тебе нужно? — спросила она уже спокойнее, без обычной резкости. Драко перевёл взгляд на неё. И именно с ней говорить оказалось чуть легче. Или, по крайней мере, менее унизительно. — Снейп что-то скрывает, — сказал он. — И это не только от меня. Я видел, как он себя ведёт. Я не знаю. Но он… не просто так вечно исчезает. Гермиона переглянулась с Гарри. — Ты уверен? — тихо спросила она. — Я не идиот, — огрызнулся Драко, а потом почти сразу смягчился. — Ладно, не в этом дело. Я видел достаточно, чтобы понять: он не тот, за кого себя выдаёт. И это касается войны. Может быть, даже сильнее, чем мы думаем. Гарри нахмурился ещё больше. — Почему ты пришёл к нам? — спросил он прямо. — Не ко всему этому школьному совету, не к Снейпу как к директору, не к Макгонагалл? Драко коротко усмехнулся . — Потому что вас двоих он не сможет обмануть так, как остальных. И потому что, как бы мне ни было отвратительно это признавать, вы двое умеете замечать то, что другим удобнее не видеть. Гарри хотел что-то ответить, но Гермиона опередила его. — Если ты действительно думаешь, что он скрывает что-то важное, — сказала она, — тогда нам нужно понять, что именно. Ты можешь рассказать, что ты видел? Драко помедлил, пытаясь подобрать слова. Гарри и Гермиона переглянулись. Между ними мелькнул тот самый безмолвный, почти привычный обмен мыслями, который появлялся, когда они оба понимали больше, чем говорили вслух. И в этом взгляде было не только недоверие к Снейпу. Было ещё что‑то другое. Имя, которое никто пока не произнёс. Эйви. Гарри первым отвёл глаза, но Гермиона задержала взгляд чуть дольше, чем нужно, и Драко это заметил. — Вы тоже это чувствуете, — сказал он медленно. — Да? Гермиона не стала увиливать. — Мы чувствуем, что после той ночи всё было… слишком удобно объяснено, — ответила она ровно. — Нам сказали, что она погибла. Что все следы исчезли. Что искать бессмысленно. — И вы поверили? — бросил Драко. — Нет, — сразу ответила Гермиона. Это было произнесено так быстро и так твёрдо, что Драко даже на секунду замолчал. Гарри поднял голову. — Никто из нас не поверил до конца, — сказал он глухо. — Если хочешь правду, Малфой, то вот она: мы все пытались принять это, потому что так было… проще. Но это не значит, что мы поверили. Гермиона опустила взгляд на свои руки. — Эйви не была для нас просто знакомой, — сказала она тише. — Она была… нашей. Последнее слово прозвучало особенно мягко и потому оказалось больнее любого другого. Драко отвёл глаза. В груди что‑то тяжело и неловко шевельнулось. Он знал, что они дружили с ней. Знал, что у них было то редкое доверие, которое не выстраивают по правилам, а просто однажды обнаруживают и берегут. Но услышать это сейчас, в такой форме, было странно почти до физической неловкости. Он сам не понимал, почему от этих слов у него вдруг стало тесно в горле. — Я не говорю, что она жива, — медленно произнёс он. — Я говорю только, что что‑то не сходится. Снейп ведёт себя так, будто защищает не школу и не бумаги. Гарри смотрел на него пристально. — И ты пришёл к нам только потому, что думаешь, что он кого-то прячет? Драко коротко усмехнулся. — А ты думаешь, я стал бы просить вас о помощи ради удовольствия? Он выдержал паузу и добавил уже тише: — Нет. Я пришёл потому, что если он и правда что‑то скрывает, то один я это не раскопаю. Гермиона молчала, но в её лице уже появилась та самая сосредоточенность, которая означала: она просчитывает варианты, сопоставляет детали, ищет в памяти всё, что когда‑то казалось случайным. — Если Эйви действительно жива, — произнесла она очень тихо, — то Снейп это знает. Драко быстро посмотрел на неё, и в голосе прозвучала первая нота потерянной надежды что он не один. — Ты тоже так думаешь? — Я думаю, — сказала она медленно, — что если бы она умерла, Снейп не стал бы вести себя так, будто… что‑то держит его за горло каждую ночь. Гарри кивнул, но в его взгляде было что‑то ещё, более личное, более резкое. — Он не просто скрытный, — сказал он. — Он выглядит так, будто боится потерять то, что у него есть. Или то, что он обязан защищать. Драко резко поднял глаза. — Вот именно. И в этой короткой фразе было больше, чем он собирался сказать. Гарри не сводил с него взгляда. — Ты заметил это не только потому, что он директор, — сказал он. — Верно? Драко напрягся. Потом чуть отвёл взгляд. — Я знаю, как он выглядит, когда врёт, — коротко ответил он. — И знаю, как выглядит, когда молчит не потому, что хочет, а потому, что не может сказать. Гарри всё ещё смотрел на него настороженно, но уже без прежней насмешки. — Может уже сядешь, Малфой? — сказал он. Драко замер на секунду, будто не веря, что это действительно происходит. Потом, с той тяжёлой, почти физической неловкостью, с которой перешагивают через собственное презрение, опустился на свободный стул. Гермиона медленно положила ладонь поверх его напряжённых пальцев, лежащих на столе, и это движение было настолько неожиданно спокойным, что Драко на мгновение застыл. — Тогда нам нужно проверить всё самим, — сказала она. — Не только следить за ним. Нужно понять, что именно он скрывает и почему. Если Эйви действительно мертва — мы хотя бы убедимся. Если нет… тогда мы имеем право знать. Последние слова повисли между ними особенно тяжело. Гарри тихо выдохнул. — Я не собираюсь сидеть и делать вид, что мне всё равно, — сказал он. — Мы потеряли её слишком внезапно. Слишком грязно. И если есть хоть малейшая возможность, что история не закончилась так, как нам сказали, я хочу это знать. Гермиона кивнула. — И я тоже. Драко смотрел на них и чувствовал, как что‑то внутри него, то ли недоверие, то ли остатки старой привычки считать всех врагами постепенно отступает, уступая место чему‑то менее удобному, но более настоящему. — Ладно, — сказал он наконец. — Тогда слушайте внимательно. И пока дождь стучал по крыше и по стеклу, пока море билось о скалы, пока в библиотеке Хогвартса Драко Малфой, стиснув зубы, начинал говорить с теми, кого всю жизнь считал врагами, мир тихо, неотвратимо смещался на шаг ближе к войне.

***