Глава 73. «Мята и пепел»

***

Ярмарка начиналась с сумерек, когда небо над деревней становилось почти чернильным, а в нём одна за другой загорались первые робкие звёзды. Ветер стихал, будто тоже хотел посмотреть на чудо, и воздух наполнялся запахами жареного теста, карамели, дыма от костров, прелой листвы и чем-то сладким, неуловимым, похожим на детство, на то время, когда мир был простым, а будущее — светлым. Фонарики — бумажные, на тонких верёвках, растянутых между столбами, колыхались, будто живые, отбрасывая на землю пёстрые, дрожащие тени. Свет их смешивался с сумеречной синевой, создавая причудливую, почти волшебную картину, будто земля сама подсвечивалась изнутри. Где-то в конце улицы играли музыканты: скрипка, бубен, дудка — мелодия была простой, почти деревенской, но от неё хотелось улыбаться и закрывать глаза. Она пахла свободой. Скрипка тянула ноты высоко, тонко, почти жалобно, бубен отбивал ритм — глухой, тёплый, как удар сердца, а дудка вставляла между нотами короткие, игривые фразы, будто сама поддразнивала слушателей. Эйви шла по главной улице, чувствуя под ногами утоптанную землю, смешанную с соломой. Её ботинки оставляли лёгкие следы на влажной от вечерней росы дороге. Впервые за долгое время она не думала о палочке, о войне и о том, кто за ней охотится. Впервые она просто шла и смотрела, как люди смеются, как дети бегут наперегонки между прилавками, как старики сидят на скамьях, перебирая чётки, и улыбаются чему-то своему, далёкому — может быть, молодости, может быть, любви, а может быть, тем, кого уже нет рядом. В воздухе кружились искры от костров, и одна из них упала ей на плечо, и тут же погасла крошечным пеплом. Эйви стряхнула его, улыбнувшись чему-то, что трудно было объяснить словами. Впервые за долгое время, ей было просто хорошо. Она прошла мимо лотка с пирогами. Продавщица — полная, румяная, в белом фартуке, испачканном мукой, выкладывала на прилавок свежие пироги, ещё дымящиеся. Пироги были золотистые, с хрустящей корочкой, с дырочками, через которые сочился сок. Воздух был густым от запахов. Звуки смешивались воедино — смех, крики, музыка, стук, скрип, звон монет. И в этом хаосе было что-то гармоничное, что-то целое, и что-то, от чего становилось тепло внутри. Снейп шёл рядом, почти вровень. В тёмном длинном пальто, без мантии, он казался почти обычным человеком, а не директором Хогвартса и не шпионом сразу на трёх фронтах. Только взгляд выдавал его: цепкий, сканирующий толпу, как у хищника, который привык видеть опасность там, где другие видят только радость. Он замечал всё: крадущегося в толпе карманника, двух подростков, которые слишком долго стояли у прилавка, мужчину с подозрительным свёртком у дальней лавки. Но он не спешил вмешиваться — не здесь, не сегодня. Сегодня он был просто мужчиной, который пришёл на ярмарку с девушкой в тёмном плаще. — Вы сегодня похожи на нормального, — сказала Эйви, искоса взглянув на него. В свете фонариков его лицо казалось мягче, резкие черты были чуть сглажены, а тени под глазами не такими глубокими. — Определение «нормальный» в твоём исполнении меня пугает, — сухо ответил он, но в голосе не было привычной резкости. Скорее, ленивая усмешка, та самая, которую она научилась различать в самые тёплые моменты их странного, неправильного, но такого важного сосуществования. — Я хотела сказать — почти приличного, — поправилась она, притворно нахмурившись. — Почти. С натяжкой. — Оставлю без комментариев. — Это мудрое решение. Эйви улыбнулась, и он, кажется, чуть приподнял уголок губ, или ей просто показалось. В обманчивом свете фонариков трудно было разобрать, но ей хотелось верить, что это была улыбка. Вдруг из толпы вынырнули двое детей — мальчик с веснушками и девочка с тёмной лентой, заплетённой в косу. Эйви узнала их сразу. Мэг была в смешном вязаном платье, надетом поверх тёплой куртки, и очень гордилась этим нарядом. Том же по-прежнему сжимал в одной руке леденец, а в другой — перочинный ножик, который, видимо, так и не смог ни на что обменять. — Вы пришли! — закричала Мэг, вцепившись в руку Эйви и повиснув на ней, как маленькая обезьянка. — Вы пришли! А мы думали, вы не придёте! — Я же обещала, — мягко сказала Эйви, погладив её по голове. Волосы у девочки были мягкими, пахли дымом и яблоками. — А это ваш… — Том подскочил, задрал голову и уставился на Снейпа с тем особым детским любопытством, которое не знает границ. — …муж? Эйви поперхнулась воздухом. Снейп замер с выражением лица, которое, в этот момент, кажется, могло заморозить чай в кружке. — Нет, — одновременно сказали оба. Эйви — слишком быстро, почти испуганно. А Снейп, слишком ледяным тоном, от которого обычно первокурсники бледнели и прятались за парты. — Друг, — выдохнула Эйви, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Он мой… друг. Очень хороший друг. — Строгий какой, — заметил Том, ни капли не смутившись. — У вас все друзья такие? Или он просто не любит детей? — Том! — одёрнула его Мэг. — Не будь грубым! — Она повернулась к Эйви и зашептала, но так громко, что все вокруг слышали: — Он на самом деле злой? Или только вид такой? — Он не злой, — серьёзно ответила Эйви. — Он просто… не привык к ярмаркам. И к детям. И к людям вообще. — А к вам он привык? — спросила Мэг, и в её глазах было такое искреннее, детское любопытство, что Эйви не спешила с ответом. Снейп коротко и сухо кашлянул, как человек, который внезапно понял, что разговор зашёл слишком далеко. — Дети, — сказал он, и его голос был чуть мягче, чем обычно, хотя всё ещё отдавал сталью, — идите к родителям. Уже поздно. — Мы не боимся темноты, — заявил Том. — А я и не предлагаю вам бояться, — ответил Снейп. — Я предлагаю не заставлять родителей волноваться. Том и Мэг переглянулись. Потом Мэг вдруг шагнула к Северусу, взяла его за руку и сказала: — Вы всё-таки хороший. Я вижу. И убежала, утянув Тома за собой. Северус остался стоять, глядя на свою руку, которую только что сжимали маленькие тёплые пальцы. Эйви смотрела на него и улыбалась. — Она права, — констатировала она. — В чём? — Снейп поднял на неё взгляд. — Вы хороший. — Не говори глупостей. — Это не глупости. Это правда. Он отвернулся, собираясь что-то сказать, но Эйви вдруг отпустила его руку и шагнула к лотку с украшениями. Простые, деревянные, глиняные вещицы — бусы, подвески, броши заполняли почти весь стол. Её взгляд задержался на одной из них: дубовый лист, тонко вырезанный, с прожилками, с лёгкой, естественной шершавостью. Она протянула руку, чтобы взять её, но в этот момент где-то рядом громко заиграла гармошка, и толпа качнулась. Кто-то засмеялся, кто-то закричал, и Эйви отвлеклась, обернувшись, чтобы не потерять Снейпа из виду, а когда снова посмотрела на прилавок, продавщица уже помогала другой покупательнице. Эйви вздохнула и отошла. Мелочь, подумала она. Не страшно. Они пошли дальше, и Эйви не заметила, как Снейп на секунду отстал, вернулся к тому же прилавку, небрежно кивнул на дубовый лист и протянул монету. Продавщица улыбнулась, снимая брошь с витрины. Он спрятал её во внутренний карман пальто, среди флаконов с зельями и старых писем, и догнал её через несколько шагов, так, будто и не отходил. Они прошли ещё немного. Музыка сменилась более быстрым темпом, от которого хотелось пританцовывать. Эйви чувствовала себя почти счастливой. Впервые за многие месяцы, а может и годы. У лотка с травами снова сидела старушка. Эйви узнала её сразу — тот же тёмный платок, завязанный узлом под подбородком, те же морщинистые, умелые руки, перебирающие сухие коренья, те же ясные глаза, которые в прошлый раз показались ей такими добрыми. Вокруг неё стояли корзины с травами. — Добрый вечер, милая, — сказала старушка, увидев Эйви. В голосе было что-то певучее, деревенское. — Я рада, что ты пришла. — Здравствуйте, — Эйви остановилась, чувствуя, как Снейп тут же замер у неё за спиной. — Ваша мята была чудесная. Я с тех пор только её и пью. Старушка улыбнулась, и морщины собрались в тёплые лучики у глаз. — Это хорошо. Мята успокаивает. А в твои годы лучше пить мяту, чем что покрепче. Она достала из-под прилавка свёрток, точно такой же, как в прошлый раз, перевязанный бечёвкой. Пахло от него свежестью, лесом и чем-то сладковатым, неуловимым. — Возьми ещё. Свежая, только вчера привезли. Из самой дальней лавки, говорят, особенный сорт. Такая мята и от головы помогает, и от тревоги, и от сглаза. Эйви протянула руку, но Снейп мягко, но непреклонно перехватил её запястье. — Нам достаточно, — сказал он тихо. — Спасибо. Старушка взглянула на него с лёгким любопытством — этот городской, слишком прямой, слишком холодный человек явно не вписывался в её картину мира. Но спорить не стала. — Как скажешь, милый человек. Только даром не пропадайте. Заходите ещё. — Вы не могли бы сказать, откуда вы берёте травы? — спросил Северус, и в его голосе появилась та особая вежливость, которая была опаснее любой грубости. Старушка пожала плечами. — Привозят. Торговец один, раза в месяц. Я не спрашиваю, я продаю. — Вы его знаете? — Да кто ж его знает? — усмехнулась она. — Торговец, как торговец. Но травы у него хорошие, я не жалуюсь. Снейп кивнул, поблагодарил и, взяв Эйви под локоть, увёл от прилавка. — Что вы делаете? — спросила она шёпотом, когда они отошли достаточно далеко. — Это просто мята. — Я знаю, — ответил он, но в голосе его прозвучало что-то такое, что заставило её замолчать. Он посмотрел на свёрток, который она так и не взяла, потом на старушку, а затем на толпу. — Я не доверяю ничему, что не могу проверить сам, — сказал он, и этого объяснения ей оказалось вполне достаточно. Музыка снова сменилась. Скрипка запела негромкую, тягучую мелодию. Бубен молчал, дудка чуть подхватывала, и от этого всё вместе звучало не празднично, а почти печально — но та печаль была сладкой, как воспоминание о чём-то ушедшем, но не забытом. Эйви остановилась. — Вы танцуете? — спросила она, глядя на него. Снейп посмотрел на неё так, будто она предложила ему станцевать на канате над пропастью. — Нет. — Даже не умеете? — Эйви даже не пыталась скрыть хитрую улыбку. — Я умею, — отрезал он. — Но не танцую. — Почему? — Потому что это мне не по статусу. Ни к чему кому-то смотреть на это — холодно заметил Снейп, но быстро понял, что его попытка вернуть голосу прежнюю сталь с треском провалилась. — На меня тоже будут смотреть, — ответила Эйви. — И что? — Мне не нравится, когда на меня смотрят. — Вы — директор Хогвартса, — напомнила она. — На вас всегда смотрят. Он не ответил. Стоял, глядя куда-то в темноту, туда, где за фонариками угадывались очертания старой церкви. Эйви протянула руку. — Один танец, — сказала она. — Один. Никто не умрёт. — Зато ты умрёшь, если наступишь мне на ногу. — Я не наступлю. — Ты наступишь. — Спорим? Северус посмотрел на её протянутую руку. На её глаза, в которых горел тот самый упрямый огонь, который он так часто в ней видел и так часто ему уступал. — Один танец, — сказал он и взял её за руку. Она положила ладонь ему на плечо, он обхватил её талию — осторожно, как будто боялся сломать. Они двигались медленно, почти неловко в первые секунды, а потом музыка взяла их в плен, и всё стало просто: шаг, ещё шаг, поворот, и снова шаг. Эйви смотрела на него снизу вверх. В свете фонариков его лицо казалось высеченным из камня — резкие скулы, тонкие губы, тени под глазами. Но глаза… глаза были живыми. И она видела в них то, что он никогда не показывал другим: усталость, страх, надежду, и ещё что-то, чему она боялась дать имя. Вокруг них танцевали другие пары. Кто-то кружился быстро, кто-то медленно, кто-то смеялся, кто-то шептал что-то на ухо. Воздух был тёплым, фонарики колыхались, отбрасывая на них дрожащие тени. — Вы хорошо танцуете, — сказала Эйви, когда музыка стихла. — Я говорил, что умею. — Вы говорили, что не танцуете. — Я и не танцую. — А это что было? — Это была ошибка. Эйви в который раз за вечер тихо, но искренне рассмеялась. — Хорошая ошибка. — Ошибаться вредно. — Иногда полезно, — возразила она. — Особенно если ошибки делают нас счастливее. Он не ответил. Только сжал её пальцы чуть крепче, прежде чем отпустить.

***

Они прошли ещё немного вдоль прилавков. Деревня была небольшой, но в этот вечер тропинка, усеянная всем, начиная от леденцов до высушенных трав казалась бесконечной. Сначала Эйви ощутила лишь лёгкое головокружение. Она списала его на усталость. День был долгим, она много ходила, а тело ещё не привыкло к нагрузкам после произошедшего. Но через несколько минут к головокружению добавилась слабость в ногах, какая-то неприятная, липкая, как будто земля под ней вдруг стала мягкой, податливой, как болото. — Всё в порядке? — спросил Снейп, заметив, что она замедлила шаг. — Да, — сказала она, но голос прозвучал глухо, издалека, как будто говорил кто-то другой. — Просто… душно. Она выпила чашку чая сегодня утром. И днём. И вчера, и позавчера, и много дней до этого. Тот самый чай, с мятой от старушки, с мёдом и ещё какими-то травами, которые Лисси заваривала по вечерам. Она пила его каждый день, иногда по два раза, потому что он успокаивал, согревал, помогал уснуть. Она не задумывалась о том, что происходит внутри. Но сейчас, стоя посреди ярмарки, под разноцветными огнями, она вдруг почувствовала, как внутри неё что-то ломается. Не остро. А как-то глухо, глубоко, там, где жила её магия — свёрнутая в тугой кокон, спрятанная, но живая. Там, где она привыкла чувствовать тепло, теперь пульсировала пустота. — Мне нужно… — она не договорила. Ноги подкосились. Северус подхватил её мгновенно, прежде чем она рухнула лицом в грязь. Одна рука тут же легла на талию, но в этом прикосновении не было уже ни капли той хрупкости, что была во время танца, только уверенная хватка человека, который знает, что делает. Второй он подхватил её под локоть, и уже тащил прочь с центральной улицы, в боковой переулок, где было темно и тихо, где не было людей, не было фонариков, и самое главное, не было свидетелей. Он усадил её на какой-то ящик у стены, придержал за плечи, заглядывая в лицо. — Сиди, — приказал он. — Не двигайся. Она попыталась улыбнуться — не получилось. Губы не слушались, лицо стало чужим, не её. Она чувствовала, как холод разливается по груди, как сердце начинает биться чаще, с перебоями, как пальцы немеют. Внутри, там, где раньше жило тепло магии, теперь была только ноющая, тянущая пустота, которая разрасталась, как трещина на льду. Снейп уже опустился на корточки перед ней, заглядывая в лицо, и она увидела в его глазах то, чего никогда не видела раньше. Не холод и не привычное раздражение или ледяную отстранённость, а страх — чистый, неконтролируемый, животный страх, который он не успел спрятать. Он провёл палочкой, диагностические чары засветились тревожно-оранжевым, почти красным. Снейп замер на секунду, потом повторил заклинание. Результат был тот же. — Что? — прошептала она. — Что со мной? — Отравление, — сказал он коротко. Голос был ровным, но в нём слышалась та самая сталь, которая появлялась, когда он собирался делать что-то очень сложное и опасное. — Накопительное. Ты принимала это неделями, и сегодня доза достигла критической. Она смотрела на него, не понимая. В голове шумело, в ушах звенело. — Но я только чай… мяту… — Не знаю, знала она или нет, — оборвал он. — Но то, что ты пила, подавляет магическое ядро. Медленно, незаметно. Сначала слабость, потом потеря сознания, потом остановка сердца. Тебе повезло, что ты ещё в сознании. Он вытащил из внутреннего кармана пальто маленький кожаный футляр — его походную аптечку. Флаконы звякнули, когда он открыл крышку. Пальцы двигались быстро, уверенно, но Эйви заметила, как они чуть дрожат, мелко, едва заметно. Он влил ей в рот первую дозу — тёмное, вязкое зелье, пахнущее йодом и полынью. Она едва проглотила, горло сжалось, мир снова поплыл. — Не закрывай глаза, — сказал он жёстко. — Смотри на меня. И дыши. Эйви послушалась. Смотрела в его чёрные глаза, в которых сейчас, кажется, впервые за всё время она увидела не холод, а отчаяние. — Вдох, — командовал он. — Выдох. Ещё. Она дышала, а боль внутри становилась всё сильнее. — Мне страшно. — прошептала она. — Знаю, — сказал он. — Но ты не умрёшь. Я не позволю. Он дал ей второе зелье, третье. Смешивал их на лету, шептал заклинания, которых она не узнавала, водил палочкой над её грудью, над животом, над висками. Его руки двигались с такой скоростью и точностью, будто он всю жизнь только и готовился к этому моменту. — Что это за яд? — спросила она сквозь стучащие зубы. — Специфический, — ответил он, не отрываясь от дела. — Он не убивает тело — он убивает магию. Разрушает каналы, выжигает ядро. Если дать ему время, ты станешь сквибом. Если не успеть — умрёшь от внутреннего кровоизлияния. Она побледнела ещё сильнее. — Кто? — прошептала она еле слышно. — Кто это сделал? — Я выясню, — сказал он. — Сейчас главное — вытащить тебя. Он прижал ладонь к её груди — туда, где билось сердце, и она почувствовала, как его собственная магия, холодная и сильная, вливается в неё, поддерживая, не давая угаснуть. Это было похоже на укол адреналина — резко, больно, но заставляющее чувствовать жизнь. — Держись, — сказал он. — Ещё немного. Эйви почувствовала, как сознание начинает уплывать не в темноту, а в какую-то серую, тягучую пустоту. Она слышала его голос, но слова уже не различала. Видела его лицо, но черты расплывались. — Эйвелин, — услышала она сквозь шум в ушах. — Держись в сознании. Пожалуйста. Она хотела ответить, сказать, что она упрямая, что она выживет назло, но язык не слушался. Глаза закрылись. Последнее, что она почувствовала, была его рука, сжимающая её пальцы, и голос, который повторял одно и то же: — Не смей. Я тебя вытащил и вытащу снова.

***

В тот же вечер, в Малфой-Мэноре, Нарцисса сидела в малой гостиной с чашкой чая. Люциус был в кабинете, Драко, как ей казалось был в Хогвартсе. Она осталась одна, и это одиночество было привычным, почти уютным. Она сделала глоток и вдруг почувствовала, как что-то срывается у неё внутри. Не боль. Нет, боль пришла мгновением позже — острая, режущая, как удар ножом в грудь. Полосы на запястьях вспыхнули не тусклым, ноющим светом, как бывало раньше, а ярким, обжигающим, как оголённый нерв. Чашка выпала из рук и разбилась о мраморный пол. Чай растёкся тёмной, дымящейся лужей. — Цисси? — Люциус, который как раз вошёл в комнату, замер на пороге. — Что случилось? Она не могла ответить. Пальцы вцепились в подлокотник кресла. — Тебе плохо? — он подошёл ближе, опустившись перед ней на колено. — Что это? Сердце? Магия? Нарцисса зажмурилась. Перед глазами стояла не комната, не мрамор, не камин, а что-то другое, тёмное, мокрое, пахнущее землёй и травами. Она не видела лица, не слышала голоса, но чувствовала. Чувствовала, как где-то далеко человек борется за жизнь, как его магия угасает, как сердце бьётся последние удары. — Я… ничего, — выдохнула она, открывая глаза. — Ничего. Просто… устала. Люциус смотрел на неё долго и внимательно. Он не верил. Она видела это по его лицу — по сжатым губам, по напряжённым скулам. Но он не стал спрашивать. Он только взял её руку, сжал пальцы и сказал тихо: — Ты вся горишь. Идём, я провожу тебя в спальню. Она кивнула, позволив поднять себя и увести. Но на пороге остановилась, обернулась на разбитую чашку, на тёмную лужу чая. — Это пройдёт, — сказала она, сама не зная, кому — ему или себе. Она не знала, что происходит. Но знала одно: это уже не фантом. Это реальная боль. И она ничего не могла сделать.

***

Снейп принес Эйви в дом у моря, когда ночь уже окончательно вступила в свои права, окрасив небо в бесконечную черноту. Он уложил её в постель, заставил выпить ещё зелья и ждал, пока она заснёт. Лисси, вся в слезах, металась по комнате: то подбегала к кровати и поправляла одеяло, то отбегала к шкафу и перебирала флаконы, то замирала посреди комнаты, прижимая руки к груди, и смотрела на Эйви огромными влажными глазами, не зная, чем помочь. — Мисс, — всхлипывала она. — Мисс, пожалуйста… Снейп сидел на стуле у кровати, глядя на Эйви. Она лежала с закрытыми глазами, но не спала. Её дыхание было неровным, пальцы судорожно сжимали край одеяла. Потом она наконец открыла глаза — мутные, красные, полные слёз, которые не могли вырваться наружу. А потом они вырвались. Это были не тихие, сдержанные всхлипывания как прежде. Это были рыдания — громкие, надрывные, сотрясающие всё тело. Она плакала навзрыд, как ребёнок, которому сказали, что мир никогда не станет прежним. Она плакала от страха, от боли, от усталости, от того, что не могла больше. От того, что каждый её шаг, каждый вдох, каждое решение вели к этому — к темноте, к яду, к смерти на грязной подстилке в переулке. — Я не хочу так больше жить, — вырвалось у неё сквозь слёзы. Голос был чужим, сломанным, хриплым от крика. — Я не хочу вечно бояться. Не хочу, чтобы меня травили, пытали, убивали. Я устала. Я так устала… Лисси застыла у двери, прижав руки к груди, и тоже тихо заплакала. — Я не хочу, — повторяла Эйви, захлёбываясь слезами. — Я не хочу больше быть ничьей мишенью. Я не хочу, чтобы меня прятали, чтобы за меня умирали, чтобы… Она не договорила. Слова утонули в рыданиях. Северус сидел, сжав зубы. Его лицо было непроницаемым, как и всегда, когда боль становилась слишком сильной, чтобы показывать её. Но в глазах что-то дрогнуло. Он поднялся и сел на край кровати. Медленно, осторожно, как будто боялся спугнуть, он обнял её. Прижал к себе, одной рукой обхватив за плечи, другой — придерживая затылок. Она машинально уткнулась лицом ему в грудь, вцепившись пальцами в его пальто и зарыдала ещё сильнее, теперь уже не одна, а в чужом тепле, которое было для неё единственным якорем в этом мире. Он не говорил ничего. Не утешал банальными фразами. Просто держал её, чувствуя, как её тело сотрясается от рыданий, как слёзы пропитывают ткань его пальто, как её пальцы вцепляются в него, будто он единственное, что у неё осталось. Лисси, стоявшая у двери, тихо плакала, не решаясь подойти. Она то порывалась принести воды, то останавливалась, то начинала теребить край фартука, то снова замирала, глядя на них. — Тише, — сказал Снейп наконец, и голос его был низким, глухим, почти неслышным. — Тише. Я здесь.

***

Когда рыдания стихли, Эйви всё ещё не отпускала его. Она сидела, прижавшись к его плечу, и дышала тяжело, неровно, как после долгого бега. Её лицо было мокрым от слёз, глаза покраснели, но в них уже не было того отчаяния, что было минуту назад. Только усталость и странная, тихая надежда. Снейп достал из кармана пальто маленький свёрток, перевязанный простой бечёвкой. Он развернул его и протянул ей. Эйви слегка подняла голову, смахнув слёзы одной рукой она наконец перевела взгляд на его руку, а затем на свёрток. — Что это? — спросила она всё ещё трясущимся от рыданий голосом. — Посмотри. Она взяла свёрток дрожащими пальцами, развернула бумагу и увидела брошь. Дубовый лист. Тот самый, который она заметила на ярмарке. Тот, который понравился ей с первого взгляда. Тот, от которого её отвлекла гармошка и толпа. — Вы… — она подняла на него глаза, и в них блестели новые слёзы, но уже другие, не от отчаяния, а от чего-то, чему она боялась дать имя. — Вы видели, что я на неё смотрела? — Да. — И купили? — Да. — Зачем? В его глазах не было ни насмешки, ни снисхождения. Только тихая, усталая серьёзность человека, который слишком много раз видел смерть, чтобы не ценить жизнь. — Потому что ты заслуживаешь что-то, что не связано с войной, с ядом и со смертью, — сказал он. — Ты заслуживаешь что-то более простое и красивое. Эйви взяла брошь в руки. Дерево было тёплым, гладким, чуть шершавым по краям. Прожилки дубового листа были вырезаны так тонко, что на них падала тень, и от этого казалось, что лист вот-вот шевельнётся на ветру. — Приколите мне, — попросила она. Северус взял брошь и осторожно приколол её к воротнику. Дубовый лист лёг на ткань, как маленький кусочек леса, принесённый в этот дом, чтобы напомнить о том, что жизнь продолжается. Что есть надежда и после отчаяния. — Тебе идёт, — сказал Снейп. Эйви коснулась броши пальцами. — Спасибо, — прошептала она. — Не только за брошь. За всё. Он ничего не ответил. Только сжал её чуть крепче. Лисси, наконец, осмелилась подойти. Она принесла тёплый плед и укрыла им обоих, не зная, кому больше нужна забота — мисс, которая только что плакала навзрыд, или профессору, который сидел, обнимая её, и смотрел в стену с выражением, которое нельзя было назвать ни усталостью, ни горем, а чем-то, более глубоким. Снейп сидел на краю кровати, держа Эйви за руку, и смотрел в окно. Совсем скоро начнется война, и ему придётся раскрыть ей всю правду. Но сейчас была только эта тишина и её дыхание, которое наконец, стало ровнее. Лисси, свернувшись калачиком на полу у кровати, тихо всхлипнула в последний раз и закрыла глаза. — Спи, — тихо сказал Снейп. И Эйви уснула.

***