Глава 75. «Пробуждение»

***

Она не знала, сколько времени прошло. Минуты, часы, вечность — всё смешалось в один тягучий, вязкий ком, в котором не было ни начала, ни конца. Письмо лежало на коленях. Она перечитывала его снова и снова, пока строчки не начали расплываться перед глазами, пока слова не потеряли смысл, превратившись в просто чёрные пятна на пожелтевшей бумаге. Но смысл никуда не делся. Он въелся в неё, как яд, который она пила неделями, медленно, незаметно, разрушительно.

«Ты — моя дочь».

Четыре слова. Всего четыре слова. А мир, который она так старательно выстраивала по кирпичику, рухнул в одно мгновение. Эйви сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на спящего Снейпа. Его лицо было спокойным — впервые за всё время она видела его без этой вечной маски усталой отстранённости. Тени под глазами казались глубже, чем обычно, пальцы, лежащие на коленях, были бледными, с въевшимися в кожу чернилами. Он спал, и в этом сне был таким беззащитным, что у неё перехватывало дыхание. «Он знал, — пульсировало в висках. — Он всё знал. С самого начала». И в этот момент, словно кто-то щёлкнул пальцами, словно в темноте вдруг зажгли свет — всё встало на свои места.

***

Лазарет. Хогвартс. Она лежит на койке, разбитая, сломленная после той ночи в монастыре. Рядом — тени, голоса, запах зелий. И кто-то гладит её по волосам. Чья-то рука, тёплая, осторожная, касается её щеки. И голос — мягкий, бархатный, почти материнский: «Спи, дорогая. Это всего лишь сон…» Тогда она подумала, что это ей приснилось. Что магия, усталость, боль смешались в одно и выдали желаемое за действительное. Но теперь… Теперь она знала. Это была не галлюцинация. Это была Нарцисса. Её мать. Стояла над ней в лазарете, когда она была без сознания, и шептала эти слова. А Снейп стоял рядом. И молчал.

***

Кухня Малфой-Мэнора. Она ест печенье с миндалём, то самое, которое принёс Драко. И вдруг горло сжимается, воздух уходит, мир плывёт. А Нарцисса оказывается рядом раньше, чем кто-либо. Она знает, что делать. Она не зовёт целителей, не паникует — она просто берёт аптечку и спасает её. Своими руками. Потому что у неё такая же аллергия. Потому что это передалось по крови. — Кровь, — прошептала Эйви вслух, и слово это обожгло губы. — У нас с ней одна кровь.

***

Медальон. Тот самый, который Драко передал ей на день рождения. «Подарок, — сказал он тогда. — От людей, которые хотят, чтобы ты жила». Она носила его на шее, не снимая, чувствуя, как металл нагревается от её тела, как узоры складываются в буквы — в её буквы. Она думала, что это просто оберег. А это была вещь Нарциссы. Вещь, которую та носила годами. И отдала — не Драко, не кому-то другому. А ей. Своей дочери. — Брат, — выдохнула она, и голос её сорвался. — Драко — мой брат.

***

Портрет в Малфой-Мэноре. Три сестры Блэк: Беллатриса, Нарцисса и Андромеда. Она смотрела тогда на него и чувствовала что-то странное — какое-то щемящее, почти болезненное узнавание. Она не поняла тогда. Но теперь знала: она смотрела не на чужую женщину. Она смотрела на свою мать. Молодую, почти девчонку, которая ещё не знала, что её дочь отдадут чужому человеку.

***

Она вспомнила, как Нарцисса поправляла ей воротник. Как смотрела на неё дольше, чем требовал этикет. Как в её глазах иногда появлялось что-то такое, от чего у Эйви сжималось сердце, но она списывала это на собственную усталость, на то, что ей просто кажется. Ей не казалось. Нарцисса смотрела на неё так, как смотрят на ребёнка, которого потеряли и нашли. С болью. С надеждой. С любовью, которую нельзя было высказать вслух, потому что это было опасно. Потому что Тёмный Лорд мог прочитать это в её мыслях. А потом её мысли повернулись к другой женщине. К той, которую она восемнадцать лет называла мамой. Тёплые руки, пахнущие корицей и яблочным пирогом. Мягкий голос, читающий сказки на ночь. Спокойные, чуть грустные глаза, которые смотрели на неё с любовью или с чем-то, что Эйви принимала за любовь. «Она знала, — подумала Эйви, и от этой мысли внутри всё перевернулось. — Она знала, что я не её дочь. Знала, что меня украли. Знала, что я — дочь Нарциссы Малфой. И молчала». Сколько ночей она сидела у её постели, когда Эйви бредила после очередного «эксперимента» Джордана? Сколько раз вытирала её слёзы, говорила, что всё будет хорошо, что папа просто устал, что он не хотел сделать больно? Она врала. Каждый день. Каждую ночь. Каждое «я люблю тебя» было ложью. — Ты не моя мать, — прошептала Эйви в пустоту, и слёзы снова потекли по её щекам. — Ты никогда не была моей матерью. Ты просто… просто играла роль. Как в театре. А Джордан, человек, которого она называла отцом. Который смотрел на неё холодными, расчётливыми глазами, как на эксперимент. Который вшил в неё свою магию, чтобы использовать как хранилище, как контейнер, как оружие. «Он не мой отец, — поняла она. — Он просто похитил меня. Просто забрал у матери, чтобы сделать из меня то, что ему нужно». Восемнадцать лет она жила в клетке, выстроенной чужими руками. Восемнадцать лет она дышала ложью, ела ложь, спала с ложью. И даже не подозревала. — Ненавижу, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько ярости, что она сама испугалась. — Ненавижу всех. Вас всех. Она перевела взгляд на Снейпа, такого чужого и такого родного одновременно. И внутри неё что-то оборвалось. Не с грохотом, нет. Тихо, почти бесшумно. Как рвётся нить, которую слишком долго натягивали. — Вы знали, — прошептала она. — Вы всегда знали. И молчали. Слова застряли в горле, превратившись в ком, который невозможно было проглотить. Этот человек варил для неё зелья. Спасал от смерти. Учил защищаться. Сидел у её постели ночами. Он был единственным, кому она верила. Единственным, кто не предавал. Или она так думала. А он всё это время знал. Знал, что чья кровь течет в её жилах. Знал, что вся её жизнь — ложь, выстроенная чужими руками, чужими страхами, чужими решениями. И ни разу не сказал ни слова. Она не заметила, когда он проснулся.

***

Северус открыл глаза резко, как человек, которого вырвали из сна не звуком, а чем-то более глубоким. Наверное, это была её боль. Она наполняла комнату, как дым, и от неё невозможно было спрятаться. Он увидел её — бледную, с красными, опухшими глазами, с письмом в руках, которое она сжимала так, будто это было единственное, что удерживало её в реальности. — Эйвелин, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, чуждо. — Что случилось? Тебе хуже? Он протянул руку, чтобы взять её за запястье, проверить пульс, как делал уже сотни раз, но она отшатнулась, как от удара. — Не прикасайтесь ко мне, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько боли, что он замер на месте. — Эйвелин, — начал он, всё ещё не понимая, всё ещё пытаясь найти рациональное объяснение. — Если тебе снова плохо, если яд дал осложнения, я должен… — Вы должны? — перебила она, и голос её сорвался на хриплый, надорванный крик. — Вы должны были сказать мне правду! Вы должны были! А вы… вы молчали. Всё это время. Вы знали, кто я, и молчали! Северус нахмурился. В его глазах мелькнула растерянность — такая непривычная, почти пугающая на этом всегда непроницаемом лице. — О чём ты говоришь? — спросил он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало нечто, похожее на страх. — Какая правда? Она швырнула в него письмо, смятое, мокрое от слёз, и уже порванное по краям. Конверт ударил его в грудь и упал на пол. — Читайте! — закричала она, и слёзы хлынули по её щекам. — Читайте и вспоминайте, как вы стояли в лазарете и смотрели, как она гладит меня по волосам! Как вы пили чай с ней на кухне, зная, что у неё аллергия на миндаль — такая же, как у меня! Как вы смотрели на меня каждый день и делали вид, что я для вас просто студентка, просто носитель! Снейп наклонился, поднял конверт. Узнал почерк и внутри у него всё оборвалось. Он читал быстро, но каждое слово врезалось в сознание, как заклинание. «Ты — моя дочь». «Драко — твой брат». «Мы молчали, потому что боялись». Он не знал, что это письмо попало к ней. Не знал, что Тобби переложил его в папку с документами. Не знал, что его собственная неосторожность станет той самой спичкой, которая подожжёт всё. — Эйвелин, — сказал он, и голос его был глухим, почти неслышным. — Я… я не знал, что это письмо здесь. Оно попало ко мне случайно. Я не успел… — Не успели что? — перебила она, и слёзы снова хлынули по её щекам. — Спрятать? Уничтожить? Сделать вид, что его никогда не было? Как вы делали всё это время? Она говорила, и голос её ломался, превращаясь то в крик, то в шёпот, то в тихое, отчаянное рыдание. — Вы были единственным, кому я верила, — сказала она, и каждое слово было как удар. — Вы были тем, кто вытащил меня из того подвала, когда Беллатриса пытала меня. Тем, кто сидел у моей постели, когда я бредила. Тем, кто учил меня защищаться, дышать, жить. Я думала… я думала, что вы делаете это не из жалости. Не из чувства долга. А потому что я… что-то для вас значу. Она замолчала, сжав пальцами край одеяла так, что побелели костяшки. — А вы просто… просто делали свою работу, — выдохнула она. — Или нет? Скажите мне, профессор. Скажите, кем я для вас была. Экспериментом? Ресурсом? Девочкой, которую нужно спасти, чтобы искупить старые грехи? Он молчал, просто смотрел на неё, и в его глазах, в этих чёрных, бездонных глазах, она увидела то, что искала. Боль. Раскаяние. И что-то ещё, чему она боялась дать имя. — Ты никогда не была для меня ресурсом, — сказал он тихо, и голос его дрогнул. — Но я… я боялся. Боялся, что если ты узнаешь правду, то возненавидишь меня. Что перестанешь доверять. Что уйдёте. А я… не мог допустить этого. Снова. — Уйдите, — прошептала она. — Пожалуйста. Уйдите. — Эйвелин… — Не называйте меня так! — закричала она, и голос её разнёсся по комнате, ударившись о стены и вернувшись эхом. — Вы потеряли это право. Вы потеряли всё. Она указала дрожащей рукой на дверь. — Уйдите. Я не хочу вас видеть. Я не хочу вас знать. Не возвращайтесь. Никогда. Снейп стоял перед ней — чёрный, неподвижный, как тень. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он снова протянул к ней руку, сам не зная зачем. — Не прикасайтесь ко мне, — выдохнула она, повторяя. — Никогда больше. Он смотрел на неё ещё секунду. Потом медленно, как человек, который несёт на плечах непосильную тяжесть, развернулся и вышел. Дверь закрылась тихо. Почти беззвучно. Эйви осталась одна. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела в стену. Слёзы давно высохли, осталась только пустота. Бесконечная, ледяная пустота, в которой тонуло всё остальное. Лисси не решалась заходить. Эльфийка стояла за дверью, прижимая к груди поднос с остывшим чаем, и тихо всхлипывала. Она слышала крики, слышала, как хлопнула дверь, и теперь боялась даже дышать, чтобы не потревожить мисс. А в это время, за много миль отсюда, трое других людей тоже не спали.

***

Драко не знал, сколько дней прошло с того момента, как они начали искать. Неделя? Две? Время потеряло смысл. Каждую ночь, когда Хогвартс затихал, они собирались в Выручай-комнате. Гермиона разворачивала карты, вычерчивала маршруты, накладывала заклинания поиска. Гарри напрягал свою странную связь с Тёмным Лордом — иногда ему казалось, что он чувствует что-то на краю сознания, но это было слишком расплывчато, чтобы стать зацепкой. Драко же делал то, что умел лучше всего: наблюдал. Он следил за Снейпом. За его отлучками, за его возвращениями, за тем, как на его мантии появлялись пятна соли, а в волосах мелкие песчинки, которых не было в Хогсмите. Море. Там, куда уходил Снейп, было море. Но море огромно. А времени оставалось всё меньше. — У нас есть застёжка, — сказала Гермиона в который раз, сжимая в пальцах маленький серебристый предмет, который Драко нашёл в кабинете Снейпа. — Я наложила на неё заклинание следа, но оно обрывается у камина в Хогвартсе. Снейп использует каминную сеть, чтобы уходить. Значит, он аппарирует откуда-то извне. Нам нужно вычислить точку, где он появляется. — Он всегда исчезает в одном направлении, — заметил Гарри, глядя в потолок, за которым виднелось звёздное небо. — На северо-запад. Я проверял по звёздам. Каждый раз, когда он уходит, магия отклоняется в одну и ту же сторону. — Северо-запад, — повторил Драко, и в его голове что-то щёлкнуло. — Побережье. Там есть старые деревни. Заброшенные дома. Если он прячет её, то в таком месте, где никто не ищет. — Но мы ищем, — сказал Гарри. — Тогда чего мы ждём? Их первая трансгрессия выбросила их на пустынный берег, где пахло водорослями и гниющими сетями. Ни дома, ни следа магии. Только чайки, кричащие над головой, и холодный ветер, пробирающий до костей. — Нет, — сказала Гермиона, опуская палочку после долгой серии диагностических заклинаний. — Здесь никого не было уже много лет. Вторая точка оказалась заброшенной фермой с провалившейся крышей и ржавыми воротами, заросшими диким плющом. Третья — старым маяком, чей свет давно погас, а стены покрылись трещинами, похожими на паутину. Четвёртая — скалистым мысом, где волны разбивались о камни с такой силой, что брызги долетали до неба, а ветер едва не сбивал с ног. Драко терял надежду с каждым разом. Его лицо становилось всё бледнее, под глазами залегли глубокие тени, пальцы дрожали, но не от холода, от бессилия, от страха, что они никогда не найдут её, что Снейп спрятал слишком хорошо, что время ушло. — Мы ищем не там, — сказал он наконец, когда они стояли на очередном пустынном берегу, глядя в серое, бесконечное море. — Он умнее. Он не спрятал бы её в очевидном месте. Не в заброшенном доме, не в забытой богом деревне. Он спрятал бы её в живом месте. Где есть люди. Где можно затеряться. Он вспомнил разговор, обрывок фразы, которую Снейп бросил когда-то в кабинете: «Иногда лучший способ спрятать что-то — поставить это на видное место». — Деревня, — сказал он. — Он спрятал её в деревне. Среди людей. Они трансгрессировали снова. И снова. И снова. Маленькие прибрежные посёлки, рыбацкие деревушки, места, где даже на картах не было названий, — они обошли их все. Каждый раз — пусто. Каждый раз тишина и уходящая надежда. Драко уже почти сдался, когда они оказались на рыночной площади одной из таких деревень. Было утро. Солнце только начинало подниматься над крышами, разгоняя утренний туман, и воздух пах свежим хлебом, мокрой землёй и ещё чем-то, отчего у него ёкнуло сердце. Он огляделся. Небольшие домики с черепичными крышами, прилавки, на которые торговцы уже выкладывали товар, старушка с травами, двое детей, бегающих между лотков. Дети. Мальчик с веснушками и девочка с тёмной лентой в волосах. — Подождите, — сказал Драко, хватая Гарри за рукав. Он подошёл к детям, опустился перед ними на корточки, стараясь говорить мягко, хотя внутри всё дрожало. — Вы видели здесь девушку? — спросил он, и голос его предательски дрогнул. — Русые волосы, зелёные глаза. Примерно моего роста. Она… она была здесь. Недавно. Мальчик нахмурился, защищая сестру. Девочка спряталась за его спину, но выглядывала с любопытством. — А вы кто? — спросил мальчик, с вызовом подняв подбородок. — Её…друг, — сказал Драко, и в этом слове, сказанном вслух впервые, было столько боли, столько тоски, что дети переглянулись, и их недоверие сменилось сочувствием. Девочка вышла из-за спины брата, подошла ближе. — Та девушка, — тихо сказала она. — У неё были очень грустные глаза. Она была здесь на ярмарке. С мужчиной в чёрном. Они танцевали. Она улыбалась, но глаза всё равно были грустные. — Она улыбалась? — переспросил Драко, и его сердце сжалось. — Она улыбалась ему? Мальчик кивнул. — А потом она ушла. И больше не возвращалась. Мы думали, может, она заболела. — Где она? — спросил Драко, вскакивая. — Вы знаете, где она сейчас? Девочка кивнула и указала на дорогу, уходящую к морю — узкую тропинку, теряющуюся среди скал. — Там, — сказала она. — В доме на скале. Одиноко. Мы ходили туда один раз, хотели отнести ей яблок, но нас прогнали. Там живёт эта девушка. И тот мужчина в чёрном. Но сегодня… сегодня он ушёл. Мы видели. Драко поднялся. В груди колотилось сердце, так сильно, что он не мог дышать, не мог говорить, не мог думать ни о чём, кроме одного: она там. Она жива. Она ждёт. — Спасибо, — выдохнул он и побежал. Гарри и Гермиона — за ним, не отставая, не задавая вопросов.

***

Дом на скале был маленьким, покосившимся, с облупившейся краской и закрытыми ставнями. Он стоял на самом краю обрыва, как будто сам боялся упасть в воду, и ветер гнал к нему солёные брызги. Запах соли и сырости смешивался с чем-то ещё — травами, сушёными цветами, старым деревом, и… её запахом. Драко узнал бы его из тысячи. — Она там, — прошептал он и толкнул дверь. Дверь поддалась не сразу, с первого раза она была заперта, но Гермиона шепнула какое-то заклинание, и замок щёлкнул с тихим, почти беззвучным щелчком. Внутри было темно. Пахло старым деревом, воском и ещё чем-то тяжёлым, горьким, от чего у Драко сжалось горло. — Эйви? — позвал он, и голос его сорвался. Тишина. Только скрип половиц под ногами. Он пошёл по коридору, открывая одну дверь за другой, сжимая палочку в дрожащей руке. Пустая комната. Ещё одна. Кладовая с банками трав и пузырьками зелий. Кухня с остывшей чашкой чая на столе. И последняя дверь — в конце коридора, прикрытая, но не запертая. Он толкнул её, и сердце его пропустило удар. Она сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в стену. Бледная, с красными, опухшими глазами, с растрёпанными волосами, которые давно не видели расчёски. В её руке был зажат смятый, порванный по краям лист пергамента, весь в тёмных разводах — там, где слёзы капали на чернила. — Эйви, — выдохнул он, и это имя прозвучало как молитва, как заклинание, как всё, что у него осталось. Она не обернулась. Не вздрогнула. Только пальцы её, сжимавшие письмо, чуть дрогнули, словно она узнала его голос, но боялась поверить. — Ты жива, — сказал он, подходя ближе и опускаясь перед ней на колени. — Ты жива. Я знал. Я верил. Я не мог поверить, что тебя нет! Он взял её руки в свои, холодные, тонкие, дрожащие, и прижал к губам, чувствуя, как по его щекам текут слёзы, которых он не стыдился. — Ты жива, — повторил он. — Слава Мерлину, ты жива! Она медленно повернула голову. Посмотрела на него пустыми, красными глазами — глазами, в которых не было ни удивления, ни радости, ни даже узнавания. Только боль. Бесконечная, выжженная боль, от которой у него перехватило дыхание. — Зря ты пришёл, — сказала она, и голос её был чужим, мёртвым, как у человека, который уже перестал надеяться. — Меня уже нет. Той Эйви, которую ты знал, больше нет. — Не говори так, — он сжал её руки крепче, боясь, что если отпустит, она исчезнет, растворится в воздухе, как дым. — Ты здесь. Ты дышишь. Ты — моя… Он не договорил. Слово застряло в горле, потому что он ещё не знал, имеет ли право его произносить. Она посмотрела на письмо в своей руке, потом на него. — Ты не знаешь, ты ничего не знаешь, Драко… Она протянула ему письмо, и её пальцы дрожали так сильно, что бумага хрустела. — Читай. И уходи. Пожалуйста. Я не могу… я не могу больше объяснять. Драко взял лист. Узнал почерк — материнский, каллиграфический, безупречный. Пальцы его задрожали, в горле встал ком, который невозможно было проглотить. Он начал читать. После первой же строчки, ему показалось, что мир рухнул. Строчки плыли перед глазами. Он перечитывал раз, другой, третий, не веря, не понимая, не в силах вдохнуть. В груди что-то оборвалось, рассыпалось на тысячи осколков, впилось в сердце. — Это… — прошептал он, поднимая на неё глаза, мокрые от слёз. — Это правда? — Правда, — сказала Эйви, и в её голосе не было ничего. Ни злости, ни облегчения, ни надежды. — Твоя мать — моя мать. Твой отец — мой отец. Мы — брат и сестра. И они молчали. Все. Снейп. Дамблдор. Твои родители. Восемнадцать лет. — Моя мать… — выдохнул Драко, и голос его сорвался на хрип. — Моя мать знала. Всё это время. Знала, что ты — моя сестра. Знала, где ты. Знала, что с тобой делают. И молчала! — Она боялась, — тихо сказала Эйви, но в этом слове не было оправдания, только констатация факта. — А я?! — закричал Драко, вскакивая, и голос его разнёсся по комнате, ударившись о стены. — Я не боялся? Я каждый день смотрел на тебя, дружил, спорил, защищал и не знал, что ты — моя плоть и кровь! Что эта тяга, это чувство, что без тебя пусто, что мир без тебя серый — это не просто дружба! Это семья! Он заметался по комнате, сжимая кулаки, разжигая. Стены сжимались, воздух становился вязким. — Восемнадцать лет! — закричал он, и слёзы текли по его щекам, капая на пол. — Она смотрела на тебя, разговаривала, прикасалась — и ни разу не сказала: «Эйви, это твоя мать». А я… я жил рядом с тобой и не знал! Я чувствовал, что ты мне родная, но не понимал — думал, это просто дружба, просто привязанность! А это была кровь! Он остановился у окна, упёрся лбом в холодное стекло, пытаясь унять дрожь. — Я ненавижу её, — сказал он, и в этом шёпоте было больше ярости, чем в любом крике. — Я ненавижу её за то, что она сделала с тобой. За то, что она сделала с нами. За то, что мы потеряли столько лет. — Не надо, — тихо сказала Эйви. — Не надо ненавидеть. Я устала ненавидеть. Я просто… устала. Она посмотрела на него, на его бледное лицо, на мокрые щёки, на дрожащие губы. На брата, которого обрела и почти потеряла, даже не зная об этом. — Забери меня отсюда, — прошептала она. — Пожалуйста. Я не могу больше здесь оставаться. В этом доме. В этой тишине. В этой лжи. Я не могу. — Я заберу тебя, — сказал Драко, подходя к ней и снова опускаясь на колени. — Я заберу тебя, обещаю. Но сначала я должен кое-что сделать. Он повернулся к двери, вспомнив что так и оставил там Гарри и Гермиону и позвал: — Поттер. Грейнджер. Зайдите. Гарри и Гермиона вошли, осторожно, глядя на Эйви с болью и облегчением. Гермиона была бледной, с красными глазами, губы её дрожали. Гарри сжимал палочку так, что костяшки побелели, но взгляд его был твёрдым. — Вы остаётесь с ней, — сказал Драко. — Поможете собраться. Я скоро вернусь. — Куда ты? — спросил Гарри, хотя, кажется, уже знал ответ. — Домой, — бросил Драко, и в этом слове прозвучало столько горечи, что Гермиона вздрогнула. — Разбираться. Он посмотрел на Эйви, в её глаза, в которых наконец появился слабый, едва заметный огонёк. — Я вернусь за тобой, — сказал он. — Обещаю. И я тебя не оставлю. В ответ она чуть заметно кивнула, не в силах ответить что то ещё. Драко вышел. Через минуту в прихожей хлопнула дверь, и тишина снова сомкнулась над комнатой.

***

Камин вспыхнул зелёным, и Драко вывалился в гостиную, не потрудившись отряхнуться. Сажа осыпалась на идеально чистый мраморный пол, оставляя тёмные, грязные пятна. Его волосы были растрепанны, мантия была вся в пятнах, а глаза горели чистым гневом — таким его не видели никогда. Тобби, возившийся у камина, испуганно пискнул и исчез, оставив после себя только лёгкий хлопок. — Отец! — крикнул Драко, проходя в глубь дома, и его голос разнёсся по коридорам, отражаясь от стен. — Мать! Выходите! В коридоре послышались тяжелые, размеренные шаги. Люциус появился из кабинета первым. Его лицо, обычно непроницаемое, на мгновение дрогнуло, от удивления и тревоги. — Драко? — он нахмурился, окидывая сына взглядом. — Что случилось? Ты должен быть в Хогвартсе. Как ты… — Через камин, — резко ответил Драко, не давая ему закончить. — Как все нормальные люди. — Трансгрессия через камин без предупреждения опасна, — голос Люциуса стал жёстче, в нём зазвучали привычные нотки контроля. — Ты мог застрять в сети, мог расщепиться, мог… — Молчи! — закричал Драко, и его голос сорвался на хрип. — Просто молчи! Я не хочу слышать твои лекции снова. Не сейчас. Никогда больше. В этот момент в гостиную вошла Нарцисса. Бледная, с тенями под глазами, в домашнем платье, без обычной безупречной укладки. Она выглядела так, будто не спала несколько ночей, и не ела, и не жила, а просто существовала, как тень, как призрак в собственном доме. — Драко? — её голос дрожал, пальцы теребили край рукава. — Что ты здесь делаешь? Что-то случилось? — Что случилось? — он шагнул к ней, и в его руке возникло письмо — смятое, порванное по краям, с разводами от слёз. — Да. Случилось. Я узнал правду. Нарцисса побледнела ещё сильнее — так, что голубые вены на висках стали почти прозрачными. Её взгляд упал на письмо, и она узнала его, свой почерк, свой конверт, свою подпись. Губы её задрожали. — Откуда… — прошептала она, и её голос был едва слышен. — Оттуда, — Драко швырнул письмо на стол, и оно упало с глухим стуком. — Эйви жива. Она жива, мама. Ты знала? Ты знала, что она жива? Что Снейп спрятал её у моря? Что она всё это время была там, одна, больная, отравленная, а мы… мы хоронили её в своих мыслях? Нарцисса сдавленно и тихо вскрикнула, как раненое животное. Её руки взметнулись к лицу, глаза расширились от ужаса и надежды. — Эйви… — выдохнула она, и это имя прозвучало как молитва. — Жива? — Не притворяйся! — закричал Драко. — Ты знала! Ты знала, что она жива! Ты чувствовала её каждую минуту, каждый час, каждый день! — Нет! — Нарцисса покачала головой, слёзы уже текли по её щекам, капая на платье. — Я не знала, где она! Я чувствовала — да, я чувствовала каждую минуту! — но Северус сказал… он сказал, что она мертва. Что он сам выносил её тело. Я… я поверила. Я должна была верить, чтобы выжить. — Чтобы выжить! — Драко горько рассмеялся — страшно, надрывно, почти истерично. — Прекрасное оправдание! А она — она выжила без вас! Без твоей лжи! Без твоей «заботы»! Он подошёл к матери почти вплотную, и теперь они стояли лицом к лицу, оба бледные, заплаканные, и совершенно чужие. — Как ты могла? — закричал он, и голос его сорвался на хрип. — Как ты могла отдать её? Как ты могла молчать восемнадцать лет? Она — моя сестра! Твоя дочь! А я жил рядом с ней, дружил, спорил, защищал и не знал! Ничего не знал! Ты лишила меня права знать, что у меня есть сестра! — Драко, — Люциус шагнул вперёд, положил руку ему на плечо. — Ты не понимаешь. Ситуация была сложнее, чем ты думаешь. Мы делали это ради её безопасности. — Не смей трогать меня! — Драко моментально отшатнулся и его глаза горели такой ненавистью, что Люциус отступил. — Вы оба… вы оба врали мне всю жизнь! Притворялись, что Эйви — просто гостья, просто подруга, просто девочка, которую мы приютили из вежливости! А она — моя кровь! Моя семья! Которую вы отдали чудовищу, чтобы спасти свои шкуры! — Как ты смеешь так говорить с нами! — Люциус повысил голос, и в его глазах вспыхнул гнев — тот самый, который Драко видел так редко и так боялся. — Мы делали всё, чтобы защитить тебя! Чтобы защитить её! Ты не знаешь, через что мы прошли! — Защитить? — Драко засмеялся — и в этом смехе не было ничего, кроме боли. — Вы защищали свои репутации! Свои жизни! Своё драгоценное место при Тёмном Лорде! А её вы продали! Как вещь! Как ненужный хлам, от которого избавляются, когда он становится неудобным! Нарцисса рухнула в кресло, закрыв лицо руками. Её плечи сотрясались от надрывных рыданий. Она не пыталась их сдерживать. Не пыталась сохранить лицо. Впервые в жизни она позволила себе быть слабой. — Моя девочка, — прошептала она сквозь слёзы. — Моя девочка жива… и ненавидит меня… — Она имеет на это полное право! — закричал Драко. — Как и я! Как и любой, кого вы обманули! Он повернулся к отцу. — Ты! — он указал на него дрожащим пальцем, и в этом жесте было столько ярости, что Люциус невольно отступил на шаг. — Ты смотрел на неё, когда она приезжала в Мэнор. Ты разговаривал с ней, пил с ней чай, обсуждал погоду и политику и ты знал! Ты знал, кто она! И молчал! — Драко, прошу, — Люциус сделал шаг к нему, протянул руку, и в его голосе впервые за много лет прозвучала растерянность, почти мольба. — Мы хотели как лучше. — Как лучше? — Драко схватил письмо со стола, потряс им в воздухе, и бумага затрещала под его пальцами. — Она лежала в доме у моря, одна, разбитая, отравленная! А вы… вы пили чай в своей идеальной гостиной и делали вид, что ничего не происходит! Вы играли в благодетелей, когда сами её предали! Он швырнул письмо обратно на стол, и оно упало на пол, скользнув по мрамору. — С этого дня, — сказал он, и его голос стал тихим, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике, — у меня нет ни матери, ни отца. Его слова заставили Нарциссу поднять голову. Он резко вскочила и протянула к сыну дрожащие руки. — Драко, нет! Пожалуйста! Не говори так! Ты — моё всё! Ты и Эйви — моё всё! Он посмотрел на её заплаканное лицо, на её трясущиеся руки, на её мольбу и в его глазах что-то дрогнуло. Но он не отступил. — Ты должна была сказать, — сказал он тихо, и в этом шёпоте было больше боли, чем в любом крике. — Ты должна была сказать ей. Мне. Нам всем. Вместо этого ты выбрала молчание. И теперь пожинаешь плоды. Вы оба будете жить с этим. Он повернулся к камину. — Если вы хоть когда-нибудь любили её, — сказал он, не оборачиваясь, и его голос эхом разнёсся по комнате, — оставьте её в покое. Не ищите. Не пишите. Не пытайтесь оправдаться. Не смейте приближаться к ней. Пока она сама не захочет вас увидеть. А если не захочет — это будет ваша вина. И только ваша. — Драко, — голос Люциуса сорвался. — Ты не можешь… — Могу! — закричал Драко, резко оборачиваясь. — И я сделаю это! Если вы хоть раз попытаетесь связаться с ней без её согласия, я сам пойду к Тёмному Лорду и расскажу ему всё. О вашей связи. О ритуале. О том, что вы скрывали её всё это время. Посмотрим, как он оценит вашу «преданность». Люциус побледнел до цвета полотна. — Ты не посмеешь. — Посмею, — сказал Драко, и в его голосе была сталь. — Ради неё — посмею всё. Он шагнул в зелёное пламя. — Драко! — закричала Нарцисса, в последней попытке удержать сына. — Драко, прошу тебя, не уходи! Но он уже исчез. Зелёные искры осели на каминную решётку. Тобби, испуганный, выглянул из-за угла и тут же спрятался. В гостиной остались только тишина, потрескивание огня и женщина, которая плакала, закрыв лицо руками, и мужчина, который стоял рядом и не знал, как её утешить, потому что сам был раздавлен горем, виной и страхом. Нарцисса рухнула на колени перед камином, закрыв лицо руками. Её рыдания сотрясали всё тело. Люциус опустился рядом, обнял её, прижал к себе. — Она жива, — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на надежду. — Наша дочь жива. — И ненавидит нас, — сказала Нарцисса, поднимая на него заплаканное лицо. — Оба. И Драко тоже. Мы потеряли их. Обоих. — Нет, — Люциус сжал её крепче. — Мы всё исправим. Мы найдём способ. Я обещаю. В камине догорали последние зелёные искры, оставляя после себя только пепел.

***

Где-то далеко, в маленьком доме у моря, Гермиона тихонько складывала вещи Эйви в сумку. Гарри сидел рядом, держа её за руку, и молчал, не находя слов. Эйви смотрела в окно, на серое, бесконечное море, и ждала. Она ждала брата, который обещал вернуться. Она не знала, сможет ли когда-нибудь простить. Не знала, захочет ли смотреть в глаза матери. Не знала, что будет завтра, через неделю, через год. Но сейчас она знала одно: она не одна. У неё есть брат. У неё есть те, кто не предал, не бросил и не спрятал правду за красивыми словами. И этого было достаточно, чтобы сделать следующий вдох.

***