Глава 78. «Тени над огнём»

***

Эйви сидела на полу, поджав ноги, уткнувшись лопатками в диван. Драко устроился в кресле напротив камина, чуть ссутулившись, с зажатой между пальцами пустой кружкой, в которую так ничего и не налил. Огонь подсвечивал его лицо снизу, вытягивая тени под глазами. Долгое время они просто смотрели в пламя. — Драко, — тихо сказала Эйви, не поднимая глаз. — Мм? — он ответил, не сразу отрывая взгляд от огня. Она повернула голову, всматриваясь в его профиль — знакомый и чужой одновременно. Линия скул, как у Нарциссы. Упрямый изгиб губ, совсем не её. Глаза, которые сейчас казались выжженными до дна. — Расскажи, — произнесла она. — О них. Он нахмурился. — О ком? — О… родителях, — слово далось тяжело, будто обожгло язык. Драко дернулся, будто это прозвучало громче, чем её голос. — Зачем? — сразу резко спросил он. — Чтобы было, по кому скучать, если вдруг захочешь? Или чтобы ненавидеть коллективно, семейным кругом? — Ненависти мне хватает, — честно ответила она. — Я… хочу понять. Хоть что‑то. Про них. Про вас. Про то, что могло бы быть, если бы всё не… — она махнула рукой в сторону пустого воздуха, — не вот так. Драко некоторое время молчал. В пальцах тонко звякнула керамика кружки, он сжал её сильнее, чем следовало. Потом зло выдохнул, через зубы — и всё же сдался. — Ладно, — бросил он. — Ты хотела — слушай. Он откинулся глубже в кресле, глядя в огонь, как в окно в прошлое. — Отец… — начал он, — всегда был отцом. В малфоевском понимании этого слова. Холодный, выверенный, правильный. Если он что‑то делал для тебя — значит, этого требовала фамилия. Если хвалил — значит, ты пригодился в его планах. Уголки губ дёрнулись в кривой усмешке. — Когда я был ребёнком, — продолжил он, — я думал, что так и надо. Отец — это человек, который стоит чуть поодаль и оценивает. Смотрит, какого наследника он сделал. Обнимают матери, няни, домовые эльфы. Отцы учат держать вилку и не марать мантию. Эйви слушала, не перебивая. В каждом слове чувствовалось как давно он держит это в себе, но почти никогда не говорит. — Потом… — Драко пожал плечами, — привыкаешь. Перестаёшь ждать невозможного. Просто… принимаешь, что у тебя есть не отец, а… глава клана, который по документам — всё ещё твой родитель. Он отвёл взгляд чуть в сторону. — Так что, — заключил он, — то, что он сделал, меня не удивило. Не то чтобы простил, — он усмехнулся, — но это в его стиле. Он всегда умел выбирать ту сторону, где выгоднее стоять. Просто в этот раз… выбрал не меня. Эйви слегка качнулась вперёд, обхватив колени руками. — А она? — тихо спросила Эйви. — Нарцисса. Имя прозвучало непривычно твёрдо. Драко на секунду зажмурился, в попытке побороть желание яростно метнуть фарфор прямо в камин. — Мать… — выдохнул он, и голос стал мягче и резче одновременно. — С ней… сложнее. Он замолчал на секунду, будто собирался с силами. — Для всех вокруг, — медленно сказал он, — она ледяная Миссис Малфой. Безупречная. неразговорчивая, и… всегда идеальная. А для меня… она была всем, что шло после слова «если что‑то случится». Если мне страшно — я шел к ней. Если я болен, она всегда была рядом. Если отец злился, она всегда вставала между нами. Он чуть усмехнулся, уже по‑настоящему. — Она учила меня, как держать спину прямо, — продолжил он, — и одновременно — как так же прямо держаться, когда внутри всё дергается. Говорила: «Малфои не плачут при посторонних, Драко». А потом сама сидела у меня в комнате и вытирала мне слёзы платком с вышивкой. «Это не слёзы, просто глаза устали». Эйви почувствовала, как у неё самих в уголках рта дрогнула почти забытая улыбка. — Она заставляла меня пить отвратительные зелья, — усмехнулся он, — но клала в чай больше мёда, чем надо. Делала вид, что не замечает, когда я прячу книжку под подушку и читаю по ночам. Покрывала, когда я совершал глупости. Лгала ради меня, если нужно. Он тяжело выдохнул. — Она любила меня, — признал он. — По‑своему, как умеет. Между Люциусом и Тёмным Лордом она всё время ходила по лезвию. И каждый раз, когда могла, — закрывала меня от удара своей спиной. Драко опустил голову, пытаясь скрыть глаза, из которых вот вот грозились проступить следы того, что ему не все равно, и Эйви сделала вид, что не заметила. — И вот за это, — тихо добавил он, — я и злюсь. Эйви подняла взгляд от огня. — Потому что она выбрала тебя, а не меня? — спросила она без обвинения. Скорее, просто констатировала. Он дёрнул плечом. — Потому что она могла делить эту… нелюбовь отца на двоих, — сказал он, — а в итоге разделила меня и тебя. Меня — спасала. Тебя — отдала. И восемнадцать лет жила с этим, обнимая меня и глядя на тебя, как на призрак. С отцом хотя бы честно, — резюмировал он. — Он всегда был тем, кем был. От него не ждёшь тепла — и не получаешь удара оттуда, где его искал. А от неё я… верил. Верил, что она не способна предать. А она… молчала. Эйви снова посмотрела в огонь. Пламя качнулось, рисуя в её голове на стене тень женщины в идеальном платье с рукой на плече мальчика и другой, зависшей в воздухе, не дотягивающейся до девочки. — Ты злишься на неё больше всего, — тихо сказала она. — Больше, чем на отца. Он молча кивнул. — Да, — ответил Драко. — На неё. Некоторое время они сидели в тишине. Огонь потрескивал, за стеной где‑то скрипнул старый дом, вздохнул. — Ну а ты? — спустя паузу спросил Драко. — У тебя этот список явно длиннее, чем у меня. На кого ты злишься сильнее всех? Эйви медленно вдохнула. Перед глазами на секунду пронеслись лица: Джордан с холодными глазами, женщина, пахнущая корицей и яблоком, Нарцисса с дрожащими пальцами на воротнике, Люциус у камина, Дамблдор со своей вечной усталой мудростью. И чёрная мантия, запах зелий, и тяжёлый взгляд тёмных глаз. — На него, — сказала она наконец. — На Снейпа. Драко кивнул так, будто к этому и шло. — Объяснимо, — заметил он. — Он был ближе всех и знал больше всех. Она хотела просто кивнуть и пойти дальше, но мысли сами свернули в другую сторону, и она вдруг… застряла. Вспомнилось, как он стоял над ней в лазарете — с упрямой складкой между бровей, с руками по локоть в крови и зелёной вязкой жиже противоядия. Как молча вытирал ей лоб, когда она бредила, и говорил ровным голосом: «Дышите. Здесь. Сейчас». Как однажды, когда она проснулась после кошмара, обнаружила его сидящим рядом на стуле с книгой в руках, с мятой мантий на коленях. Он не заметил сразу, что она проснулась, и в ту секунду на его лице не было ни насмешки, ни холодности. Только чистая, голая усталость и то, что очень напоминало… заботу. Как он подтаскивал ей одеяло выше, когда она сбрасывала его во сне. Как держал её за плечи, когда яд рвал её изнутри, и говорил: «Смотри на меня. Только на меня. Не уходи». Как его пальцы дрожали, когда он в очередной раз накладывал обезболивающее. Как в доме на скале он сидел на кухне, пока она засыпала в соседней комнате, и думал, что она не слышит, как половица скрипит под его шагом. Как, когда она впервые сорвалась на крик, выливая всё, он не оправдывался. Просто стоял и слушал. А потом молча поставил на стол чай. И как все эти разы, все эти жесты она хранила внутри, как что‑то почти святое. Как доказательство, что она не одна, что есть хотя бы один взрослый, который не предаст. А теперь эти же воспоминания жгли. Потому что параллельно с ними вспыхивали другие: письмо в его руках. Его лицо, застывшее, когда он понял, что она прочла. Его тяжёлое, осознанное молчание. И между строк вдруг страшно ясно проступило то, чего она не хотела формулировать: где‑то там, между зельями, ночами в лазарете, кухней у моря и этими странными, редкими мягкостями… в ней успело вырасти что‑то большее, чем благодарность. Больше, чем доверие. Что‑то, что она до сих пор не решалась назвать. Не детская влюблённость в недосягаемое. И не зависимость пациентки от целителя. Что‑то другое. Тихое, упорное, выросшее между «пей это, иначе умрёшь» и «я останусь, пока ты не заснёшь». Мысль «я… любила его?» вспыхнула так ярко, что она почти физически дёрнулась. И тут же, будто по рефлексу, ударила сама по себе: любила того, кто знал, чья она дочь, и молчал? Любила того, кто стоял рядом, когда Нарцисса гладили её по волосам, и ничего не сказал? Любила того, кто выбрал не говорить, потому что так проще удержать её под контролем? От этой смеси тепла и боли стало дурно. Внутри всё сжалось в один тугой, колючий ком: воспоминания о его руках, запахе зелий, тёплом голосе, и поверх этого тонкая, режущая корка: он всё это время знал. — …поэтому ты… — долетел до неё голос Драко будто издалека. — Эйви? Она моргнула. Огонь перед глазами расфокусировался, вернувшись из образов его лица к обычным языкам пламени. — Что? — она даже не сразу поняла, что это её голос. Драко склонил голову, пристально глядя. — Я спрашивал, — медленнее повторил он, — ты его вообще когда‑нибудь прощать собираешься? Или записываем в категорию «не подлежит восстановлению»? Она на секунду задумалась. Образ Снейпа с чашкой чая и Снейпа с письмом в руках наложился один на другой, как два слоя. — Не знаю, — честно сказала она. — Сейчас — нет. Сейчас мне… больно даже думать о нём. Она глубоко вдохнула, пытаясь выровнять голос. — Это как… — она поискала сравнение, — когда тебе накладывают шов без обезболивающего. Ты понимаешь, что без него ты истечёшь кровью. Но в момент, когда игла входит в кожу, тебе всё равно хочется ударить того, кто это делает. Драко фыркнул. — По‑моему, у тебя уже готов целый учебник метафор, — заметил он. — По Снейпу отдельно. — Просто… — продолжила она уже тише, — если бы он был просто чудовищем, как Джордан, было бы проще. По‑крайней мере, всё было бы чёрно‑белым. А так… — она пожала плечами, — он тот, кто спасал меня десятки раз. И тот, кто врал мне все эти годы. И эти две правды… пока не могут существовать во мне рядом. Драко молча кивнул. — В этом, — сказал он, — он очень похож на мать. Огонь треснул, взметнув искру. — Получается, — медленно произнесла Эйви, — мы с тобой злимся сильнее всего на тех, кто… действительно любил. — Да, — мрачно согласился он. — Потому что они знали, что делают, в отличие от остальных. Она посмотрела на пламя, на их тени на стене — две фигуры, вытянутые, смешивающиеся, иногда почти сливающиеся в одну. — Знаешь, что страшнее всего? — спросила она негромко. — Что если когда‑нибудь боль уляжется… и мне снова… станет не всё равно, где он. Что с ним. — Со Снейпом? — уточнил Драко. Она кивнула. — Я не хочу… — она стиснула зубы, подбирая слова, — я не хочу снова быть тем человеком, для которого он — опора. Если эта опора когда‑то решила молчать, пока меня ломали. — Ну, — протянул Драко, чуть наклонив голову, — ты всегда можешь злиться на него из‑за этого. Даже если почувствуешь что‑то ещё. Эти вещи, увы, не исключают друг друга. Эйви выдохнула коротко, почти смешком. — Братец, — сказала она, — твоё чувство юмора — отдельный дар. — Родовой, — сообщил он. — Передаётся по линии Блэков. Так что привыкай, сестрица. Она снова, на секунду, по‑настоящему улыбнулась. Небольшой, уставшей, но живой улыбкой. Тишина между ними стала другой. Огонь продолжал трещать, дом — шептать что‑то себе под нос, но внутри стало… не легче, нет, просто честнее. Они оба назвали по именам тех, кто резал больнее всего. Тех, кого любили. Тех, на кого злились. И тех, кого, возможно, когда‑нибудь придётся прощать. Или не прощать, но тоже осознанно. — Ладно, — тихо сказал Драко, откидываясь в кресле. — Предлагаю на сегодня закончить семейную психотерапию. А то дом ещё обидится, что мы украли у него роль самого травмированного места. Эйви хмыкнула. — А завтра? — спросила она. — Что мы будем делать завтра? — Завтра, — ответил Драко устремляя свой взгляд куда-то в сторону окна, — будем учиться жить так, будто у нас вообще есть это самое «завтра». Эйви молча кивнула и сдвинулась ближе. Где‑то очень далеко, за стенами, сгущалась война. Где‑то ещё дальше по дорогам шёл человек в чёрной мантии, который слишком поздно признался себе, что привязался.

***

В зале было так тихо, что казалось сама тьма затаила дыхание. Холод висел в воздухе густым слоем. Каменные стены, покрытые мхом и копотью, впитывали каждый шёпот. Факелы горели неровно, бросая на круг собравшихся рваные тени, от которых лица казались масками. Северус стоял в привычном месте, сознательно не желая присутствовать в первом ряду. Чёрная мантия, опущенный капюшон, неподвижный профиль. Он умел сливаться с фоном так, чтобы его видели только тогда, когда он сам этого хотел. Сейчас он предпочитал быть тенью. Чуть правее — Люциус. Высокий, выпрямленный до неестественности, как палка, воткнутая в землю. Трость в руке, пальцы на серебряной рукояти было почти белые от напряжения. Рядом с ним как и всегда была Нарцисса, бледная, тонкая, как треснувший фарфор. Она держалась за его локоть с той же мертвой хваткой, с которой недавно держалась за сознание. Взгляд у неё был стеклянный, но в глубине что‑то бешеное, сдерживаемое из последних сил. И вдруг воздух содрогнулся. Холодная, липкая волна прошла по кругу, почти ощутимая кожей. Факелы мигнули, тени дёрнулись, и в центре круга, как всегда без вспышек и грома, оказался он. Тёмный Лорд. Он даже не делал резких движений. Просто стоял — бледный, вытянутый, с гладкой головой и красными, как раскалённый уголь, глазами. И этого было достаточно, чтобы все вокруг инстинктивно склонили головы. — Друзья мои, — тихо сказал он. Голос резанул воздух, как ледяной нож. Комната послушно выпрямилась. — Мы долго играли в терпение, — произнёс Волдеморт, медленно обходя взглядом круг. — Слишком долго. Слова стекали с его губ лениво, почти мягко, но под этой мягкостью чувствовался металл. — Хогвартс, — продолжил он, — слишком долго был той, — он скривил губы, — игрушечной крепостью, за стенами которой прячутся те, кто зовут себя Орденом. Те, кто верят, что я оставлю их маленький домик без внимания, лишь потому, что в нём… дети. Последнее слово он произнёс так, будто речь шла о насекомых. — Школа, — продолжил он, — превратилась в улей. В рассадник тех, кто шепчет моё имя и думает, что стены и старые заклинания спасут их от меня. Пора разрушить эту иллюзию. По кругу прошёл едва слышный шорох, кто‑то изменил стойку, кто‑то сильнее сжал палочку. Внутри звенело предчувствие: сейчас будут говорить о том, к чему они все, в глубине, готовились давно и боялись по‑настоящему. — Хогвартс падёт, — сказал Волдеморт просто. Как будто говорил о дожде, который рано или поздно пойдёт. — И падёт скоро. Он повернул голову. Красные глаза остановились на Северусе. — Северус, — протянул он имя с той особой интонацией, в которой было и снисхождение, и напоминание. Северус шагнул вперёд. Внутри всё сжалось, но снаружи он был по‑прежнему безупречно спокоен. — Мой Лорд, — склонил он голову. — Ты — хозяин школы, — мягко сказал Волдеморт. — Ты сидишь на стуле Дамблдора. Ты открываешь и закрываешь её двери. Ты — тот, кому они всё ещё смеют доверять. Он слегка наклонил голову на бок, словно рассматривая редкий, любопытный экземпляр. — Когда придёт время, — продолжил он, — ты откроешь эти двери. Не мы их сломаем, нет… — уголок его рта дёрнулся, — ты сам пригласишь нас войти. Ты сам снимешь защиту, которую они считают своим спасением. «Ты сам» — прозвучало как клеймо. — Я рассчитываю на твою… — он чуть заметно улыбнулся, — преданность. Каждое слово врезалось в сознание, как удар. Северус видел: башни, коридоры, лица учеников, которые будут смотреть на него в поисках защиты. И себя — нажимающим на рычаг, от которого двери перестанут быть щитом. Вспышкой — другое лицо: Эйви. Дом Ордена. Огонь. Её «не возвращайтесь». И Драко рядом, упрямо выпрямленный и отказывающийся сделать шаг. Он вдохнул тут же собираясь с мыслями. — Да, Мой Лорд, — ровно ответил Северус. — Хогвартс будет доступен для вас в тот час, когда вы прикажете. Волдеморт кивнул, будто это было само собой разумеющимся. — Но Хогвартс — лишь один уголок, где прячутся мои маленькие крысы, — продолжил он, обводя зал взглядом. — Орден. Их норы. Их жалкие убежища, до которых они думают, что я не дотянусь. Губы сложились в тень усмешки. — Они верят, — сказал он, — что старые дома, старые имена и старые клятвы спасут их от меня. Как мило. Беллатриса тихо хихикнула, срывающимся, почти детским смешком. — Мы… — она подалась вперёд, — выудим их оттуда, Мой Лорд. Всех. Мы перевернём каждый камень, каждую крышу, каждый грязный чулан, где они прячут своих любимых героев. Она почти пела, слова текли у неё с губ, как яд. Волдеморт даже не взглянул на неё сразу. — Нападения на убежища Ордена будут усилены, — произнёс он ровно. — Никто не должен чувствовать себя в безопасности. Ни в Хогвартсе, ни вне его. Я хочу, чтобы они поняли: от меня нет «вне». Его глаза остановились на Малфоях. — Люциус, — медленно сказал он. — У тебя, как я помню, есть определённый… опыт. Ты знаешь дома, где эти люди любят собираться шёпотом. Знаешь старые входы, старые связи, старые долги. Люциус чуть склонил голову, горло у него дёрнулось. — Да, Мой Лорд, — глухо ответил он. — Я предоставлю всё, что мне известно. Волдеморт прищурился. — Я надеюсь, — произнёс он лениво, — что твой сын оценит это. Когда… присоединится. Слова были сказаны почти небрежно, но в воздухе они повисли тяжёлым камнем. Люциус на долю секунды побледнел ещё больше — если это вообще было возможно. Нарцисса, до этого цеплявшаяся за его рукав, сжала пальцы так, что тонкая ткань натянулась. — Драко… — голос Волдеморта стал почти ласковым, — показал… интересные качества. Я буду рад увидеть, как он использует их… на моей стороне. По‑настоящему. «Он знает», — промелькнуло у Северуса. Или догадывается. Или просто наугад бьёт по самой больной точке. Беллатриса радостно закивала. — О, да, Мой Лорд, — пропела она. — Мальчик так старался, когда вы дали ему шанс. Я уверена, он будет просто… счастлив, когда наконец выберет правильную сторону. У него ведь такая… прекрасная… кровь. Нарцисса вздрогнула, как от удара. Её глаза метнулись к сестре, и в них пылала такая ненависть, что, если бы взгляд убивал, Беллатриса уже лежала бы на полу. — Цисси, — шепнула та, чуть повернув голову и растянув губы в улыбке, — не будь эгоисткой. У Лорда тоже есть право на твоих детей. Северус видел, как Нарцисса практически физически удерживает себя от того, чтобы не шагнуть вперёд. Как Люциус незаметно сжимает её руку, прижимая к себе, в попытке удержать. — Орден, — продолжил Волдеморт, будто ничего этого не замечая, — когда‑то осмелился назвать себя моими врагами. Они прятали от меня тех, кто был мне нужен. Тех, кого я хотел видеть живыми, и тех, кого хотел видеть мёртвыми. Красные глаза на миг задержались на Северусе. — Я хочу, — сказал он, — чтобы ни один из их домов не остался нетронутым. Старые поместья. Грязные лачуги. Любые щели, куда они могли забиться. Вы пройдёте по ним, как огонь по сухой траве. Он повернул голову к Беллатрисе. — Ты, Беллатриса, — выдохнул он почти с нежностью, — начнёшь с тех, кто ещё осмеливается шептать имя Дамблдора. Я хочу, чтобы их крики стали музыкой этой ночи. Она закрыла глаза, как от поцелуя. — Да, да, да, Мой Лорд, — прошептала она. — Я заставлю их петь для вас. Каждый вдох — ваше имя. Каждый вопль — ваша слава. У Северуса в животе неприятно скрутило. Слишком легко было представить, к каким именно дверям она постучится первой. К каким именно домам Орден до сих пор тянулся по привычке. К дому, в котором сейчас — Эйви. — Северус, — снова обратился к нему Волдеморт. — Пока я сжимаю их по краям, ты следишь за сердцем. Школа. Учителя. Дети. Орден будет пытаться использовать Хогвартс, как нору. Ты — не дашь. — Разумеется, Мой Лорд, — ответил он. — Я буду… внимательно следить за тем, кто входит и выходит. «И при этом сам впущу внутрь тех, кто всё это разнесёт», — добавил он мысленно, с сухой, почти усталой горечью. — Мне не нужны оправдания, — холодно сказал Волдеморт. — Мне нужны результаты. Хогвартс должен пасть. Орден — бежать, не находя укрытий. А те, кто ещё сомневается, — выбрать, кого они боятся больше: меня или… — он обвёл круг взглядом, — собственные крики. — Это конец для них, — произнёс он. — Для нас — только начало. Слова разошлись по залу, как трещины по стеклу. Люциус стоял, как мрамор. Но Северус видел, как у него под кожей ходят жилы, как он сжимает трость так, будто та сейчас сломается. Он слышал: «Драко присоединится». И одновременно вспоминал, как этот самый Драко недавно кричал ему в лицо про предательство и отрекался от семьи. Нарцисса казалась сейчас не женщиной, а острым осколком льда. Внутри — буря, снаружи — гладкая, холодная поверхность. Она уже знала, что дети отреклись от неё. И теперь слышала, что туда, где они могут быть, придут те, перед кем жизнь заставила её склонять голову. Северус чувствовал, как петля затягивается. Эйви и Драко — где‑то между Хогвартсом и убежищами Ордена. В том самом пространстве, куда сейчас направляют удар. Они ненавидят их всех, и он дал им на это право. Они ушли, чтобы вырваться из чужих игр, а он теперь должен закрыть перед ними одни двери и открыть другие, ведущие в мясорубку. — Надеюсь, ни у кого не имеется возражений? — почти лениво осведомился Волдеморт, глядя по кругу. Возражений, разумеется, не было. Только молчание. Кто‑то из страха, кто-то из фанатизма, и почти все потому что любая попытка сказать «нет» уже давно означала смерть. — Тогда ступайте, — сказал он. — У каждого из вас есть роль. И у каждого — последнее испытание. Он исчез так же, как появился: воздух снова содрогнулся, тьма сгустилась и тут же вернулась на место, оставив после себя только ещё больший холод. Беллатриса расхохоталась срывающимся, безумным смехом, и почти вприпрыжку направилась к выходу, напевая себе под нос что‑то похожее на колыбельную, обращённую явно не к детям. Другие начали исчезать один за другим — в вихре чёрной магии, в зелёном пламени каминов, в резком щелчке аппации. Зал пустел, но чувство сдавленности не уходило, а наоборот, усиливалось. — Северус, — позвал его тихий голос. Он обернулся. Нарцисса стояла чуть в стороне от Люциуса. Он по‑прежнему был рядом, но в этот момент она словно отодвинула его невидимой стеной. Смотрела только на Снейпа. — Ты слышал, — произнесла она. Голос её был глухим, но ровным. — Всё. — Да, — ответил он. — Слышал. — Эйви и Драко… — она старалась говорить спокойно, — сейчас там, куда он велел бить. Между его прицелами. Он кивнул. Снова. И снова это «да, я знаю» звучало слишком мало на фоне того, что нужно было сделать. — Ты говорил, что попытаешься найти их, — напомнила она. — У тебя есть… — она выдохнула, — считанные дни. Может, часы. Люциус смотрел на него так, словно хотел одновременно ударить и схватиться за ворот, чтобы вытащить из него хоть какую‑то гарантию. — Если с ними что‑то случится, — тихо сказала Нарцисса, и голос её чуть дрогнул только на одном слове, — из‑за его приказов… из‑за твоих дверей… из‑за нашей лжи… Она прищурилась, и в глазах её полыхнул тот самый лёд, которым она уже предупреждала его в Мэноре. — Тогда, Северус, — закончила она, — не только Тёмный Лорд будет тем, кого стоит бояться. Он выдержал её взгляд. — Я не прошу, чтобы вы с Люциусом мне верили, — спокойно сказал он. — Вы имеете полное право ненавидеть меня. Но я сделаю всё, что смогу. Для них. Он не добавил: «даже если они этого не захотят». И не добавил: «даже если они будут бежать от меня так же, как сейчас бегут от вас». — Тогда иди, — сказала Нарцисса. — Пока не стало слишком поздно даже для тебя. Он развернулся, мантия чёрной волной скользнула по камню. Пока он шёл через пустеющий зал к выходу, мысли били, как волны о скалы. И одна простая, почти смешная истина: он стоял ровно посередине между всеми этими словами, и каждый тянул его в противоположную сторону. Снова.