Глава 86. «Тени имён»

***

Дверь за ними закрылась с тихим, почти неслышным щелчком, и коридор снова стал просто коридором, старый камень, ровные полосы света от настенных ламп, и портреты, которые делали вид, что спят. Только для Эйви он таким уже не был. В груди всё ещё звенело там, где омут касался её сознания, как будто внутри осталась тонкая вибрирующая струна. Пальцы подрагивали, и она машинально сжала руки в кулаки, утихомиривая это дрожащее эхо. Нарцисса стояла рядом, слегка оперевшись спиной о холодную стену. Дыхание у неё было ровным, но в глазах по‑прежнему стояла та влажная прозрачность, что появляется только после слишком долгого молчания. Она выглядела уставшей, не телом, а той глубокой, вязкой усталостью, что приходит, когда годами носишь в себе то, чего не позволяешь себе назвать. — Это место… — первой нарушила тишину Эйви, мельком глянув на стену, за которой пряталась каменная чаша. Теперь это снова был просто камень, спрятанный за стеной. — Кто‑нибудь ещё о нём знает? Нарцисса проследила за её взглядом, уголки её губ чуть дрогнули, рождая знакомую, полупритворную усмешку. — Люциус, возможно, догадывается, — сказала она. — Мы слишком долго живём под одной крышей, чтобы он не заметил, что иногда я исчезаю в местах, где, по его мнению, нет никаких дверей. Она выпрямилась, отрываясь от стены. В голосе появилась та самая сталь, которую Эйви привыкла слышать, но сейчас она была направлена не наружу, а внутрь, на отстаивание того немногого, что Нарцисса считала по‑настоящему своим. — Но он предпочитает делать вид, что не замечает, — продолжила она. — Это… негласное соглашение. Это моя территория. И он её не переступает. Она задержала взгляд на дочери. — Даже когда мы ссорились. Даже когда ему казалось, что он имеет право знать всё. Это единственное место в этом доме, где я могу быть не леди Малфой, а просто… собой. В голове у Эйви тут же возникла картина как Люциус Малфой, безупречный, выверенный, стоит перед пустой стеной, и сознательно останавливается, не делая ни шага дальше. Это требовало не только уважения, но и той странной, тихой любви, которая жила глубже любых игр в контроль. — А Драко? — после паузы спросила она. — Ты покажешь ему? Когда‑нибудь? Нарцисса задумалась. В её взгляде мелькнула мягкая тень, не похожая на слабость, а на то самое щемящее тепло, которое она позволяла себе только, когда речь заходила о сыне. — Я люблю Драко, — тихо сказала она. — Ты это знаешь. Пальцы её чуть сжались в складках мантии. — Но я слишком хорошо знаю своего сына, — продолжила она. — Он не умеет воспринимать правду в лоб. Когда её слишком много и слишком сразу, он просто захлопывается, как книга. Её голос стал мягче, но и честнее. — Ему нужен другой подход. Шаг в сторону, шутка, спор, возможность отрицать всё, пока он внутри уже слушает. А омут… — она чуть качнула головой, — он требует тишины. Требует готовности не спрашивать, а просто… видеть. Я не уверена, что он к этому готов. Пока. Эйви фыркнула, почти невольно улыбнувшись. — Да, — согласилась она. — Он бы начал задавать вопросы ещё до того, как переступил порог. И не перестал бы, пока не получил ответы до последней запятой. А потом пришёл бы через неделю и сказал, что это была его идея. — Именно, — усмехнулась Нарцисса уже чуть теплее. — Поэтому пусть пока это останется… между нами. Эйви медленно кивнула. — Можно я буду приходить туда ещё? — спросила она. — Смотреть… остальное. Голос прозвучал спокойнее, чем она ожидала, но в нём всё равно проскользнула нервная нотка. Нарцисса подняла руку и легко коснулась её плеча. Прикосновение было почти невесомым, но именно поэтому, ощутимым до боли. — Ты можешь приходить туда столько, сколько захочешь, — сказала она негромко. — Это место было моим укрытием, когда мир становился слишком… громким. Она на секунду замялась. — Теперь оно будет и твоим, — добавила Нарцисса. — Когда захочешь и когда будешь достаточна готова. Только пообещай, что если почувствуешь, что оно тебя тянет вниз, а не помогает дышать, ты не будешь нырять туда одна. — Договорились, — кивнула Эйви. — В худшем случае вытащу тебя с собой. Или Северуса. Кого первого поймаю. Нарцисса хмыкнула, и в этом коротком звуке было больше домашнего тепла, чем за многие годы. Теперь, после омута, холст казался Эйви не просто картинкой, а чем‑то вроде второй двери, но уже не в тайную комнату, а в ту часть истории, которую долго предпочитали не трогать. Она поймала себя на том, что улыбается. Не широко, а лёгким, почти неуловимым движением губ, но улыбка была. И адресована она была не центральной фигуре. Андромеда. Та, чьё имя выжгли с гобелена. Та, о которой шептали, но не говорили вслух. Та, чьё лицо до недавнего времени было для Эйви только сочетанием черт на масляной краске, и внезапно оказалось почти до боли родным. — Мама, — тихо спросила она, не сводя взгляда с правой фигуры. — Ты скучаешь по ней? Нарцисса едва заметно вздрогнула. Плечо под мантией чуть напряглось, дыхание на долю секунды сбилось. — После всего, что она сделала… — начала она автоматически, и в голосе её зазвенел старый, выученный тон, — после того, как она пыталась убить тебя… — Я не о Беллатрисе, — мягко перебила Эйви. Нарцисса смолкла. Взгляд её на миг стал растерянным. — Я о ней, — уточнила Эйви и кивнула на Андромеду. — О той, кого вычеркнули. Слова казалось, повисли в воздухе, на первый взгляд простые, но в то же время и очень тяжёлые. Нарцисса посмотрела на правую часть портрета. Там, на фоне тёмной завесы, стояла девушка, чьё лицо она знала лучше, чем позволяла себе думать. С мягкой линией подбородка, с тем самым внимательным взглядом, который всегда видел чуть глубже поверхности. Столько лет она проходила мимо этой рамы, не позволяя себе задерживать на ней взгляд дольше нескольких секунд. Сейчас она не отворачивалась. В её глазах медленно поднималось всё то, что долгие годы было заперто: вина, тоска, упрямо неумирающее чувство потери и, под всем этим, остатки той самой любви, которую когда‑то было проще объявить преданной, чем признать живой. Эйви медленно подняла руку. Пальцы коснулись стекла там, где на холсте была нарисована ладонь Андромеды. Мир на секунду задержал дыхание. Краски под стеклом едва заметно дрогнули. Андромеда на портрете чуть наклонила голову, но не так, как иногда лениво шевелятся портреты, а осмысленно, будто всматриваясь в ту, кто стояла напротив. Затем она подняла свою руку, плавным, медленным движением, словно проверяя, не исчезнет ли всё это, стоит ей пошевелиться. И кончики её нарисованных пальцев коснулись стекла с другой стороны, точно напротив пальцев Эйви. Граница между ними была толще, чем кажется. Слой магии, стекло, двадцать с лишним лет молчания. Но в этот момент она ощущалась тоньше, чем воздух. У Эйви коротко перехватило дыхание. — Она… — выдохнула Нарцисса, и голос её сорвался. — Она никогда так… Она сглотнула, пытаясь взять себя в руки. — За все эти годы, — продолжила она уже хрипло, — она ни разу не откликалась. Ни на меня, ни на Люциуса, ни на кого. Я думала, что магия портрета умерла. Что осталась только картинка. — А сейчас отозвалась, — тихо сказала Эйви, всё ещё не отнимая руку. Она ощущала под пальцами лёгкую, едва уловимую вибрацию, словно очень старое заклинание, давно заснувшее, вдруг вспомнило, зачем было соткано. Через мгновение она медленно опустила ладонь. Андромеда на полотне тоже убрала руку, но её губы по‑прежнему были тронуты спокойной, тёплой улыбкой. — Драко рассказывал мне о ней, — сказала Эйви, не сводя взгляда с портрета. — Немного. Что она ушла и что выбрала маглорождённого. Что её просто вычеркнули из семьи. Она коротко усмехнулась. — Что она «предала род». Вся официальная версия чистокровных аристократов. — Это версия наших родителей, — глухо произнесла Нарцисса. — И Беллатрисы. Я… долго повторяла её себе, пытаясь поверить. — Но это не вся история, — мягко возразила Эйви. — Только та, которая удобна тем, кто остался. Она повернулась к матери. — Ты сама говорила, что стены в этом доме любят пересказывать только одну сторону. Нарцисса опустила глаза. Руки сцепились в замок так крепко, что побелели костяшки. — Это было давно, — сказала она, и в этих словах слышалось не столько оправдание, сколько привычная защитная реакция, которой она много лет отмахивалась от собственной совести. — Такова была… судьба. Её выбор. Их решение. — Чьё именно? — тихо уточнила Эйви. — Твоих родителей? Или твоё тоже? Вопрос прозвучал очень просто. И от этого особенно неотвратимо. На лице Нарциссы на миг мелькнула старая, инстинктивная попытка защититься. Но она погасла так же быстро, как вспыхнула. Плечи её чуть опустились и она тяжело выдохнула, собираясь вслух озвучить то, о чем не позволяла себе даже думать последние двадцать лет. — Формально — их, — произнесла она. — Отец сжёг её имя на гобелене. Мать объявила, что у неё больше нет третьей дочери. Они подписали все бумаги. Она подняла взгляд на портрет. — Но я… стояла рядом и молчала, — тихо добавила она. — И это — моё решение. Моя трусость. Губы дрогнули. — Я видела, как они вычёркивают её из книги. Слушала, как они говорят о «предательстве крови», о «грязи», о «позоре». И молчала, потому что… боялась. Боялась, что если скажу слово поперёк, окажусь рядом с ней. Выброшенной, без дома и без привычного мира. Нарцисса перевела взгляд с Андромеды на Эйви. — Я выбрала комфорт, — произнесла она почти шёпотом. — Выбрала стены вместо сестры. И много лет убеждала себя, что иначе было нельзя. Челюсть её чуть подрагивала. — Я не искала её, когда она ушла, — честно сказала она. — Не пыталась узнать, где она. Жива ли. Счастлива ли. Я… позволила себе поверить, что она исчезла навсегда. Так было проще. Эйви слушала, и в ней странным образом переплетались сразу несколько чувств: злость за ту девочку, которой когда‑то не хватило старшей сестры, и жалость к женщине, которая только сейчас позволяла себе признаться в собственной слабости, и что‑то ещё, более глубокое и отчаянное — понимание. — Знаешь, что самое… странное? — сказала Эйви после паузы. — Что при всём этом ты всё равно говоришь о ней так, будто она… жива. Она кивнула на портрет. — И я тебя понимаю. Нарцисса слабо улыбнулась. — Она всегда была в каком то смысле живее всех нас, — ответила она. — Даже когда её официально объявили не сущестующей. Она помолчала, потом добавила, уже спокойнее: — Ты очень на неё похожа. Эйви вскинула бровь. — Внешне — особенно, — кивнула Нарцисса. — Линия скул, глаза, то, как ты наклоняешь голову, когда споришь, твои русые волосы… Она задумалась. — Но главное… в другом, — сказала она. — В том, как вы обе идёте до конца, даже когда весь мир уверяет, что вы ошибаетесь. В том, что выбираете людей, а не фамилии на гобеленах. Нарцисса чуть улыбнулась уголком губ. — И в том, насколько вы обе опасны для тех, кто привык, что за них всё решают. Эйви усмехнулась, но в глазах у неё всё ещё оставалась непоколебимая решимость. — Я не хочу, чтобы ты снова потеряла сестру, — сказала она. — Ни её. Ни… меня. Нарцисса глубоко вдохнула. — Я не знаю, где она, Эйви, — честно ответила она. — Не знаю, жива ли. Не знаю, хочет ли она когда‑нибудь слышать моё имя. Пальцы её чуть дрогнули. — Я слишком долго делала вид, что не хочу знать, — добавила она. — Сейчас… уже не уверена, что имею право стучаться в её дверь. — Вот с этим как раз можно что‑то сделать, — твёрдо сказала Эйви. Внутри всё встало на место с той ясностью, которая иногда приходила к ней после самых тяжёлых решений. — Ты не знаешь, где она. Но я знаю, кто умеет находить людей, даже когда они изо всех сил прячутся. Нарцисса посмотрела на дочь, ловя себя на мысли, что за последние дни её жизнь стала казаться ей абсолютно чужой. Её дочь, которая ещё недавно жила с мыслью о том, что больше никогда не переступит порог этого дома, сейчас стоит и собирается снова сделать нечто невозможное. Продолжить склеивать осколки их годами разрушенной жизни. В её взгляде впервые за долгое время появилась осторожная, но настоящая надежда. — Я не буду тебя останавливать, — сказала она. — Ни в этом, ни… в чём бы то ни было, что ты решишь сделать. Она перевела взгляд на Андромеду. — Ради нас обеих. Эйви коротко, но решительно кивнула. — Тогда мне нужно поговорить с одним человеком, — произнесла она. — Который всю жизнь притворяется, что просто варит зелья и ненавидит людей, а на самом деле умеет вытаскивать их из самых тёмных щелей. И направилась в сторону кабинета Люциуса.

***

Она вошла без стука. Кабинет встретил её уже привычной смесью запахов: старое дерево, чернила, немного дыма и то неуловимое, что скапливается в комнатах, где слишком долго принимают решения, меняющие чужие жизни. На миг Эйви показалось, что она снова в кабинете министерства, но она быстро моргнула, прогоняя появившиеся флешбэки. Свечи на столе и на каминной полке мерцали, окрашивая стены в тёплый янтарь. На массивной столешнице лежали разложенные бумаги, раскрытые фолианты, перо, застывшее над наполовину заполненным листом. В углу тихо тикали часы, маятник отбрасывал длинную, колеблющуюся тень. В кресле у стола сидел Северус. Книга была раскрыта у него в руках, но по тому, как его взгляд был устремлён не на страницы, а в глубину огня, Эйви поняла, что читает он давно уже только собственные мысли. При звуке распахнувшейся двери он не вздрогнул, только чуть приподнял бровь, даже не поворачиваясь сразу. — Этим стенам, — сухо заметил он, — видимо, придётся смириться с тем, что в этом доме больше не знают, что такое стук. — Я решила сэкономить нам обоим время, — отозвалась Эйви, закрывая за собой дверь. — Вы всё равно бы сказали «входите», а я всё равно бы вошла. Он всё‑таки повернулся. — Через пару недель я перестану удивляться и просто начну ставить на дверь заклинания. Пока это не поможет, но, надеюсь, хотя бы заставит тебя задуматься. — добавил Северус. Книга бесшумно захлопнулась, перо лёгким движением было отодвинуто в сторону. — Вам они всё равно не помогут, — отозвалась Эйви, закрывая за собой дверь. — Я научусь их обходить. У меня хороший учитель. Северус слегка прищурил взгляд, уже понимая, что дальше разговор пойдет явно не о погоде. — Выражение лица, отсутствие стука, — перечислил он, оценивающе изучая её. — Угадаю: тебе нужна помощь. Моя. И, вероятно, я уже должен начать беспокоиться. Эйви подошла ближе, останавливаясь у края стола. Свечи бросали тени на её лицо, делая глаза глубже, а черты лица острее. В этом свете она казалась старше своих восемнадцати, старше всего, что ей пришлось пережить. — Начинайте, — сказала она. — Я ищу свою тётю. Андромеду. И мне нужна ваша помощь, чтобы найти её. Северус посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. В нём не было ни капли удивления, он слишком хорошо знал её, чтобы удивляться её решениям. Было что-то другое: внимательная, почти клиническая оценка, которую он всегда проводил, прежде чем соглашаться на её очередное безумство. — Андромеда Тонкс, — повторил он, — та самая, которую вычеркнули из рода Блэк. Женщина, которая почти двадцать лет назад исчезла из этого мира так, что даже следов не оставила. И ты хочешь, чтобы я помог тебе её найти. — Да, — без колебаний ответила Эйви. Северус не ответил сразу. Вместо этого он поднялся из кресла и медленно обошёл стол, чтобы встать прямо напротив неё. В этом движении было что-то почти церемониальное. — Ты понимаешь, что это может быть невозможно? — спросил он. — Что она могла уйти так далеко, что даже самые надёжные контакты не смогут её найти? Что она могла не оставить следов намеренно, чтобы никто из вашего мира не мог до неё добраться? Эйви выдержала его взгляд. В её глазах Северус безошибочно прочёл моментами ненавистную ему упрямую и непоколебимую решимость. — Я понимаю, — сказала она. — Но я должна попытаться. Не только для мамы. Для себя. Чтобы знать, что эту семью можно собрать заново. Что не всё, что сломано, остаётся сломанным навсегда. Она сделала шаг ближе, и теперь между ними оставалось всего ничего. Она чувствовала его запах, знакомый, смесь зелий, чернил и чего-то тёплого, почти домашнего, что появлялось только когда они оставались вдвоём. — Вы можете помочь мне? Северус смотрел на неё, и в глубине его глаз мелькнуло что-то, чего она не могла прочитать. Не одобрение, не раздражение, а что-то среднее между признанием и принятием. Он молчал так долго, что тишина начала давить, и Эйви почувствовала, как внутри неё закипает беспокойство. — Я попытаюсь, — сказал он наконец. — Но я ничего не обещаю. Слова прозвучали просто, без привычной иронии, без той сухой отстранённости, которую он обычно держал между собой и миром. И от этой простоты у Эйви перехватило дыхание. Она хотела сказать что-то ещё, но её взгляд скользнул в сторону, и наткнулся на портрет. За его спиной, на стене, в раме, которую легко было бы принять за очередную фамильную, висел портрет Нарциссы, уже не юной девушки, а той, которую Эйви знала сейчас: зрелая, собранная, с тем самым внимательным взглядом, в котором всегда было больше, чем она говорила вслух. Вечерний свет и отсветы огня делали её лицо почти живым. И, когда Эйви поймала её взгляд, портретная Нарцисса мягко улыбнулась. У Эйви кольнуло где-то под рёбрами. — Так вот с кем отец разговаривал ночами, пока она была без сознания, — полушёпотом сказала она. — Я думала, это всё отчёты и схемы. Северус скосил на портрет взгляд. — Отчёты он тоже рассказывал, — отозвался он. — Но, как ни странно, именно разговоры с этим куском холста удержали его от того, чтобы разнести половину поместья. Он усмехнулся краем губ. — И да, ты права. Он стоял перед этим портретом часами. Уговаривал её, клялся, спорил. Портрет почти всегда молчал. Северус снова перевёл взгляд на Эйви. — Сегодня, — тихо сказал он, — он улыбнулся, когда ты вошла. Эйви ещё раз посмотрела на холст. Оттуда на неё смотрела та же женщина, что всего пару минут назад стояла рядом у скрытой двери. Только здесь она была без усталости последних лет, с мягкой уверенностью во взгляде. — Они любят друг друга, — тихо сказала Эйви. — Как бы ни пытались прятаться за масками. — Да, — просто ответил Северус. — И это, как ни странно, их лучший шанс. На секунду между ними повисла тишина. Потом она вдруг спросила, внезапно даже для самой себя: — А наш шанс? Эйви встретилась с ним взглядом. — Тогда, в саду. Когда вы начали фразу и не договорили. О том, что хотели сказать мне. Северус замер. На миг его лицо стало той самой непроницаемой маской, которую она так ненавидела в школьные годы. Но теперь она уже научилась считывать под ней любое движение, еле заметное, как рябь под льдом. Она видела, как дрогнули мышцы у его челюсти, как его взгляд на секунду ушёл в сторону — туда, где за окном темнел сад, тот самый, где они стояли вдвоём в сумерках, где она уронила голову ему на плечо, а он не отстранился. Он не стал врать, но и не стал отвечать прямо. Вместо этого он просто сделал медленный, но очень осознанный шаг ближе. Давая ей время, чтобы она могла отступить, если бы захотела. Но Эйви даже не думала делать этого. Северус счёл это за молчаливое согласие, и медленно поднял руку. Тыльная сторона ладони коснулась её щеки, едва, как будто он касался чего-то очень хрупкого. Кожа у него была тёплой, а пальцы чуть шершавыми от шрамов и въевшихся в них зелий. Он провёл ею по линии скулы, задержавшись у виска. В его жесте не было ни жалости, ни снисходительности, лишь правда, для которой у него до сих пор не находилось слов. Эйви смотрела ему прямо в глаза. В чёрной глубине отражалась она сама — уставшая, упрямая, но всё ещё живая. Большой палец скользнул по её щеке чуть сильнее. Она ощутила это короткое движение, почти невидимое со стороны, но слишком осознанное, чтобы быть случайным. Потом он медленно опустил руку, как человек, который отрывает пальцы от чего‑то очень дорогого. — Когда буду знать, как это сказать, — тихо произнёс Северус, — скажу. Голос был ниже обычного, лишённый привычной сухости, с которой он говорил ещё пару мгновений назад. Только честная, до боли голая усталость и осторожное обещание. Эйви стояла, чувствуя на щеке тепло его пальцев, и не могла вымолвить ни слова. Она хотела спросить ещё, хотела сказать что-то, что могло бы сломать эту стену между ними, но слова не находились. — Иди, — добавил Северус спустя секунду. — Отдохни. Завтра будет… много всего. Эйви кивнула ещё раз. Слова, которые хотелось сказать, благодарность, упрёк, ещё один вопрос, просто застряли в горле. Она только развернулась и вышла, оставив его в полумраке кабинета, между портретом женщины, которую он спас, и тенью девушки, которую он когда‑то пообещал защищать. За спиной тихо щёлкнул замок.