Глава 87. «Собирая осколки»

***

Зелёное пламя камина в западной гостиной Мэнора вспыхнуло высоким, пронзительно‑ярким языком, закрутилось короткой воронкой, и воздух на миг задрожал, будто дом сделал глубокий вдох. В следующее мгновение из огня шагнул Северус — бесшумно, как и всегда, с той выверенной, почти хищной грацией, которая годами позволяла ему появляться там, где его не ждали, и исчезать, когда его присутствие становилось слишком заметным. Мантия мягко осела на плечах, сапоги неслышно коснулись ковра. Лёгкий запах дыма и сухих трав задержался в комнате, напоминая о проделанном через камин пути. Он остановился, давая магии догореть за спиной, и коротким, почти машинальным движением стряхнул с рукава невидимую сажу. Гостиная жила той особенной тишиной, которая появляется, когда люди впервые за долгое время позволяют себе просто быть, а не выживать. Эйви сидела на подлокотнике кресла, подогнув под себя одну ногу. Книга лежала раскрытой на коленях, палец застыл на одной и той же строке, давно уже было ясно, что она не читает. Книга служила больше предлогом чтобы просто сидеть, и быть частью этого нового, ещё хрупкого равновесия. Драко устроился в соседнем кресле с видом человека, который принципиально занимает как можно больше места. Он откинулся на спинку, вытянул ноги, лениво покручивая в пальцах перо. При появлении Северуса он даже не поднялся, лишь приподнял бровь в нарочито небрежном приветствии. После событий недавних месяцев он уже стёр всевозможные формальные границы, в отличие от сестры. Эйви всё ещё находилась в неведении, и напряжение недосказанности с каждым днем лишь увеличивалось. — Наконец‑то, — протянул Драко, не разжимая пальцев вокруг пера. — Я уже начал сомневаться, что ты вообще умеешь выходить из Министерства живым, а не в виде кипы отчётов. Там, говорят, такая бюрократическая паутина, что даже призраки путаются в коридорах. — Если бы Министерство действительно умело доводить кого‑то до летального исхода отчётами, — Северус поправил манжету с той же безупречной аккуратностью, с какой обычно дозировал ингредиенты для сложных зелий, — мир был бы значительно тише. И, возможно, заметно пустее. К счастью или к несчастью, у них не хватает ни таланта, ни последовательности. Он перевёл взгляд на Эйви и задержался на долю секунды дольше, чем требовала вежливость. Она ответила лёгким, почти неуловимым кивком. Он отметил про себя, что в ней больше нет той прозрачной надломленности, что пугала его в первые дни после битвы: тени под глазами посветлели, плечи уже не были сжаты в ожидании удара. — Я пришёл не обсуждать ограниченность Министерства, — продолжил он, отступая от камина к центру комнаты. — У меня для вас новости. Он чуть повернул голову к окну, за которым выжженный сад тянулся к небу чёрными ветвями, уже местами покрытыми упрямой молодой зеленью. — О Хогвартсе. Название школы прозвучало в воздухе, как старое заклинание, от которого у обоих внутри что‑то дёрнулось. Книга у Эйви медленно захлопнулась, хотя пальцы всё ещё держали её за корешок. Она подняла взгляд, и в нём сразу отразилось и любопытство, и осторожный страх, усталость и тонкая, почти невесомая ниточка надежды, к которой она не решалась прикоснуться. — Его… уже восстановили? — спросила она, и голос едва заметно дрогнул. — До состояния, когда туда можно возвращаться не с лопатой и не в роли бесплатной рабочей силы? — Восстанавливают, — ответил Северус. — Но не тем способом, который вам знаком. Он сделал несколько шагов вперёд, давая свету от камина подсветить резкие скулы и усталые тени под глазами. — Основные башни стоят, трещины укреплены, дыры в стенах залатаны. Коридоры очищены от обломков, остатки тёмной магии вытравлены настолько, насколько это вообще возможно при нынешнем уровне знаний. К осени Совет собирается торжественно объявить, что школа снова открывает двери для учеников. Драко фыркнул, откинув голову на спинку кресла и уставившись в потолок. — Звучит как рекламный буклет, — заметил он. — Добро пожаловать в место, где вы уже однажды чуть не погибли. Мы оттерли кровь с половины стен, другие половины в процессе. Новые впечатления гарантированы. — Об этом, по удивительному совпадению, решили умолчать, — холодно отозвался Северус. — Но да. Он перевёл взгляд с Драко на Эйви. — Как бы там ни было, — продолжил он, — факт один: вы оба получаете возможность закончить обучение. Не мифическую, не из разряда когда‑нибудь после войны, а вполне реальную. С расписанием, учебниками, экзаменами и всем тем, что вы так любили ненавидеть. Уголок губ Эйви дёрнулся. — У меня с этим… не получается, — призналась она. — Три раза пыталась дотянуть до нормального конца года — три раза что‑то шло настолько не так, насколько вообще возможно. Она загнула пальцы, пересчитывая вслух, как шрамы: — Первый — Джордан и его благословенные «эксперименты». Второй — Лорд, осада, весёлые ночи в коридорах. Третий… — она криво усмехнулась, — можно назвать сезоном «собери себя заново». — Ты, как обычно, выбираешь наиболее драматичную формулировку, — сухо заметил Северус. — Я, как обычно, не придумываю, — отозвалась она. — Просто озвучиваю статистику. Эйви чуть наклонила голову, пристальнее вглядываясь в него. — А вы? — спросила уже мягче. — Останетесь директором? Или вас всё‑таки отпустили с этой роли мученика? На его лице мелькнула тень усмешки, почти невидимая, но она научилась её отличать. — Я никогда не стремился к директорскому креслу, — спокойно напомнил Северус. — Это был вынужденный шаг. Цена за возможность находиться там, где ещё можно было хоть что‑то исправить. Взгляд скользнул куда‑то мимо, будто за их спинами он видел очертания фигурки с полумесяцами на очках и знакомый силуэт в длинной мантии. — Дамблдор, как вы знаете, вернулся, — произнёс он. — Живой. Удивительно бодрый для человека, которого так упорно хоронили. Совет с огромным облегчением вернул ему власть. Плечи едва заметно расслабились, словно с них сняли давно чужую, тяжёлую мантию. — Я возвращаюсь к котлам, — продолжил Северус. — К тому, что у меня получается лучше всего. Ингредиенты предсказуемее людей, а зелья — честнее протоколов. И да, — добавил он уже с привычной сухостью, — к праву снова перечёркивать половину ваших эссе и называть это педагогическим процессом. — Мир действительно медленно возвращается к своему нормальному уровню хаоса, — заключил Драко. — Вы снова будете говорить, что мои отвары взрывоопасны, а я буду искренне удивляться, почему. — Ты не притворяешься, — отозвался Северус. — В этом и проблема. Короткий обмен колкостями на мгновение разрядил воздух, но под ними всё равно ощущалось нечто более плотное — то самое, ради чего он пришёл. Он перевёл взгляд на Драко уже более деловым, знакомым по урокам тоном. — В любом случае, времени подумать у вас достаточно, — сказал он. — До осени. Северус сделал лёгкий жест в сторону двери. — А сейчас будь добр, найди своих родителей. Передай, что я здесь и что мне предстоит с ними разговор. Драко вздохнул с показной обречённостью. — То есть я, как обычно, выполняю почётную роль гонца, — протянул он, поднимаясь. — Угу. Пойду, найду главных хранителей семейных склепов, и сообщу, что ты пришёл с новостями, из‑за которых нам, скорее всего, снова придётся менять жизненные планы. Он задержался у двери, на секунду бросив на Эйви мимолетный взгляд, а потом вышел, прикрыв дверь чуть громче, чем было нужно. Тишина, которая осталась, была уже не просто тишиной комнаты, а пространством между двумя людьми, где каждое слово имело слишком большой вес. Северус не стал сокращать расстояние до кресла, но и не прятался за каминной полкой. Он стоял так, что свет от огня ложился ему на одно плечо, оставляя второе в тени. — Я нашёл её, — произнёс он без долгих вступлений. Слова прозвучали глухо, но чётко, как удар по поверхности воды. — Андромеду, — уточнил он спустя мгновение. — Нашёл. Эйви поймала себя на том, что дыхание на мгновение прервалось, воздух словно упёрся изнутри. Она с трудом заставила себя вдохнуть. — Она… — звук сорвался, пришлось сглотнуть и произнести заново, уже чуть увереннее: — Она жива? Северус кивнул. — Жива, — сказал он. — И живёт одна. Небольшой дом на окраине, — продолжил он после короткой паузы. — Камень, старый сад, который она, судя по виду, держит сама. Соседи называют её тихой вдовой, которая вежливо здоровается, но не пускает в свою жизнь. Губы едва заметно дёрнулись. — Слишком много тишины вокруг человека, выросшего в доме Блэков, — добавил он. — Даже мне это кажется излишним. Эйви провела ладонью по колену, будто возвращая себе ощущение почвы под собой. — Вы… сказали об этом сначала мне? — Да, — просто ответил Северус. — Потому что первой сказала «давай найдём её» именно ты. Не Нарцисса, и уж точно не Люциус. И потому что это решение всё равно пойдёт дальше через тебя. Хочешь этого или нет. Эйви коротко, беззвучно усмехнулась. — Иногда мне кажется, — тихо сказала она, — что для этого рода я что‑то между непростительным заклинанием и аварийной кнопкой. Прихожу и всё начинает меняться, иногда с треском. — Кнопки взрывают. Ты — двигаешь. Иногда — к лучшему, иногда — просто к правде. Им это было необходимо. Эйви подняла глаза в которых смешались благодарность и тревога. — Спасибо, — произнесла она. — За то, что искали. Что не решил, будто это слишком личное и… безумное. — Личные и безумные вещи, по странному совпадению, оказываются самыми важными, — отозвался он. — В остальном за нас уже всё решили. Помолчал и добавил мягче: — Я не буду говорить тебе, как поступать дальше. Моя задача — сказать: дверь есть. Где она — я показал. Откроешь ли её — решать вам. Тебе. И Нарциссе. Северус на миг отвёл взгляд к окну, где тёмные ветви сада чертили в стекле переплетённый узор. — Только не тяните, — тихо сказал он. — Время редко бывает терпеливым, когда речь идёт о таких встречах.

***

В кабинете Люциуса время отсчитывалось ударом пера по пергаменту и шорохом перелистываемых страниц. Тёплый свет настольной лампы мягко заливал стол, освещая ровные стопки свитков и папок с сургучными печатями. В камине горел неяркий огонь, давая ровно столько тепла, чтобы комната не казалась совсем уж каменной, и ровно столько света, чтобы тени в углах не были пугающими. Нарцисса сидела за столом, чуть наклонившись вперёд. Волосы упали на плечи лёгкой волной, отбрасывая на пергамент тонкие тени. Взгляд был прикован к документам, она строчка за строчкой изучала каждый из них. Пальцы уверенно двигались по тексту: где‑то подчёркивали слово, где‑то оставляли на полях чёткую, лаконичную, порой даже язвительную короткую пометку. Между стопками лежало блюдце с давно остывшим чаем: о нём она вспомнит только тогда, когда чернила на текущем документе высохнут. Дверь открылась почти неслышно. Люциус, войдя, на мгновение задержался у порога, просто чтобы посмотреть. На то, как она, уже окрепшая, сидит в его кресле так, будто оно всегда было и её тоже. На то, как в её лице, привыкшем годами быть маской, теперь живёт движение — недовольный изгиб губ при особенно нелепой фразе, короткий холодный огонёк в глазах, когда она встречает слово, которое собирается вычеркнуть. Он подошёл ближе, не торопясь. Когда оказался за её спиной, запах пергамента и чернил смешался с лёгким ароматом её духов. Нарцисса всегда пахла лавандой. И чем‑то ещё тёплым, домашним, от огня в камине. Он склонился чуть вперёд и положил ладони ей на талию. Это движение было таким естественным, как будто он возвращал руки туда, где им и положено быть. Тёплые пальцы сомкнулись на её силуэте, чуть притянув к себе, и он вдохнул глубже, ловя знакомый до боли запах её волос, с ноткой чего‑то цветочного, едва уловимого. — Цисси, — сказал он у самого уха, почти шёпотом. Она не вздрогнула, только плечи еле заметно приподнялись и опустились. Глаза от документа она не оторвала, но кончик пера замер в воздухе. — Люциус, — вымолвила она, и в голосе прозвучала привычная сухость, в которой он давно научился различать мягкость. — Если ты сейчас вырвешь меня из этого абзаца, мне придётся перечитывать всю эту прелесть с начала. Она чуть коснулась строки кончиком пера. — Я, между прочим, спасаю твою свободу, а ты мешаешь. — Я решительно не согласен с тем, что мешаю, — возразил он, чуть плотнее прижимая её к себе. — Я вношу вклад. В то, что у тебя, помимо бумаг Министерства, есть ещё и личная жизнь. Он осторожно, но настойчиво развернул её на стуле к себе. Свиток с шуршанием лёг на стол, перо покатилось к чернильнице и остановилось, так и не упав. Теперь она смотрела ему прямо в глаза, с лёгкой, немного уставшей иронией во взгляде. — Ты отвлекаешь меня, — сказала она. — От спасения твоей свободы. — С моей свободой всё в порядке, пока ты сидишь именно здесь, — ответил он. — И именно так. Люциус сел в кресло, не отводя взгляда, и потянул её к себе, приглашая устроиться на коленях. Нарцисса по инерции попыталась было удержаться за подлокотник. Внутри коротко вспыхнуло: леди так не садятся, в этом доме так не делают, для подобных вещей есть спальни, а не кабинет, где на стенах висят портреты предков. Но тут же это наткнулось на что-то другое, более тяжёлое и реальное: она лежала на грани смерти, он сидел ночью перед её портретом вместо неё живой, их обоих разворачивали лицом к Министерству, к войне, к приговорам, и слишком часто спиной друг к другу. На фоне всего этого её собственная осанка показалась не таким уж весомым аргументом. Она позволила себе сесть. Сначала осторожно, будто примеряясь к новому для себя положению, потом устроилась поудобнее: боком, опершись спиной о подлокотник, а плечом — о его грудь. Ткань мантии мягко сдвинулась, слегка обнажая линию ключицы. Люциус выдохнул глубже, чем требовалось для обычного вдоха. Ладони легли ей на талию и кисти, будто фиксируя: она здесь, живая, тёплая, тяжёлая ровно настолько, насколько должна быть живая женщина. — Вот, — негромко произнёс он. — Так гораздо лучше. Он наклонился и коснулся губами её виска лёгким поцелуем. Затем переместился ниже, к щеке, к тонкой коже у основания шеи. В каждом движении было больше нежности, чем он позволял себе показывать перед кем‑либо ещё. Люциус провёл губами по линии её шеи, чуть задерживаясь там, где кожа особенно чувствительна. Нарцисса глубоко вздохнула, когда в груди слегка защемило от слишком знакомого и слишком давно забытого ощущения. Он целовал её медленно и бережно, боясь причинить малейшую боль. Его губы двигались от шеи к зоне за ухом, к уголку челюсти. Одна ладонь осторожно поднялась выше к линии её рёбер, вторая оставалась на талии, то крепче прижимая, то чуть поглаживая через ткань. Нарцисса, сама того не замечая, расслабилась. Пальцы, ещё державшие край кресла, отпустили и легли ему на плечо. Спина перестала быть идеально прямой, она позволила себе чуть откинуться назад, доверяя ему вес. Комната вокруг словно растворилась. Стол с протоколами, стены, тяжёлые шторы — всё отступило в сторону. Остались только его ладони, его дыхание у её кожи и чувство, что в этом странном, всё ещё не пришедшем в себя после войны мире есть хотя бы одно место, где всё оставалось по прежнему. Люциус чуть отстранился, чтобы увидеть её лицо. На щеках появился лёгкий румянец, а в глазах он прочёл знакомую смесь упрёка и тихого наслаждения. — Я вообще‑то серьёзным делом занималась, — напомнила Нарцисса, но уже без настоящего протеста. — Ты по‑прежнему занимаешься серьёзным делом, — возразил он. — Только на этот раз это моё любимое из всех возможных: занимаешься мной. Он наклонился снова, поцелуй стал глубже, увереннее. Его пальцы, скользнув по линии спины, нашли верхнюю застёжку её мантии у воротника. Едва слышно в тишине кабинета щелкнула пуговица. Её губы дрогнули в улыбке прямо посреди поцелуя. — Люциус, — тихо предупредила она, но руки с его плеч так и не убрала. — Если ты сейчас начнёшь всерьёз воевать с моими застёжками, я уже не смогу сослаться на то, что ты просто меня отвлёк. — С моей точки зрения, — отозвался он, целовав её между словами, — это будет величайшая победа в череде поражений, которые нам навязали. Пальцы осторожно коснулись следующей застёжки, словно проверяя границы дозволенного. Нарцисса, вопреки ожиданию, не отстранилась, только чуть глубже уткнулась лбом ему в плечо. На душе было странно светло и чуть‑чуть страшно — от того, что она позволяла себе столько близости посреди дня, в кабинете, под взорами портретов и тиканье часов. В этот момент за дверью прозвучали шаги, а затем знакомый голос, старающийся быть одновременно громким и прилично сдержанным: — Мама? Отец? Вы в этой части поместья вообще? Люциус с тихой, отчётливо страдальческой интонацией выдохнул, уткнувшись носом в её волосы. — Естественно, — пробормотал он. — Мог бы поклясться, что дом сговаривается с ним против меня. Нарцисса усмехнулась, и по старой привычке рванулась было встать, но он крепче обхватил её за талию. — Только попробуй вскочить, — предупредил он полушёпотом. — Мы всю жизнь жили так, как будто у нас нет права на… это. Я не намерен отказываться от него теперь только из‑за того, что наш сын научился открывать двери без стука. — Люциус, он сейчас войдёт, — прошептала она, в голосе смешались смех и отчаяние. — И увидит… — Он взрослый и не ослепнет, — отрезал Люциус. — И уж точно не рухнет в обморок от вида того, что его родители живые люди. Дверь, разумеется, распахнулась. — О, Мерлин, — выдал Драко с порога, застывая. — Я официально ослеп. Он окинул их взглядом, и перед ним открылась картина, которую ему прежде не приходилось наблюдать: мать на коленях у отца, рука Люциуса на её талии, чуть расстёгнутый ворот, их лица слишком близко для невинной беседы. — Спасибо, — добавил он. — Я всегда мечтал получить подобное зрелище в середине дня. Особенно по поручению Северуса. Нарцисса почувствовала, как в щеках вспыхивает жар, но, к собственному удивлению, в этот раз не стала судорожно вскакивать. Она только чуть подтянула мантию у горла, оставаясь при этом на месте. — Драко, — спокойно сказала она. — Поверь, при нашем прошлом это одна из самых безобидных сцен, которые ты мог застать. — Это ты так думаешь, — мрачно отозвался он. — Я же чувствую, как моя психика записывает к себе в блокнот новую порцию материала. Люциус смотрел на сына с тем особым выражением, в котором у него всегда смешивались раздражение и тайное удовольствие от самого факта, что он просто есть. Этот взрослый, живой человек в дверях. — Мы с твоей матерью женаты много лет, — напомнил он. — И, в отличие от многих наших знакомых, до сих пор намерены вести себя в соответствии с этим фактом, а не только с парадными портретами. Он чуть повернул голову к Нарциссе, как бы подтверждая это не словами, а жестом. — Если после всего, что произошло, — продолжил он, — ты ожидал застать нас исключительно стоящими друг от друга на расстоянии трёх футов, мне остаётся только спросить, откуда у тебя такие странные представления о браке. В уголках губ Драко дрогнула тень настоящей, нехотя прорвавшейся улыбки. — Знаешь, — пробормотал он, — учитывая, что большую часть детства я наблюдал вас в режиме ледяной войны, а не в режиме… этого, у меня, возможно, имелись основания. Он махнул рукой, обозначая будет‑ли ещё обсуждать подробности. — Но ладно, — сдался он. — Если выбирать между тем прошлым и этим… Драко пожал плечами. — Это хотя бы выглядит живым. Сказанное повисло в воздухе, и от него в груди у обоих, и у Люциуса, и у Нарциссы, что‑то отозвалось особым, тёплым, болезненным и целительным одновременно. Драко торопливо перевёл внимание обратно на задачу, которую ему поручили: — Впрочем, не об этом. Северус в гостиной. Выглядит так, будто принёс что‑то крупное. Сначала выгнал меня, а потом отправил за вами. Сделайте выводы сами. — Разумеется, — пробурчал Люциус. — Лучшее время для важных новостей, это когда я только начал вспоминать, что у меня есть жена не только в документах. — Почти начал, — добавила Нарцисса, и в голосе её промелькнула та мягкая ирония, которой он так давно от неё не слышал. Драко чуть отступил к двери. — Я передам, что вы в курсе, — пообещал он. — И намекну Северусу, что если он войдёт без стука, рискует увидеть даже больше, чем я. — На его месте я бы стучал громко и настойчиво, — заметил Люциус. — Я тоже, — согласилась Нарцисса. Драко тихо хмыкнул и вышел, уже более аккуратно притворив за собой дверь, пряча расплывшуюся на губах улыбку. В кабинете снова стало относительно тихо. Где‑то постукивали часы, потрескивал огонь, и поверх этого, их общее дыхание. Люциус всё ещё держал ладонь на её талии. Она не отстранилась, только чуть повернула к нему голову. — Удивительно, — сказала Нарцисса мягко. — Никто не упал в обморок. Мир не рухнул. В глазах у неё вспыхнуло знакомое, почти забытое озорство. — Хотя нашему сыну, конечно, придётся это переварить. — Он весь в тебя, — заметил Люциус. — Переварит что угодно. Он провёл кончиками пальцев по её щеке, нехотя ослабляя хватку на талии. — Нам пора, — наконец произнёс он, неохотно. — Если Северус действительно принёс что‑то важное, лучше услышать это сразу. Пока у нас ещё достаточно сил спорить с судьбой, а не только с протоколами. Нарцисса кивнула. Она плавно соскользнула с его колен, и автоматически пригладила мантию. В этом движении уже не было истерической поспешности, только желание вновь вернуть себе прежний непроницаемый облик. Люциус поднялся вслед за ней. Прежде чем открыть дверь, он коснулся её спины лёгким, поддерживающим касанием, обозначая, что он рядом. — Что бы он ни сказал, — тихо заметил он, — в этот раз мы будем слушать это не поодиночке. — Я именно на это и рассчитываю, — ответила она. Они вышли в коридор плечом к плечу, привычно подстраиваясь под шаг друг друга.