Глава 88. «Корни»

***

Она нашла её в саду, когда солнце только начинало пробиваться сквозь плотную завесу туч, рассекая утро на длинные косые полосы света. Воздух был тяжёлым от влаги, пах мокрой землёй, прелой листвой и чем-то ещё — сладковатым, тревожным запахом обугленного дерева, который не смывался ни дождём, ни временем. Вчерашняя гроза ещё не до конца отступила: на ветках висели крупные капли, время от времени срываясь вниз и глухо шлёпаясь о влажную землю, будто где-то далеко отбивали медленный, неровный счёт. Эйви вышла через боковую дверь, ту, что вела прямиком в сад, минуя главный вход с его чопорными колоннами и каменными грифонами. Она не сразу решилась выйти, несколько минут просто стояла у окна своей комнаты, наблюдая, как во дворе мелькает знакомый силуэт. Потом всё же спустилась. Нарцисса стояла у дальней стены, там, где когда-то вились пышные плети белых роз, между рядами которых они когда-то гуляли, а теперь торчали обугленные, изломанные стебли, похожие на скрюченные пальцы. На ней была незнакомая мантия — тёмно-зелёная, простая, без вышивки, без единого украшения, с закатанными по локоть рукавами. Совсем не то, что привыкла видеть Эйви: ни строгих линий, ни безупречной осанки в парадном платье, ни той ледяной элегантности, которая всегда казалась второй кожей Нарциссы Малфой. Волосы были собраны в небрежный, наскоро заплетённый пучок, из которого выбилось несколько прядей. Эйви остановилась у края дорожки. Гравий предательски хрустнул под её ногой, слишком громко для этой хрупкой утренней тишины. Нарцисса не обернулась, но её плечи едва заметно дрогнули, как от лёгкого сквозняка. — Я знала, что ты придёшь, — сказала она, не поднимая головы. Голос был тихим, немного севшим, будто она давно ни с кем не разговаривала. Она стояла на коленях у самого основания стены, ладонями осторожно ощупывая обгоревшую кору. Рядом лежала плетёная корзина с секатором, лопаткой и мешочком удобрений. Земля вокруг была вся перекопана — местами свежая, тёмная и рыхлая, местами ещё чёрная, слипшаяся, с вкраплениями пепла, который не хотел уходить даже спустя месяцы. Эйви подошла ближе. С каждым шагом запах гари становился ощутимее, не такой резкий и удушающий, как в первые дни после пожара, но всё же явственный, будто впитавшийся в самые камни фундамента, в древесину беседки, в саму почву. — Ты с самого утра здесь? — спросила она, опускаясь на край невысокого каменного бордюра. — Не могла спать, — ответила Нарцисса, не отрываясь от работы. — Смотрела на них из окна две недели. Думала, может, если не трогать, они сами вырастут. Сами найдут в себе силы. Она провела большим пальцем по одному из стеблей, снимая тонкий слой почерневшей копоти. Под ней обнажилась узкая светлая полоса — живое дерево, спрятанное под слоем гари. — Но они не растут, Эйви. Они просто стоят. И ждут. Как будто разучились расти без чьей-то помощи. Эйви присела рядом на корточки, вглядываясь в спутанный клубок корней у основания куста. Некоторые из них были совершенно чёрными, ломкими — стоило чуть надавить пальцем, и они рассыпались в мелкую труху, будто состояли не из древесины, а из пепла и памяти. Но у самого основания одного из более толстых стеблей, там, где земля казалась чуть влажнее, пробивался крохотный, почти невидимый росток. Светло-зелёный, беззащитный, с двумя парами крошечных, ещё свёрнутых листочков. — Этот выжил, — тихо произнесла она, указывая на него пальцем, будто боясь спугнуть само чудо словом. Нарцисса подалась вперёд, вглядываясь. На её лице на мгновение промелькнуло странное выражение — смесь удивления и хрупкой, почти забытой надежды, которую она давно перестала позволять себе чувствовать. — Да, — сказала она едва слышно. — Упрямый. Напоминает мне кое-кого. Она медленно откинулась назад, села прямо на влажную землю, не заботясь о мантии, и стянула перчатки. Некоторое время просто смотрела на собственные ладони — покрасневшие, обветренные, с тонкими белыми полосками шрамов на подушечках пальцев, почти незаметными при обычном свете, но проступавшими достаточно ясно сейчас, в этом утреннем сумраке. Эйви смотрела на эти руки и не могла отвести взгляда. Она помнила их совсем другими: безупречными, ухоженными, с идеальным маникюром, без единой царапины, будто предназначенными только для того, чтобы держать чашку с чаем или взмахивать волшебной палочкой с отточенной грацией. Теперь на этих руках жила история — тихая, болезненная, но настоящая. — Когда ты… когда мы думали что ты погибла, — Нарцисса произнесла это слово так осторожно, будто дотрагивалась пальцем до свежего шва, который может вновь начать кровить, — я вышла в этот сад и сделала то, чего не делала никогда в жизни. Она помолчала, собираясь с силами. — Я не просто рвала розы, Эйви. Я их сожгла. Своей магией. Той, что копилась во мне все эти годы и которую я всегда прятала за фарфором, приличиями и правильными фразами за обедом. Она снова опустила взгляд на свои ладони, будто читая на них какую-то незримую карту собственной боли. — Не помню, сколько это длилось, — продолжила она глухо. — Помню только, как шипы впивались в кожу. Как кровь стекала тогда по белым лепесткам. Мне казалось, что если тело будет чувствовать боль, внутренняя боль станет тише. Что если я уничтожу всё, что любила, боль перетечёт из меня в эти стебли, в эти шипы. И тогда я, может быть, наконец перестану чувствовать хоть что-то. Она замолчала. В саду стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы да далёким, едва слышным стуком нового дождя, который, похоже, уже собирался вернуться. — А потом я вернулась, — тихо добавила она. — И выжгла всё до конца магией. Стояла посреди этого круга и била прямо в землю. В корни. Всё, что было живым, я пыталась превратить в пепел. Мне казалось, что если ничего не останется — не останется и боли. Эйви молчала. Она знала продолжение этой истории, знала, как Северус нашёл её тогда, обезумевшую, с окровавленными руками, посреди клумбы, как силой остановил, и заставил опустить палочку. Как смывал кровь и сок изрезанных стеблей с её пальцев в холодной воде, пока та не перестала дрожать. Но сейчас она не произнесла об этом ни слова, не хотела заставлять её снова переживать тот момент вслух. Вместо этого она просто наклонилась и обняла её. Объятие получилось неловким: колени мешали, локти упирались друг в друга, и на секунду показалось, что Нарцисса вовсе отстранится. Плечи её действительно напряглись, дыхание сбилось, будто прикосновение было чем-то непривычным, почти болезненным. Но затем, очень медленно, её руки поднялись и легли на спину Эйви, притягивая её ближе крепко, почти судорожно. — Это так не работает, — тихо сказала Эйви, не разжимая рук. — Сжигать то, что любишь. Я тоже пробовала. И тоже не вышло. Нарцисса не ответила. Только сильнее прижалась, зарывшись лицом в её плечо, и в этом молчании было куда больше правды, чем в любых словах, которые она могла бы произнести. Они стояли так несколько долгих минут, и Эйви чувствовала, как под её ладонями плечи матери мало-помалу теряют напряжение, как дыхание становится глубже и спокойнее, будто буря внутри неё, наконец, начала успокаиваться. — Он вылечил твои раны, — сказала Эйви, когда они наконец отстранились друг от друга. — Северус. Он смыл кровь тогда. Нарцисса подняла на неё глаза. В них стояли слёзы, но она упрямо не позволяла им пролиться, так же, как не позволяла себе многого другого все эти годы. — Да, — ответила она тихо. — Он всегда умел появляться там, где его не звали, но где он был нужен больше всего. Даже когда я меньше всего хотела, чтобы меня видели такой. Пусть я и ненавидела его тогда. Они помолчали ещё немного, глядя друг на друга поверх изрытой земли и обгоревших стеблей, и в этой тишине родилось что-то новое, похожее на первые ростки, пробивающиеся сквозь пепел там, где, казалось, уже никогда ничего не будет расти.

***

Они работали до самого полудня. Перекапывали почерневшую землю, аккуратно извлекали мёртвые, ломкие корни, высаживали новые ростки, которые Нарцисса заботливо принесла из оранжереи те немногие кусты, что уцелели в горшках, подальше от пламени. Руки обеих были по локоть в земле, лица блестели от испарины, несмотря на прохладу утра. Время от времени они останавливались, чтобы выпить воды из простого глиняного кувшина, перевести дыхание, и снова возвращались к работе, не сговариваясь, будто это было чем-то само собой разумеющимся. — Этот корень точно живой, — сказала Нарцисса, когда они добрались до дальней стены, где земля, не тронутая огнём, была мягче и темнее. — Смотри, какие побеги. Просто чудо, что он пережил всё, что здесь произошло. Эйви опустилась на колени рядом, осторожно провела пальцами по тонким зелёным стеблям. — Посадим его глубже, — предложила она. — Чтобы корни успели укорениться до заморозков. Тогда он точно выдержит. Нарцисса посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом, в котором мелькнула тень старой, почти позабытой мягкости. — Ты уже говоришь, как профессиональный садовник, — заметила она с легчайшим намёком на улыбку. — Это, кажется, заразно, — отозвалась Эйви, вытирая лоб тыльной стороной ладони и оставляя на коже тёмную полосу земли. — Ещё немного, и мне придётся официально просить у тебя секатор в личное пользование. — Если тебе так хочется ответственности, — сказала Нарцисса, снова склоняясь над клумбой, — в этом доме найдётся немало вещей, которые нуждаются в том, чтобы их оживили заново. Не только розы. Эйви промолчала, лишь кивнула, продолжая рыхлить землю неторопливыми, размеренными движениями. Простая, тяжёлая физическая работа странным образом успокаивала куда лучше, чем любые разговоры о будущем.

***

Когда основная работа была наконец закончена, они позволили себя выдохнуть. Чай пили в маленькой гостиной, окно которой выходило прямо в сад. Створка была приоткрыта, и в комнату вливался прохладный, влажный воздух, смешанный с ароматом свежей листвы и мокрого камня. Чай был тёплым, с мёдом — простой, домашний вкус, разительно отличавшийся от тех изысканных сортов, которые обычно подавали в этом доме к любому официальному завтраку. Нарцисса сняла перчатки и долго рассматривала свои руки: покрасневшие, в свежих царапинах. — Я выгляжу не лучше садового эльфа, а не как хозяйка этого дома, — заметила она с лёгкой, почти неуловимой самоиронией, которой Эйви не слышала от неё уже очень давно. — Ты выглядишь как человек, который сделал что-то по-настоящему важное, — возразила Эйви. Она поставила чашку на блюдце, чувствуя, что момент настал. тот самый, ради которого, по правде говоря, она и искала мать в саду этим утром. — Северус нашёл её, — сказала она. Нарцисса застыла. Пальцы, только что уверенно держащие тонкий фарфор, на мгновение замерли, будто время вокруг неё остановилось. Тонкая струйка пара поднималась над чашкой, дрожа, и она смотрела на неё так внимательно, словно в этом лёгком, движении можно было отыскать ответы на все вопросы, которые она боялась произнести вслух. — Андромеду, — тихо добавила Эйви. — Он нашёл, где она живёт. Небольшой домик, вдалеке от любых магических центров, почти в глуши. Она одна. Не подпускает к себе никого посторонних. Но она жива, мама. Она жива. Нарцисса медленно, поставила чашку обратно на блюдце. Её руки заметно дрожали, когда она прикасалась к тонкому фарфору. — Ты уверена? — спросила она, и голос её прозвучал тихо, почти хрипло, будто сорвался где-то в глубине горла. — Северус не ошибается в таких вещах, — твёрдо ответила Эйви. — Он бы не сказал мне, если бы не был уверен на сто процентов. Нарцисса смотрела куда-то в пустоту за плечом дочери. Её глаза блестели уже второй раз за это утро, но она все также заставляла себя держаться. Старая, отработанная за долгие годы привычка держать лицо при любых обстоятельствах. — Я не знаю, хочет ли она меня видеть, — произнесла она наконец, и в голосе прозвучала настоящая, неприкрытая боль. — После всего, что я сделала. После того, как позволила им вычеркнуть её из нашей семьи, из нашей памяти, будто её никогда не существовало. После того, как у меня не хватило смелости даже просто написать ей хотя бы раз за все эти годы. — Ты не знаешь, — мягко согласилась Эйви. — Но если ты не спросишь, ты никогда этого не узнаешь. А если узнаешь, что она не хочет тебя видеть, — это, по крайней мере, будет честнее, чем всю оставшуюся жизнь гадать и мучиться неопределённостью. Нарцисса подняла взгляд на Эйви осознав, что исчерпала все привычные отговорки и сожаления. Отступать дальше было уже невозможно. — Я не смогу сделать это одна, — произнесла она тихо. — Если я сяду писать сама, я непременно сожгу письмо, не дописав и половины. — Тогда я буду рядом, — просто сказала Эйви. — Мы напишем его вместе.

***

В кабинете Люциуса было тихо и спокойно. За окнами последние капли дождя стекали по стеклу, оставляя на нём мутные, извилистые следы. На массивном письменном столе лежал чистый лист пергамента, отточенное перо и полная чернильница — всё было приготовлено заранее, будто ждало именно этого момента. Эйви устроилась за столом, придвинула к себе лист. Нарцисса осталась стоять у окна, не решаясь подойти ближе. Её портретная копия задумчиво смотрела на происходящее, но молчала. — Я не могу сидеть, — призналась она. — Если сяду — точно передумаю в самый последний момент. — Тогда стой, — спокойно ответила Эйви. — Просто диктуй, а я буду записывать. Нарцисса медленно повернулась к ней. Лицо её было бледным, под глазами залегли глубокие тени от бессонных ночей, но взгляд оставался острым и собранным. Она начала говорить, сначала медленно, будто каждое слово нужно было буквально вытаскивать из глубины себя силой. Спустя почти час попыток и обсуждений, они, наконец, закончили:

«Андромеда.

Это письмо может не дойти. Или дойти, но ты можешь не захотеть его читать. Это твоё полное право, и я не стану его оспаривать.

Я не буду писать о том, что случилось тогда, много лет назад. Ты знаешь всё это лучше меня самой. Я не буду оправдываться — ты слишком хорошо меня знаешь, чтобы поверить хоть в одно красивое слово из тех, что я могла бы подобрать.

Я скажу только одно, самое главное: я скучала по тебе. Все эти годы. Даже когда изо всех сил пыталась убедить себя, что это просто прошлое, которое не стоит и не нужно возвращать.

Сегодня я узнала, что ты жива. И поняла — если не напишу прямо сейчас, буду жалеть об этом молчании до конца своих дней.

Ты не обязана мне отвечать. Не обязана прощать меня за что бы то ни было. Но если однажды ты решишь, что готова меня услышать, — просто дай знать. В этом доме, где когда-то должно было быть место для нас троих, а теперь осталась одна пустота на месте твоего имени.

Ты дорога мне, сестра. Даже если для тебя это давно уже не имеет никакого значения.

Н.»

Нарцисса замолчала. Голос её заметно дрогнул на последнем слове, но она не отвернулась и не отвела взгляда в сторону. Эйви смотрела на исписанный пергамент, на буквы, которые выводила чуть неровно — пальцы плохо слушались от волнения. — Хочешь что-то изменить? — тихо спросила она. Нарцисса подошла к столу, наклонилась над листом, внимательно перечитывая каждую строчку. Её палец на мгновение замер над словом «пустота», будто она хотела зачеркнуть его, заменить чем-то более мягким, менее откровенным. Но потом всё же убрала руку. — Нет, — сказала она решительно. — Пусть остаётся. Пусть увидит, что я не пытаюсь притворяться, будто всё у нас хорошо и спокойно. Она сделала небольшую паузу, а затем добавила уже тише: — И оставь конец. Это единственное во всём письме, что не требует никаких оправданий. Эйви подождала, пока чернила окончательно высохнут, аккуратно сложила лист вчетверо и вложила его в простой конверт без единого герба, без каких-либо отличительных знаков рода. Ничего, что могло бы отпугнуть Андромеду раньше, чем она успела бы прочитать хотя бы первую строчку. Нарцисса взяла конверт в руки, подержала на ладони, ощущая его лёгкий, почти невесомый вес, и в то же время он казался ей тяжелее любого пергамента, который она когда-либо держала в своих руках прежде. — Если я отправлю это сама, — произнесла она, — я обязательно остановлюсь на полпути. Передумаю. Или просто сожгу. Она протянула конверт дочери. — Отправь ты. Эйви взяла его, ощущая, как тонкая бумага теплеет от прикосновения её пальцев. Она подошла к окну, распахнула створку. В комнату сразу ворвался свежий, влажный воздух, пахнущий мокрой листвой и приближающейся новой грозой. Она свистнула коротко, дважды, и через несколько секунд на подоконник плавно опустилась сова: серая, с тёмными крапинками на груди. Мора. Та самая, которую когда-то присылал ей Джордан, и которая со временем стала просто её собственной птицей, без всяких прежних привязок и обязательств. Она давно уже не носила писем в тот, старый дом. Теперь она несла совсем другие письма, и, возможно, впервые за долгое время такое важное. Эйви привязала конверт к её лапке, легко провела пальцем по мягким перьям на голове птицы. — Пусть долетит, — тихо произнесла она. — Пусть она обязательно получит его. Ты знаешь, что делать. Мора взглянула на неё своим ярким янтарным глазом, чуть склонила голову набок, будто в знак согласия, и, распахнув крылья, взмыла в серое, набухшее дождём небо. Они стояли у окна вдвоём, наблюдая, как силуэт птицы медленно растворяется в дождевой дымке за горизонтом. — Ты не скажешь им? — спросила Эйви, не оборачиваясь. — Отцу и Драко. Нарцисса покачала головой. — Не сейчас, — сказала она. — Если она ответит — тогда будет что рассказать. Если нет… зачем заставлять их переживать то же самое, что переживаем сейчас мы с тобой? Эйви коротко кивнула, соглашаясь. — Я не хочу, чтобы они видели, как сильно я боюсь, — призналась Нарцисса тихо. — Это мой страх. И моя вина, которую я должна нести сама. — И моя тоже, — мягко поправила её Эйви. — Я тоже когда-то выбрала молчать, вместо того чтобы говорить. Теперь мы обе повязаны этим выбором.

***

Спустя три дня Эйви стояла в саду, разглядывая новые ростки, которые уже начали настойчиво пробиваться из влажной земли. Они были ещё слабыми, тонкими, почти прозрачными на солнечном свете, но живыми. Ветер покачивал их из стороны в сторону, и они держались, гнулись, но не ломались. Эйви смотрела на эту картину и чувствовала, как внутри становится теплее, несмотря на приближение осени. Шаги за спиной она узнала сразу же, по одному лишь ритму — уверенные, почти бесшумные, лишённые всякой торопливости. Северус подошёл и остановился рядом, не нарушая царившей в саду тишины ни единым лишним словом. — Должен признать, — произнёс он наконец, — это производит весьма сильное впечатление. Эйви не обернулась к нему, лишь улыбнулась краешком губ. — Вы про сад? — уточнила она. — Или про то, что я до сих пор не сбежала куда-нибудь подальше? — Про сад, — с достоинством ответил он, и уголок его губ едва заметно дрогнул в подобии улыбки. — Сбегать ты уже успела предостаточно за свою короткую жизнь. По крайней мере, теперь у тебя хватает ума возвращаться обратно. Она наконец повернулась к нему лицом. За последние недели он появлялся в поместье почти каждый день, и Эйви поймала себя на том, что давно перестала искать этому логичное объяснение. Ей было не важно, приходит он за тем, чтобы обсудить с Люциусом судебные дела, проверить восстановление Нарциссы или сообщить новости о восстановлении Хогвартса. Она просто позволяла себе думать, что между всем этим есть ещё одна причина, которую он пока не готов был озвучить вслух. Ей нравилась сама мысль об этом. Северус стоял в густой тени старого дуба, облачённый в свою неизменную тёмную мантию, скрестив руки на груди в привычном ему сдержанном жесте. Под глазами у него залегли глубокие тени — она прекрасно знала, что он не спал уже несколько ночей подряд, хотя он никогда бы не признал этого вслух. Но в целом сейчас он выглядел почти удивительно спокойным. Мягкий утренний свет, пробиваясь через листву дуба, падал на его лицо, смягчая обычно резкие, острые черты, хотя сам он, судя по всему, этого совершенно не замечал. — Мы написали письмо, — произнесла она без всяких предисловий. — Мы с мамой. Андромеде. Северус не выказал ни малейшего удивления. Он лишь слегка приподнял бровь, будто заранее ожидал именно этих слов, и коротко кивнул. — Я догадывался об этом, — признал он. — Когда я наблюдал, как она третий день подряд подолгу задерживается перед одним и тем же старым портретом в галерее, у меня появились некоторые вполне обоснованные предположения на этот счёт. Признаться, я думал, что ты скажешь мне об этом немного раньше. — Говорю сейчас, — спокойно ответила Эйви. — Прошло уже целых три дня. Она до сих пор так и не ответила. Она ненадолго замолчала, устремив взгляд на деревья, на тот самый чёрный выжженный круг посреди сада, который лишь недавно начал понемногу зарастать свежей молодой травой. — Страшнее всего — именно ждать, — добавила она тихо. — Не знать наверняка, прочитала ли она письмо, выбросила ли его в огонь или просто сознательно решила никак не отвечать. Это как стоять перед плотно закрытой дверью и совершенно не представлять, что находится там, по другую сторону. Северус шагнул чуть ближе к ней. Он встал таким образом, чтобы иметь возможность видеть выражение её лица, и в его взгляде на этот раз не было привычной сдержанной насмешки — лишь та тихая, немного усталая серьёзность, которая неизменно появлялась у него, когда речь заходила о вещах, действительно имеющих значение для них обоих. — Ты сделала всё, что было в твоих силах, — сказал он твёрдо. — Всё остальное уже находится за пределами твоей власти. Это исключительно её собственный выбор. — Я это прекрасно знаю, — ответила Эйви, и в её голосе прозвучала та же самая упрямая нотка, которая часто выводила его из равновесия, но не сейчас. — Но от этого, знаете ли, не легче. Она подошла к нему почти вплотную, остановившись на расстоянии одного шага, и прямо встретила его взгляд. Глаза у неё были усталыми, но в них уже не было той мёртвой, пугающей пустоты, что преследовала её первые недели после возвращения. Осталось лишь напряжённое ожидание и горькая, слегка ироничная усмешка, которую она даже не пыталась скрыть. — Знаете, — произнесла она задумчиво, — я, кажется, начинаю всерьёз верить, что это какая-то моя личная, персональная карма. — Какая именно? — спросил Северус, и в его голосе явственно прозвучала настороженность. Эйви коротко невесело усмехнулась в ответ, без следа настоящего веселья. — Карма, при которой люди словно намеренно не отвечают мне, — пояснила она. — Каждый раз, когда я жду чего-то по-настоящему важного, в ответ получаю лишь глухое молчание. Сначала это были вы, ещё в Хогвартсе, когда я спрашивала, что вообще происходит, а вы неизменно отвечали одно и то же слово: «потом». Затем — моя мать, с её письмами, на которые я получала ответы, но так и не могла ответить по-настоящему честно, от всего сердца. Потом уже отец, который тоже упорно молчал все те годы, пока я оставалась жива для этого мира. А теперь ещё и тётя, которая даже не подозревает о моём существовании и, вполне возможно, вовсе не желает о нём узнавать. Эйви посмотрела на него в упор, и во взгляде её читалась глубокая, изнуряющая усталость, которая неизбежно накапливается, когда слишком долго ждёшь ответов, которых так и не получаешь. — И вы, кстати, тоже, — добавила она чуть тише. — Так и не ответили мне. Отложили это в сторону, точно так же, как всё остальное. На «потом». А потом, как правило, попросту не наступает никогда. Северус долго и внимательно смотрел на неё, не отводя взгляда. В глубине его глаз что-то отчётливо дрогнуло — она видела это совершенно ясно, видела, как он тщательно подбирает нужные слова, как внутри него происходит какая-то важная, окончательная борьба с самим собой. Рука, лежавшая на груди, чуть заметно сжалась в кулак. Он открыл рот, явно намереваясь наконец заговорить. И именно в этот самый момент лёгкий порыв ветра донёс до них отдалённый, но безошибочно узнаваемый звук хлопающих крыльев. Эйви мгновенно замерла на месте. Она узнала этот звук ещё до того, как успела поднять голову вверх. Мора. Сова плавно опустилась на ветку старой, разросшейся яблони, слегка склонила голову набок, и на её тонкой лапке отчётливо виднелся небольшой конверт — простой, без единого герба или печати. У Эйви буквально перехватило дыхание. Она смотрела на сову, на конверт, на едва заметный уголок пергамента, выглядывающий из-под сгиба бумаги, и не могла заставить себя сделать хотя бы один шаг вперёд. Северус тоже заметил птицу. Он не двинулся с места, просто остался стоять рядом и терпеливо ждал. Не мешал ей, не подгонял, не произносил ни единого лишнего слова. Лишь его рука, всё это время лежавшая у груди, вновь едва заметно сжалась — почти незаметно для посторонного глаза, но она это прекрасно разглядела. — Она ответила, — прошептала Эйви одними губами. И в этом коротком шёпоте прозвучало куда больше настоящего, неподдельного страха, чем во время любой из битв, через которые ей уже довелось пройти в своей короткой жизни. Она медленно, очень осторожно двинулась к сове так, будто любое резкое движение могло заставить птицу немедленно взлететь и унести с собой драгоценное письмо. Мора терпеливо дожидалась её приближения, ни разу не пошевелив лапкой. Эйви протянула руку, и пальцы её ощутимо дрожали, когда она наконец коснулась плотной бумаги конверта. Она сняла его с лапки птицы, аккуратно развязала тонкую бечёвку и медленно развернула сложенный лист пергамента. Эйви была настолько увлечена процессом, что ей и в голову не пришло то, что письмо с ответом принесла её собственная сова, не птица Андромеды, если она у неё и вовсе была. Северус же, в отличие от неё, отметил это, но вслух говорить пока что не стал. Внутри оказалось всего несколько строк, написанных тонким, аккуратным, но при этом абсолютно живым почерком, совсем не похожим ни на витую, изысканную каллиграфию, которой традиционно пользовались все Малфои, ни на старомодную, тяжёлую вязь древнего рода Блэков. Простой, ясный, честный почерк человека, который давно перестал притворяться кем-то другим. Она принялась читать, и каждое слово буквально врезалось в неё, подобно острым осколкам разбитого стекла, болезненно, но вовсе не разрушительно. Где-то рядом она отчётливо слышала спокойное, размеренное дыхание Северуса, и явственно чувствовала, что он тоже ждёт вместе с ней, тоже внимательно наблюдает за выражением её лица, но при этом ничуть не торопит её.

«Нарцисса.

Я прочла твоё письмо. Раз ты сумела его отправить — тебе не составит труда найти меня.

Если не передумаешь и захочешь увидеться лично — я не стану тебе мешать.

P.S. Твоя птица была весьма настойчива в своих намерениях.

А.»

Эйви стояла посреди сада, крепко сжимая драгоценное письмо в дрожащих руках, а вокруг неё простирались свежепосаженные корни молодых роз, выжженная, но постепенно оживающая земля, и рядом терпеливо стоял человек, который спокойно ждал, пока она вновь соберёт себя целиком. Она перечитала короткие строки ещё раз, затем ещё, и где-то в самой глубине её души отчётливо дрогнуло нечто очень похожее на робкую, едва зарождающуюся надежду. Она подняла на него глаза, и в них отчётливо блестели слёзы, которые было уже невозможно сдержать. — Она ответила, — повторила она уже громче, дрожащим от волнения голосом. Северус ничего не сказал в ответ. Он лишь молча остался стоять рядом, давая ей время.