Глава 90. «Закрой глаза»

***

— А это обязательно? Эйви произнесла это раньше, чем успела до конца обдумать формулировку, но, судя по лицам присутствующих, ничего другого от неё, видимо, и не ждали. Она стояла у дверного проёма малой гостиной, ещё не решив, входить ли внутрь целиком или ограничиться коротким протестом с порога. Все собрались вокруг длинного стола, на котором был разложен веером список имён, написанный убористым, чуть завитушистым почерком Нарциссы. — Обязательно, — подтвердил Люциус, не отрывая взгляда от списка, будто малейшая пауза могла разрушить всю выверенную логику его аргумента. — Мы с твоей матерью устраиваем приём. Официальный. Чтобы наконец представить тебя как нашу наследницу. Эйвелин Малфой. Эйви медленно прошла внутрь и опустилась на свободный стул, глядя то на список, то на невозмутимые лица родителей. — Вам не кажется, что это слишком скоро? — спросила она, чувствуя, как в груди нарастает знакомое ощущение сопротивления. — Прошло всего ничего с последней битвы. Пепел ещё даже толком не осел, руины Хогвартса ещё восстанавливают, а вы уже планируете собрать половину магической Британии в одном зале, будто ничего не случилось. — Гостей будет немного, — мягко вмешалась Нарцисса, откладывая перо и складывая руки на столе. — Никакого лишнего шума, Эйви, поверь мне. Но мы всё ещё чистокровная семья, и в нашем мире подобные вещи имеют значение, которое трудно объяснить, если ты сама не выросла внутри этой системы. Люди должны узнать о тебе правильно, от нас, а не собирать обрывки слухов и сплетен, которые неизбежно поползут по каждой гостиной от Лондона до Хогсмида, если мы будем молчать и дальше. Драко, до этого молча листавший тот же список через плечо матери с видом человека, оценивающего вражескую армию перед битвой, вдруг громко фыркнул. — Никакого шума? — переспросил он, приподняв бровь с явным скепсисом. — Мам, только не говори мне, что этот приём никак не связан с теми, которые ты каждый год закатываешь в конце лета. Список гостей практически тот же самый, я узнаю добрую половину фамилий. — Это совершенно другое событие, — с достоинством возразила Нарцисса, слегка приподнимая подбородок. — Ну да, — не сдавался Драко, откидываясь на спинку стула с видом человека, наслаждающегося собственной правотой, — просто оно случайно совпадает по масштабу с летним приёмом, и, кажется, даже по списку закупок у поставщика вин. — Драко, — тон Люциуса не повысился, но в нём прозвучало явное предупреждение, тщательно завуалированное под усталое родительское терпение. — Я просто говорю то, что вижу, — Драко пожал плечами. — Меня больше волнует не масштаб, а сроки, — вставила Эйви, возвращая разговор в исходную точку и чувствуя, как нарастает чувство паники при мысли о десятках незнакомых лиц, устремлённых на неё одновременно. — Я вернулась не так давно. Многие в этом самом зале, который вы собираетесь заполнить гостями, ещё пару месяцев назад были готовы поверить, что я самозванка, шпионка, и просто восставшая из мертвых, да кто угодно, только не настоящая дочь Малфоев. А теперь мы вот так, сразу, официально, с шампанским и цветами? — Именно поэтому это нужно сделать сейчас, а не позже, — раздался спокойный голос от дверей. Северус вошёл в комнату неспешно, как обычно, будто оказался здесь совершенно случайно, хотя Эйви прекрасно знала — случайностей в его появлениях не бывает никогда. Чёрная мантия, сложенные за спиной руки, неизменно внимательный, чуть прищуренный взгляд, которым он, казалось, успевал оценить всю расстановку сил в комнате ещё до того, как произнёс первое слово. Она удивлённо взглянула на него, чувствуя, как надежда на поддержку хотя бы с одной стороны стремительно тает. — Вы тоже? — спросила она с лёгким разочарованием, почти обидой в голосе. — Я надеялась хоть на кого-то в этой комнате, кто примет мою сторону. — Извини, что разочаровываю, — он подошёл ближе, останавливаясь у края стола, и на секунду его взгляд задержался на списке гостей с тем оценивающим прищуром, которым он обычно проверял ингредиенты для сложного зелья. — Но в этом случае я полностью на стороне твоих родителей. И дело не в традициях, не в приличиях, и не в желании покрасоваться перед кем-то, как бы Драко ни хотел это представить. — А в чём же? — уточнила Эйви, скрестив руки на груди. — В твоей безопасности, — просто ответил Северус, — Пока твой статус остаётся неопределённым — слухи, тайны, чья-то личная договорённость, о которой шепчутся за закрытыми дверями, ты остаёшься уязвимой мишенью для любого, кто захочет усомниться в твоём праве находиться здесь. Для любого, кто решит, что имя Малфоев можно присвоить самозванке, а значит, можно и попытаться это исправить силой. Официальное признание тебя наследницей чистокровного рода — это защита. Юридическая, магическая, социальная. Как только имя Эйвелин Малфой будет объявлено во всеуслышание, перед свидетелями, с соблюдением всех формальностей, с этим придётся считаться каждому — от министерства до последнего сплетника в «Пророке», который иначе с удовольствием слепил бы из тебя очередную скандальную историю на первую полосу. Эйви молчала, обдумывая его слова, чувствуя, как первоначальное возмущение медленно сменяется чем-то более взвешенным. В этом, по крайней мере, была логика — холодная, прагматичная, но логика, против которой было трудно возразить. — Хорошо, — сказала она наконец, выдохнув с видом человека, признающего поражение, но не готового сдаться полностью. — Я соглашусь. Но при одном условии. Люциус чуть напрягся, явно ожидая какого-то подвоха. — Какое условие? — спросила Нарцисса осторожно, переводя взгляд с дочери на мужа. — Список гостей, — Эйви кивнула на разложенные листы, чувствуя, как в груди разгорается упорная решимость, — должен включать не только чистокровные семьи. Я хочу, чтобы пригласили и остальных. Тех, кто помогал мне и был рядом тогда. В комнате повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Люциус скривился так, будто ему предложили лично подавать чай Уизли на серебряном блюде перед всем цветом магической аристократии. — Эйви, — начал он осторожно, тщательно подбирая слова, как человек, идущий по тонкому льду, — этот приём задумывался как способ показать нашему кругу, что… — Что я — часть этой семьи, — перебила она его прямо, чувствуя, как голос начинает дрожать от нахлынувших эмоций. — Ну так вот: они — часть меня, отец. Если бы не Гарри, не Рон, не Гермиона, не Джинни — меня бы здесь вообще не было. Ни живой, ни какой-либо другой. Они рисковали собой, чтобы спрятать меня, чтобы сохранить мою жизнь, когда весь мир считал меня мёртвой, а Тёмный Лорд искал бы способ довести дело до конца, если бы узнал правду. Я обязана им не меньше, чем Северусу. Может, даже больше, потому что у них не было того опыта, тех знаний и той магии, что есть у него. У них было только упрямство, страх и абсолютная, слепая верность мне. Нарцисса молчала, глядя то на дочь, то на мужа с выражением человека, который прекрасно понимал, что спор, по сути, уже окончен, и вопрос лишь в том, сколько времени понадобится Люциусу, чтобы признать это. — Ты серьёзно хочешь видеть Поттера и его компанию в этом доме, — процедил Люциус сквозь зубы, — на официальном приёме, где будут присутствовать представители половины древних родов волшебной Британии? — Совершенно серьёзно, — не отступила Эйви, глядя ему прямо в глаза. — Либо они приходят, либо я не выхожу к гостям вообще, и вы можете сами объяснять всем присутствующим, куда пропала ваша долгожданная наследница в самый разгар вечера. Они могли дать против тебя показания в суде отец, но промолчали, ради меня. Им не обязательно приходить, они могут и отказаться. Но приглашения мы обязаны послать. Люциус долго смотрел на неё, и в его взгляде читалась целая буря эмоций — от возмущения и лёгкой паники при мысли о неизбежных пересудах, до чего-то, отдалённо похожего на невольное, почти болезненное уважение. — Хорошо, — выдавил он наконец, чувствуя, как каждое слово даётся ему с явным усилием. — Пригласим Поттера. И его… компанию. — И Гермиону Грейнджер лично, отдельным приглашением, — с нажимом добавила Эйви, не давая ему возможности сделать вид, что это подразумевалось само собой. — Она магглорождённая, и я хочу, чтобы это тоже видели все присутствующие. Пусть привыкают. Люциус закрыл глаза на секунду, будто собирая по крупицам остатки терпения, которые давались ему всё труднее с каждой минутой этого разговора. — И Грейнджер, — повторил он с явным усилием, открывая глаза и глядя на дочь с выражением человека, признающего, что битва проиграна безнадёжно и окончательно. Драко, до этого молча наблюдавший за перепалкой с растущим восторгом на лице, вдруг широко улыбнулся, откидываясь на спинку стула. — Это должно войти в историю, — заявил он, потирая руки с видом человека, предвкушающего лучшее развлечение года. — Приём в Малфой-Мэноре, где среди гостей — Поттер и Грейнджер. «Пророк» захлебнётся от восторга, а половина гостей, наверное, потеряет сознание прямо у фуршетного стола. — Драко, — одновременно произнесли Люциус и Нарцисса, оба с одинаковой интонацией усталого родительского упрёка. Но Эйви уже поймала его взгляд, и оба они, не сдержавшись, обменялись понимающими, чуть заговорщическими улыбками.

***

Вечером, когда до приёма оставалось не так много времени, Эйви стояла у лестницы, ведущей в Большой зал, и наблюдала за приготовлениями сверху, облокотившись на холодные мраморные перила. Зал внизу преображался прямо на глазах, будто оживал после долгого сна. Домовые эльфы носились между длинными столами, застеленными белоснежными скатертями, расставляя серебряные подносы и хрустальные бокалы, которые ловили свет и рассыпали его крошечными радужными искрами по всему помещению. Над головами парили сотни свечей, их тёплое, мягкое сияние придавало залу почти волшебную, сказочную атмосферу, совершенно непохожую на ту холодную парадность, которую Эйви помнила по своим первым дням в этом доме. Живые цветы — белые лилии, источающие тонкий сладковатый аромат, и розы, срезанные, из того самого сада, который они с Нарциссой восстанавливали своими руками, украшали каждую колонну, каждую нишу, каждый угол просторного зала. — Красиво, — тихо произнесла Эйви, ни к кому конкретно не обращаясь. Люциус, стоявший рядом с ней у перил в своей парадной темной мантии с серебряной вышивкой на манжетах, чуть наклонил голову, глядя вниз на тот же самый вид с выражением спокойного удовлетворения на лице. — Твоя мать умеет придать любому событию должный размах, — заметил он с явной гордостью в голосе, и в этой простой фразе прозвучало нечто гораздо большее, чем просто похвала организаторским талантам жены. Внизу, у самого входа в зал, разворачивалась отдельная маленькая драма, за которой оба они наблюдали с растущим весёлым интересом: Нарцисса, безупречная в тёмно-синем парадном платье, расшитом мелким серебряным узором, который переливался при каждом её движении, придирчиво оглядывала Драко, поправляя воротник его рубашки с видом человека, выполняющего важнейшую миссию, от которой зависит судьба целого королевства. — Мам, — донёсся до них возмущённый голос Драко, чуть приглушённый расстоянием, — воротник в порядке. Я проверял его три раза, честное слово. — Он был слегка перекручен, — невозмутимо возразила Нарцисса, продолжая манипуляции с тканью с абсолютной сосредоточенностью хирурга. — И стой прямо, ты сутулишься, дорогой. Гости заметят. — Я не сутулюсь. — Сутулишься. — Она отступила на шаг, оценивающе оглядывая сына сверху вниз, а затем, к явному его ужасу, извлекла откуда-то из складок своего платья маленький белый цветок на тонкой серебряной булавке и принялась крепить его к лацкану пиджака с видом человека, совершающего произведение искусства. — Мам, — простонал Драко, комично закатывая глаза и слегка отклоняясь назад, будто пытаясь избежать неизбежного, — мне не нужен цветок. Я не невеста на свадьбе. — Всем нужен цветок, — отрезала Нарцисса, продолжая своё дело с невозмутимой сосредоточенностью, не обращая ни малейшего внимания на протесты. — Это придаёт образу завершённость. Драко бросил взгляд наверх, будто ища поддержки у высших сил, и, заметив Эйви и Люциуса, наблюдающих за этой сценой с одинаково развеселёнными лицами, скорчил гримасу отчаяния, безмолвно взывая о помощи. Но при этом не сделал ни единой попытки остановить мать, просто стоял, покорно позволяя ей закончить начатое, хоть и с видом мученика, принимающего свою судьбу. Эйви не удержалась от смеха, прикрыв рот ладонью. — Ты не собираешься переодеваться? — заметил Люциус, покосившись на неё с лёгкой улыбкой, всё ещё разглядывая происходящее внизу. — Сейчас пойду, — отозвалась она, не отрывая взгляда от происходящего внизу, где Нарцисса, удовлетворённая результатом, слегка отступила, чтобы полюбоваться, а Драко тут же попытался незаметно отогнуть цветок обратно, за что немедленно получил лёгкий шлепок по руке. — Просто это зрелище, стоит любой задержки в мире. Такое нельзя пропускать. Люциус коротко усмехнулся, без привычной сдержанности, и в этом смехе прозвучало что-то удивительно тёплое, почти домашнее, чего Эйви никогда не слышала от него в первые недели их знакомства. — Я хочу показать тебе одну вещь, — сказал он вдруг, посерьёзнев, и в его голосе появилась непривычная, почти нервная нотка. — Прежде чем начнётся весь этот вечер. Пойдём со мной, это недалеко. Он повёл её вдоль галереи, в длинную узкую комнату, тянущуюся вдоль всего восточного крыла, где висели портреты предков Малфоев, где Эйви была уже не раз. Их глаза, как и положено магическим портретам, следили за каждым шагом, провожая незваных гостей неодобрительными взглядами. Они остановились перед большим полотном в самом центре галереи, укрытым плотной тёмной тканью. — Что это? — спросила Эйви, разглядывая очертания под покровом. Вместо ответа Люциус протянул руку и одним плавным движением сдёрнул ткань, обнажая холст. Эйви замерла, не в силах вымолвить ни слова. На огромном полотне, заключённом в массивную резную раму из тёмного дерева, была изображена вся семья — все четверо, застывшие в вечности мазков и красок. Нарцисса сидела в центре композиции, в элегантном светлом платье, с достоинством и мягкостью одновременно, её тонкая рука лежала на плече сидящего рядом Люциуса, который смотрел прямо на зрителя с тем сдержанным, но безошибочно узнаваемым выражением гордости. Драко стоял чуть позади, непринуждённо опираясь на спинку кресла матери, с привычной лёгкой полуулыбкой на лице, а рядом с Нарциссой, по другую сторону композиции, сидела Эйви — в тёмно-зелёном платье, которого у неё никогда не было в реальности, с чуть склонённой головой и тем самым характерным прямым, внимательным взглядом, который был по-настоящему её собственным, узнаваемым до последней чёрточки. — Как… — начала Эйви, но голос отказал ей на середине слова, а к глазам подступили непрошеные слёзы. — Я даже не позировала для этого… — Неужели ты думаешь, — раздался позади голос Нарциссы, которая, судя по всему, подошла незаметно, оставив Драко разбираться с собственным цветком самостоятельно, — что я хоть раз в жизни позировала для всех тех бесчисленных портретов, которыми твой отец увешал этот дом за последние двадцать лет? Их сотни, Эйви. Я бы провела всю жизнь, сидя перед холстами, если бы соглашалась на каждый. Люциус повернулся к жене с притворным упрёком, но искрой в глазах. — Цисси, — сказал он, — и всё же даже это для меня недостаточно лестное сравнение с твоим настоящим величием. Он взял её руку и коснулся губами костяшек пальцев — жест настолько привычный для них обоих, отработанный за десятилетия брака, что казался почти незаметным, будто дыхание, но от этого не менее искренним. Эйви, всё ещё не в силах отвести взгляда от полотна, покачала головой, чувствуя, как по щеке скатилась одна-единственная слеза, которую она поспешно смахнула тыльной стороной ладони. — И всё же, — сказала она, стараясь взять себя в руки, — как это работает? Магические портреты. Я никогда не понимала до конца, если честно. В Хогвартсе портреты просто разговаривали, двигались между рамами, но чтобы вот так — создавать целую сцену, которой никогда не было… — Это магия самого мэнора, — пояснил Люциус, вставая рядом с ней перед картиной и глядя на неё с той же теплотой, с какой смотрел на собственное творение. — Магия крови хозяев дома, впитанная в его стены за столетия существования. Для этого не обязательно позировать перед художниками. При помощи особых заклинаний, передаваемых из поколения в поколение, эта магия способна создавать изображения — не просто копии внешности, случайно подмеченные художником, а нечто гораздо более глубокое. Она улавливает саму суть человека, его истинное место в семье, даже если этот человек никогда в жизни не сидел перед художником и не задумывался о собственном портрете. — Мэнор помнит кровь своих хозяев, — добавила Нарцисса тихо, подходя ближе и останавливаясь по другую сторону от дочери. — И признаёт её, даже когда сами хозяева ещё сомневаются, даже когда весь мир вокруг ещё не готов принять правду. Эйви медленно повернулась к Люциусу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Ты хочешь сказать, — произнесла она дрожащим голосом, — что этот портрет появился, потому что дом сам решил, что я... — Что ты часть этой семьи, — закончил за неё Люциус мягко, — и, если верить магии этих стен, всегда была ею. Даже когда я сам был слишком слеп и слишком горд, чтобы это увидеть. Он на секунду замолчал, взгляд его смягчился, потеряв всю привычную сдержанность и холодную аристократическую отстранённость, которая обычно скрывала его истинные чувства от посторонних глаз. — Мне никогда не заслужить твоего прощения, Эйви, — сказал он тихо, и голос его впервые за долгое время дрогнул от неподдельного волнения. — Я знаю это. Слишком много лет, слишком много ошибок, слишком много того, что нельзя исправить одним портретом, одним вечером или даже целой жизнью извинений. Но я надеюсь, что со временем ты дашь мне шанс хотя бы попытаться это сделать. Хотя бы попытаться стать тем отцом, которым я должен был быть с самого начала. Эйви смотрела на него — на этого человека, которого она когда-то боялась до дрожи в коленях, потом презирала за всё, что он представлял, потом медленно, шаг за шагом, начала узнавать заново, находя за холодной маской нечто человеческое, ранимое, искренне тянущееся к ней, и почувствовала, как к горлу подступает ком, а глаза окончательно застилают слёзы. Она сделала шаг вперёд и обняла его, крепко прижавшись лицом к его плечу, вдыхая знакомый запах дорогого одеколона и чего-то неуловимо домашнего. Люциус на мгновение застыл, будто не веря происходящему, будто боялся спугнуть этот момент неосторожным движением, а затем обнял её в ответ. — Спасибо, — прошептала Эйви ему в плечо, чувствуя, как слёзы текут уже беспрепятственно. — За портрет. За всё, что ты сейчас сказал. За то, что ты пытаешься, даже когда это сложно. Нарцисса, стоявшая рядом, молча наблюдала за этой сценой, прижав руку к губам, и в её глазах тоже блестели непрошеные слёзы, но она не вмешивалась, давая им возможность прожить этот момент только вдвоём. Когда они наконец отстранились друг от друга, оба смущённо утирая глаза и пытаясь вернуть себе привычную невозмутимость, к ним, шаркая ботинками и на ходу пытаясь отцепить упрямый цветок от лацкана, подошёл Драко, привлечённый затянувшимся отсутствием отца и сестры. Он остановился перед полотном, разглядывая собственное изображение с притворно критическим видом, склонив голову набок. — Знаете, — заметил он, скептически прищурившись, — это, пожалуй, не самая худшая моя версия из всех, что здесь висят. Помните тот портрет в пять, где меня изобразили с этой чудовищной стрижкой, которую я тогда носил? — Тот, где ты выглядел, как обиженный на весь мир потому что тебе не купили метлу? — тут же уточнила Нарцисса с невинным выражением лица, поспешно смахивая последние следы слёз и возвращаясь к привычной лёгкой насмешливости. — Мама! — Я просто констатирую факт, дорогой. Эйви расхохоталась в голос, чувствуя, как всё напряжение и грусть последних минут растворяются в этом лёгком, семейном веселье, и через секунду к ней присоединился даже Люциус, тихим, но искренним смехом, глядя на возмущённого Драко и невозмутимую Нарциссу. — Ладно, — Эйви утёрла выступившие уже от смеха слёзы, чувствуя приятную лёгкость во всём теле, — теперь мне точно нужно идти переодеваться. Иначе я опозорю эту прекрасную картину своим внешним видом на собственном приёме. — Это было бы поистине историческое событие, — с усмешкой заметил Драко, наконец сдавшись и оставив цветок в покое. — «Наследница Малфоев явилась на собственное представление в мятой мантии». Заголовок для «Пророка» готов. Эйви толкнула его плечом, проходя мимо к выходу из галереи, и, обернувшись у дверей, ещё раз взглянула на портрет — на всех четверых, застывших в вечности этого дома, который, как оказалось, признал её своей задолго до того, как она сама была готова в это поверить.

***

Эйви едва успела сесть перед высоким зеркалом в своей комнате, когда дверь тихо приоткрылась и на пороге показалась Нарцисса, держа в руках что-то тяжёлое, бережно перекинутое через локоть, укрытое тонкой полупрозрачной тканью. — Я принесла тебе кое-что, — сказала она, и в голосе её прозвучала та особая мягкость, с которой она произносила эти слова весь вечер, будто заранее готовилась к череде маленьких сюрпризов. Она подошла ближе и осторожно развернула ткань, показывая Эйви платье — тёмно-зелёное, того самого глубокого, благородного оттенка, что переливался почти чёрным в складках и загорался изумрудным на свету. Ткань была плотной, но невероятно мягкой на ощупь, с едва заметным серебряным узором, вышитым по подолу и вдоль лифа — тонкие переплетающиеся линии, напоминающие вьющиеся стебли растений, подозрительно похожее на то, что она видела пару минут назад на портрете. Эйви замерла, глядя на платье, и почувствовала, как медленно, но неотвратимо фрагменты пазла складываются в одну картину. — Мама, — сказала она, поднимая взгляд на Нарциссу с прищуром, — признай честно: ты всё это спланировала заранее. Портрет, платье — всё. Нарцисса расплылась в загадочной улыбке, позволяя себе маленькое, невинное лукавство. — Это моё платье, — сказала она, разглаживая складки ткани кончиками пальцев с почти благоговейной нежностью. — Я носила его в юности, задолго до твоего отца, задолго до всего, что случилось потом. Мне было, кажется, семнадцать, когда мне его сшили — специально для одного приёма, который я, признаться, уже почти не помню в деталях. Но платье я хранила все эти годы. Не знаю точно, зачем. Наверное, просто не могла заставить себя с ним расстаться. Эйви осторожно взяла платье из её рук, ощущая приятную тяжесть ткани. — Тогда получается, что портрет писали не просто «с ощущения крови», — сказала она медленно, — а мэнор буквально знал, что когда-то это платье будет на мне. — Магия крови видит дальше, чем нам кажется, — тихо ответила Нарцисса. — Иди, переоденься. Я подожду. Эйви скрылась за ширмой в углу комнаты и через несколько минут вышла оттуда, чувствуя себя непривычно — платье облегало фигуру мягко, но уверенно, длинная юбка ниспадала плавными складками до пола, а тонкие рукава до локтя оставляли открытыми предплечья. Небольшой вырез на груди был отделан той же серебряной нитью, что и подол, а на талии платье перехватывал узкий пояс из тёмной, почти чёрной ткани. Нарцисса медленно обошла её кругом, придирчиво разглядывая каждую деталь, а затем остановилась, и на лице её отразилось нечто такое, что заставило Эйви на секунду занервничать. — Оно действительно тебе подходит, — сказала Нарцисса наконец, её голос слегка дрогнул. — Даже лучше, чем мне когда-то. Цвет будто был создан для твоих глаз. — Мне всё равно никогда не сравниться с тобой, мама, — тихо возразила Эйви, чувствуя лёгкое смущение под этим пристальным, полным нежности взглядом. — Не говори глупостей, — Нарцисса подошла ближе и коснулась ладонью её щеки, а затем наклонилась и легко поцеловала дочь в лоб. — Ты выглядишь ровно так, как должна выглядеть — как настоящая ты, только немного более праздничная версия. И это куда важнее, чем любое сравнение. Она отступила на шаг, окинула взглядом отражение Эйви в зеркале и спросила: — Как ты хочешь собрать волосы? Эйви задумалась, глядя на собственное отражение, на непривычно нарядное платье, на лицо, которое сегодня будет разглядывать целый зал незнакомых людей. — Я не хочу выглядеть слишком вычурно, — сказала она наконец. — Хочу остаться собой, хоть немного. Просто… не хочу превращаться в кого-то совершенно другого ради одного вечера. Нарцисса кивнула с явным пониманием и, взяв со стола гребень, встала позади дочери. — Тогда сделаем что-то простое, — сказала она, начиная осторожно, почти невесомо расчёсывать русые пряди, разделяя их на аккуратные секции. — Ничего лишнего. Только то, что подчёркивает, а не скрывает. Она заплетала волосы медленно, тщательно, с той сосредоточенностью, с которой обычно занималась только действительно важными вещами — свободную косу, начинающуюся от висков и уходящую вниз, оставляя часть волос распущенными, мягкими волнами падающими на плечи. Закончив, она достала из небольшой шкатулки на туалетном столике пару фамильных украшений — тонкую диадему с мелкими изумрудами, повторяющими оттенок платья, и такие же серьги, простые, без излишней вычурности, но безошибочно узнаваемые как часть наследия рода. Закрепив последнюю деталь, Нарцисса встретила взгляд дочери в зеркале и замерла, продолжая держать руки на её плечах. — Знаешь, — сказала она тихо, — я мечтала об этом всю свою жизнь. Вот так расчёсывать твои волосы, ничего не боясь. Не боясь сказать лишнее слово, не боясь, что меня прервут, не боясь, что это последний раз. Просто быть рядом с тобой, вот так, в тишине, без всякой цели, кроме самого этого момента. Эйви накрыла её руку своей, продолжая смотреть на их отражение в зеркале. — Тебе больше не нужно бояться, мама, — сказала она мягко. Нарцисса на секунду закрыла глаза, будто впитывая эти слова, а затем, взяв себя в руки, отступила на шаг, окончательно оценивая результат своей работы. — Интересно, — вдруг сказала Эйви, поворачиваясь к ней, — в каком платье будет тётя. Улыбка на лице Нарциссы слегка померкла, сменившись тенью тревоги. — Я даже не знаю, придёт ли она вообще, — призналась она тихо, машинально поправляя складку на платье дочери, будто это могло отвлечь её от собственного беспокойства. — Одно дело — впустить нас на порог своего дома, и совсем другое — появиться на приёме, полном чистокровных семей, среди которых наверняка найдутся те, кто помнит все подробности её истории. Это не одно и то же, Эйви. — Она приедет, мама, — сказала Эйви уверенно, беря её за руку. — Это важно для меня, и она это знает. И она уже простила тебя — я видела это по её лицу, когда мы уходили из её дома. Она не стала бы обнимать тебя так, если бы всё ещё держала обиду. Нарцисса сделала глубокий вдох, будто пытаясь унять внезапно подступившее волнение, и тихо, почти шёпотом произнесла: — Надеюсь.

***

Гости начали прибывать вскоре после того, как последние отблески закатного солнца растворились за высокими окнами Большого зала, сменяясь мягким сиянием сотен парящих свечей. Камины по обе стороны зала гудели ровным, тёплым пламенем, а у входа выстроилась цепочка домовых эльфов, принимающих плащи и провожающих гостей внутрь короткими, отточенными поклонами. Гарри, Рон и Гермиона с Джинни прибыли одними из первых — чуть скованные, явно ощущающие всю иронию собственного присутствия в этом доме, но искренне не желавшие пропустить такой день для Эйви. Рон всю дорогу до зала бормотал что-то про то, что даже не думал, что доживёт до дня, когда добровольно явится в Малфой-Мэнор, а Гермиона то и дело одёргивала его, тихо шипя, чтобы он вёл себя прилично хотя бы первые полчаса. Эйви, увидев их у входа, не удержалась и, позабыв о всякой светской сдержанности, подбежала обнять всех троих по очереди, чувствуя, как тревога на секунду отступает под волной искренней радости. — Вы пришли, — прошептала она, всё ещё не до конца веря в это. — А ты как думала, — фыркнул Рон, оглядывая зал с нарочитой невозмутимостью, которая, впрочем, не могла обмануть никого из присутствующих. — Пропустить единственный шанс увидеть, как Малфой-Мэнор принимает у себя нас, магглорождённых и предателей крови? Ни за что. Гермиона легонько толкнула его в бок, но не сдержала улыбки. — Ты выглядишь потрясающе, Эйви, — заметила Джинни, крепко обнимая подругу. Эйви смутилась, но Гарри не дал ей спрятаться от комплимента. — Джинни права. И я рад, что сегодня мы покончим с войной окончательно, — сказал он, а затем сделал небольшую паузу, и улыбнувшись, добавил: — Хотя… признаться честно, если бы мне сказали об этом ещё месяц, я бы подумал что это чьи то очень больные фантазии. Надеюсь, твой брат не станет кидаться в меня бомбардой? — Гарри! — воскликнула Гермиона, осаждая друга. Все пятеро громко рассмеялись, проходя внутрь. Вечер потёк своим чередом, и Эйви обнаружила себя в компании Блейза и Пэнси, которые, к её собственному удивлению, оказались вполне сносными собеседниками, когда рядом не было никого, кому нужно было бы что-то доказывать, и были куда милее, чем в Хогвартсе. Драко расположился рядом, привычно небрежно облокотившись на спинку кресла, явно наслаждаясь ролью брата, как он считал именно «старшего». — Знаешь, — заметил Блейз, окидывая Эйви оценивающим, но вполне доброжелательным взглядом, — я до сих пор не до конца свыкся с мыслью, что ты сестра Драко. Столько лет знаю вас, и внезапно — здравствуйте, у него, оказывается, есть сестра, о которой никто не подозревал. — Жизнь полна сюрпризов, — невозмутимо отозвался Драко. — Особенно в этой семье, — добавила Пэнси с лёгкой усмешкой, но без всякой злобы в голосе. Эйви только успела рассмеяться в ответ, когда к ней подошёл один из домовых эльфов и с почтительным поклоном сообщил, что её ожидают среди взрослых гостей. Она глубоко вдохнула, расправила плечи и последовала за ним, чувствуя, как привычное волнение снова подкатывает к горлу. Люциус стоял в центре небольшого возвышения, окружённый группой гостей, среди них Эйви заметила пару человек с самопишущими перьями и блокнотами, явно представителей прессы, и, увидев её, протянул руку, приглашая подойти ближе. — Дамы и господа, — произнёс он громко, и его голос разнёсся по всему залу, заставив разговоры постепенно стихнуть, — позвольте представить вам мою дочь. Эйвелин Малфой. По залу прошёл лёгкий гул — перешёптывания, сдержанные аплодисменты, и вспышки колдографических камер. Эйви заставила себя улыбнуться, держаться прямо, отвечать на несколько формальных вопросов журналистов коротко и обдуманно, так, как они с Нарциссой заранее репетировали. Когда всё наконец закончилось, и внимание толпы переключилось на что-то другое, она незаметно отступила в сторону, к столу с напитками, и взяла высокий бокал с чем-то холодным и прозрачным, чувствуя, как гудят от напряжения плечи. — Ты держалась достойно. Голос раздался позади неё, тихий, узнаваемый мгновенно, ещё до того, как она успела обернуться. Северус стоял чуть в стороне от общего потока гостей — как обычно, будто существовал в собственном, отдельном пространстве, куда светская суета не имела доступа. Он смотрел на неё сейчас, в этом зелёном платье, с аккуратно заплетёнными волосами, с прямой спиной и спокойным, уверенным выражением лица, и с трудом узнавал в ней ту самую девочку, которую впервые увидел напуганной, настороженной, готовой в любой момент сорваться и бежать, не веря никому и ничему вокруг. Тогда она вздрагивала от любого резкого звука, держала спину так, будто ждала удара, и смотрела на мир исподлобья, готовая обороняться. А сейчас перед ним стояла молодая женщина, элегантная, собранная, только что выдержавшая представление половине магической аристократии Британии без единой запинки. Северус ощутил странное, тёплое и почти незнакомое чувство возникшее внутри, пытаясь прорваться наружу. — Спасибо, — сказала она, чувствуя, как внутри неё разливается тёплое, приятное чувство от этой скупой, но искренней похвалы. — Хотя мне казалось, что я всё это время выглядела так, будто меня заставили проглотить целую метлу. — Ты выглядела собранной, — поправил Северус. — Что для человека, впервые представленного полусотне чистокровных снобов и двум журналистам одновременно, уже само по себе достижение. Большинство взрослых волшебников, которых я знаю, справились бы значительно хуже. Эйви усмехнулась, пряча улыбку за краем бокала. — Это был комплимент или очень витиеватый способ сказать, что остальные присутствующие безнадёжны? — Возможно, и то, и другое, — невозмутимо отозвался он, но уголок его губ едва заметно дрогнул — то, что у любого другого человека было бы просто вежливой полуулыбкой, у него являлось почти нежностью. Он на секунду замолчал, разглядывая её с непривычной для него задумчивостью. — Ты сильно изменилась, — сказал он наконец, и голос его прозвучал тише, серьёзнее, чем обычно, — за это короткое время. Не только внешне, хотя и это тоже заметно. После возвращения, ты держалась так, будто в любую секунду ожидала, что тебя снова придётся прятать, снова бежать, снова доказывать, что имеешь право находиться там, где находишься. Сейчас я вижу человека, который перестал бояться собственного места в этом мире. Эйви замерла, тронутая этими словами куда сильнее, чем ожидала. От Северуса подобные признания звучали редко, а если и звучали, то были тщательно завуалированы под что-то формальное и отстранённое. То, что он позволил себе сказать это так прямо, так открыто, значило для неё больше, чем любые пышные поздравления от гостей приёма. — Это потому что теперь у меня есть, ради чего не бояться, — тихо сказала она. Северус коротко кивнул, будто принимая этот ответ, и что-то в его взгляде смягчилось окончательно. — Из тебя вышла достойная наследница, Эйвелин, — сказал он, наконец, — Более достойная, чем многие, кто носил это имя до тебя. Эйви не успела ответить, краем глаза она заметила знакомую фигуру у входа в зал, и все слова вдруг вылетели у неё из головы. Андромеда стояла у самых дверей, оглядывая зал с тем спокойным, чуть настороженным выражением, которое Эйви уже успела запомнить по их первой встрече. Она была одета в тёмно-фиолетовое платье строгого, но элегантного покроя — простое по меркам этого зала, но безошибочно выдающее ту же породу, то же воспитание, что и у её сестры: годы, проведённые вдали от чистокровного общества, не смогли до конца стереть эту врождённую утончённость, впитанную с детства в доме Блэков. — Она пришла, — прошептала Эйви, не веря собственным глазам. — Иди. Мы ещё поговорим сегодня, — отходя сказал Северус, и Эйви, кивнув, поспешила на другой конец зала. Она подошла к Андромеде и крепко обняла её, забыв на секунду о всяком светском этикете, который старательно вбивала в неё Нарцисса последние дни. — Как я могла пропустить такое событие, — сказала Андромеда, отвечая на объятие с неожиданной теплотой, — официальное представление собственной племянницы обществу? Я бы никогда себе этого не простила. К тому же, — добавила она, чуть отстраняясь и с любопытством оглядывая зал, — мне было любопытно взглянуть, во что превратился этот дом за двадцать лет. Помнится, раньше тут всё было куда мрачнее. Кажется, кто-то наконец решился повесить нормальные занавески. Эйви расхохоталась, а Нарцисса, заметив сестру, поспешила к ним через толпу, и на лице её отразилась целая буря эмоций — облегчение, радость, лёгкий испуг, всё смешалось воедино. — Ты пришла, — произнесла она тихо, останавливаясь напротив сестры. — Разумеется, пришла, — Андромеда взяла её за руку, крепко сжимая пальцы. — Ты думала, я оставлю тебя разбираться с этим сборищем одну? К тому же, — она понизила голос, окидывая взглядом зал, — я хотела лично удостовериться, что твой муж действительно снял со стен те жуткие головы горгулий, что висели в холле, когда я была тут последний раз. Кошмарное зрелище, если честно. — Мы сменили декоратора, — заметила Нарцисса, впервые за вечер позволив себе почти неприкрытое веселье в голосе. Люциус подошёл следом, чуть медленнее, чем обычно, и Эйви заметила, что он как-то непривычно напряжён — второй раз в жизни видя перед собой живую Андромеду Тонкс, ту самую сестру своей жены, о существовании которой в этом доме предпочитали не упоминать десятилетиями. До этого они встречались лишь раз, на приеме, когда были ещё совсем юны и ни о каких помолвках ещё не было и речи. Судя по его лицу, он до сих пор с трудом верил, что Нарцисса вообще осмелилась поехать к ней вместе с Эйви, а теперь эта самая сестра стояла прямо перед ним, в его собственном доме, на его собственном приёме, живая, настоящая, и явно не собиралась вести себя тихо. — Люциус, — Андромеда протянула ему руку с лёгкой, чуть насмешливой улыбкой, заметив его замешательство, — я не кусаюсь, знаешь ли. Хотя, признаю, соблазн иногда возникает, особенно учитывая некоторые вещи, которые я слышала о тебе за последние двадцать лет. Люциус, справившись с секундным оцепенением, взял её руку и слегка склонил голову. — Андромеда, — произнёс он, — рад, что вы решили присоединиться к нам сегодня. — Рад настолько, что чуть не выдал себя выражением лица, — заметила Андромеда, и в её глазах блеснуло искреннее веселье. — Расслабься, Люциус, я пришла не проклинать твой дом и не требовать назад бабушкино столовое серебро, которое моей сестре дали в качестве приданного. Хотя, — она сделала театральную паузу, оглядываясь по сторонам, — если оно всё ещё где-то здесь, буду рада взглянуть. — Серебро в целости, — невозмутимо отозвался Люциус, явно до конца не понимая, шутит она или нет. — Значит, будет о чём поговорить за ужином, — заключила Андромеда с абсолютно серьёзным лицом, и только через секунду позволила себе улыбнуться, окончательно выдавая шутку. Эйви, стоявшая рядом, прижалась плечом к тёте и рассмеялась, чувствуя, как всё напряжение вечера вдруг растворяется в этом простом, тёплом моменте семейной перепалки. К ним подошёл и Драко, привлечённый суетой, и, увидев Андромеду, замер на секунду, явно оценивая, как себя вести. — Драко, — Андромеда мягко улыбнулась ему и, не дожидаясь формальностей, обняла его так же крепко, как обнимала Эйви несколько минут назад. — Ты так вырос. В последний раз, когда я видела тебя на фотографиях, в газете, ты был вот такого роста, — она показала рукой где-то на уровне своего бедра, — и прятался за юбку матери. — Я категорически не помню такого, — с достоинством возразил Драко, хотя его уши слегка покраснели. — Память подводит многих в этой семье, — со смехом отозвалась Андромеда. — Зато у меня она отменная. Нарцисса, наблюдавшая за этой сценой с тихим, светящимся счастьем на лице, не удержалась и тоже рассмеялась, глядя на покрасневшего сына, а затем подошла к мужу и мягко взяла его под руку, чувствуя, что ему всё ещё нужно немного времени, чтобы прийти в себя от всего происходящего. — Пойдём, дорогой, — сказала она, легко улыбнувшись, — думаю, тебе не помешает бокал вина. Судя по твоему лицу, вечер только начинается, а тебе уже нужна передышка. Люциус благодарно взглянул на неё, а затем, не удержавшись, покосился на Андромеду, которая уже обсуждала с Эйви и Драко что-то новое. — Она всегда была такой... — начал он тихо, обращаясь к жене. — Невыносимой? — с готовностью подсказала Нарцисса. — Живой, — поправил Люциус после секундного раздумья, и в его голосе прозвучало нечто, отдалённо похожее на невольное уважение. — Да, — тихо согласилась Нарцисса, глядя на сестру с нежностью. — Всегда. Не сумев сдержать лёгкую, всё ещё немного растерянную улыбку, Люциус позволил ей увести себя в сторону столов с напитками, оставляя Эйви, Драко и Андромеду продолжать их разговор, полный смеха и вновь обретённой, долгожданной теплоты.

***

Вечер набирал силу, и музыка, лёгкая, воздушная, разлилась по всему залу, приглашая гостей на танец. Люстры отражались в паркете сотнями крошечных огней, свет свечей дрожал на хрустальных бокалах, а пары одна за другой выходили в центр зала, кружась в неспешном, размеренном вальсе, будто сам воздух этого вечера был пронизан лёгкостью, которой этот дом не знал уже очень давно. Драко, не давая Эйви времени опомниться, буквально выдернул её из компании, и потащил в центр зала, ловко избегая столкновений с другими танцующими парами. — Драко, я не умею танцевать вальс, — пыталась протестовать она, спотыкаясь о собственный подол и хватаясь за его руку крепче, чем следовало бы. — Все умеют, просто некоторые делают это хуже других, — невозмутимо отозвался он, ловко перехватывая её за талию и увлекая в движение с той небрежной уверенностью, которая давалась ему годами практики. — Считай про себя, раз-два-три, и не смотри на ноги. Первые несколько тактов Эйви действительно смотрела вниз, боясь наступить брату на ботинки, чувствуя, как щёки заливает предательский румянец при мысли о десятках взглядов, которые могли быть направлены на неё в этот момент. Но постепенно, поддавшись ритму музыки и его уверенным, плавным движениям, она расслабилась и подняла голову, позволяя себе на несколько минут забыть обо всём остальном. — Видишь, — усмехнулся Драко, кружа её чуть быстрее и слегка приподнимая бровь с самодовольным видом, — ты справляешься. — Только потому что ты меня практически несёшь, — со смехом возразила она, чувствуя, как юбка платья взметается вокруг ног при очередном повороте, а волосы, аккуратно заплетённые Нарциссой, начинают выбиваться из причёски отдельными лёгкими прядями. Они смеялись, путались в собственных шагах, пару раз чуть не столкнулись с соседней парой, вызвав возмущённый взгляд какой-то пожилой дамы в тяжёлом фиолетовом платье, но обоим было слишком весело, слишком легко на душе, чтобы обращать на это хоть малейшее внимание. В этот момент, кружась под музыку рядом с братом, Эйви на несколько драгоценных минут почувствовала себя просто девушкой на празднике без тяжести чужих взглядов, без веса собственного нового имени, без всего того, что обычно давило на плечи последнее время. Чуть в стороне, у самого края танцевальной площадки, Люциус подошёл к Нарциссе и, склонившись, протянул ей руку с торжественной вежливостью, с которой обычно приглашал её на танец только по самым значимым поводам — по случаю их годовщины, по случаю особенно важных приёмов, и моментов, которые хотел запомнить навсегда. — Позволишь? — спросил он тихо, и в его голосе прозвучало что-то по-настоящему трепетное. Нарцисса улыбнулась мягкой, светящейся улыбкой, которая появлялась у неё лишь в присутствии самых близких людей, и вложила свою руку в его ладонь. Они вышли в центр зала, и, стоило им начать движение, разговоры вокруг стали заметно тише — многие гости невольно повернулись, чтобы полюбоваться этой парой. Люциус вёл уверенно, плавно, безошибочно чувствуя каждый поворот музыки, а Нарцисса двигалась с той врождённой грацией, которая давалась ей с самого детства, будто её тело было создано именно для этого танца, для этого мужчины, для этого момента. — Ты сегодня невероятно красива, — прошептал Люциус, наклонившись к её уху во время одного из поворотов, и в его голосе прозвучала неподдельная нежность, которую он позволял себе показывать крайне редко, только с ней, только в такие моменты. — Впрочем, ты всегда такая, но сегодня... сегодня особенно. Я смотрю на тебя и не могу отвести взгляд, будто вижу впервые. Нарцисса чуть улыбнулась, не отрывая взгляда от его глаз, чувствуя, как от этих слов внутри разливается тёплая, знакомая волна. — Ты говоришь это каждый раз, когда мы танцуем, — заметила она с лёгкой насмешкой, хотя её щёки слегка порозовели. — Потому что это каждый раз правда, — ответил он и, не удержавшись, коснулся губами её губ прямо там, посреди зала, невзирая на десятки внимательных взглядов вокруг, невзирая на все правила приличия, которые обычно так строго соблюдал. По залу пробежал лёгкий, доброжелательный шум — кто-то тихо засмеялся, кто-то восхищённо вздохнул, наблюдая за этим редким, искренним проявлением чувств между супругами, которых многие годами считали образцом холодной, расчётливой аристократической сдержанности. Никто из присутствующих, глядя на эту пару, кружащуюся в вальсе с таким явным, неприкрытым обожанием друг к другу, не мог бы сказать, что брак Малфоев был исключительно вопросом чести и происхождения.

***

Эйви, оставив Драко развлекать очередную партнёршу по танцу, незаметно выскользнула из общего гула зала и направилась в малую гостиную, а оттуда на балкон, выходящий в сад. Прохладный вечерний воздух приятно освежил разгорячённые щёки, и она облокотилась на каменные перила, позволяя себе несколько секунд полной тишины, вдыхая аромат ночных цветов, поднимающийся из темноты сада. — Пытаешься сбежать? Эйви обернулась и улыбнулась, увидев Северуса, стоящего в дверях, освещённого мягким светом из гостиной, его чёрный силуэт чётко выделялся на фоне тёплого сияния свечей позади. — Просто дышу, — ответила она, поворачиваясь к нему полностью. — Там внутри слишком много людей и слишком много духов одновременно. Ещё немного, и я бы задохнулась от одного только аромата духов мамы Блейза. Он подошёл ближе и остановился рядом с ней у перил, глядя куда-то в темноту сада, и на несколько секунд между ними повисла та особая, комфортная тишина, которая возникает только между людьми, давно привыкшими друг к другу. — А вы что будете делать дальше? — спросила она вдруг, поворачиваясь к нему и стараясь разглядеть выражение его лица в полумраке. — Продолжите быть деканом Слизерина? — Это никогда не было мне по душе, Эйви, — ответил он ровно, не отрывая взгляда от тёмных силуэтов деревьев вдалеке. — И это говорит человек, который стал деканом чуть ли не в моём возрасте? — с усмешкой уточнила она, склонив голову набок. — Это была скорее вынужденная мера, — пояснил Северус. — Обстоятельства редко спрашивают нашего мнения, прежде чем возложить на нас обязанности, которые мы вовсе не желали нести. Эйви на секунду замолчала, разглядывая его профиль в тусклом свете, отмечая, как тени играют на его лице, подчёркивая усталый взгляд, а затем спросила то, что давно хотела спросить, то, что мучило её с самого вечера, когда Люциус сорвал ткань с портрета: — Вы же знали про портрет, верно? В галерее. Северус молча кивнул, не выказывая ни малейшего удивления её вопросом, будто ждал его всё это время. — Вряд ли есть что-то, что можно от вас утаить, — заметила она с лёгким смешком, но в голосе прозвучала и капля искреннего восхищения, смешанного с чем-то похожим на нежность. Северус чуть улыбнулся, едва заметно, одним уголком губ, но это была настоящая улыбка, редкая гостья на его лице. — Я должен сообщить тебе кое-что, — сказал он наконец, и в его голосе появилась непривычная серьёзность, от которой у Эйви внутри что-то сжалось в предчувствии. — Но сначала, у меня есть для тебя сюрприз. Эйви приподняла бровь, чувствуя лёгкое волнение, смешанное с любопытством. — Сегодняшний день начинает казаться похожим на мой день рождения, — заметила она с лёгкой улыбкой, — У всех сегодня для меня сплошные сюрпризы. Северус коротко кивнул в сторону гостиной позади них, и в следующий момент из тени у двери выступила маленькая фигурка — эльфийка с огромными, преданными глазами, в чистом, аккуратно залатанном платьице, явно сшитом с большой заботой. — Лисси! — воскликнула Эйви, не в силах сдержать радость, и бросилась к ней, опускаясь на колени на холодные каменные плиты балкона, чтобы обнять маленькую эльфийку. — Мисс Эйви! — пропищала Лисси, крепко обхватывая её тонкими ручками, и в голосе её звучало такое искреннее счастье, что у Эйви защипало в глазах. — Лисси так рада видеть мисс Эйви снова! Лисси так волновалась, так волновалась всё это время! — Я тоже рада, — прошептала Эйви, поглаживая эльфийку по голове, чувствуя, как к горлу подступает ком от нахлынувших воспоминаний о долгих днях в убежище, где Лисси была её единственной постоянной спутницей, единственным живым существом, к которому она могла обратиться в самые тёмные, самые страшные ночи. — Я так по тебе скучала, ты представить не можешь, как сильно. Северус наблюдал за этой сценой молча, с тем странным, почти нежным выражением на лице, которое появлялось у него крайне редко и которое он позволял себе показать лишь потому, что никто, кроме Эйви, сейчас его не видел. Когда Эйви наконец выпрямилась, всё ещё сжимая руку Лисси, ощущая её тёплые, шершавые пальчики в своей ладони, Северус заговорил снова, и на этот раз в его голосе прозвучало что-то, заставившее её насторожиться, что-то тяжёлое, будто он долго собирался с духом, прежде чем произнести эти слова. — Эйви, — начал он, подбирая слова с непривычной для него медлительностью, будто каждое из них давалось ему с трудом, — я ухожу из Хогвартса. Эйви замерла, чувствуя, как радость от встречи с Лисси мгновенно испаряется, вытесненная холодной, тяжёлой тревогой. — Что? — переспросила она, будто не до конца поняла сказанное, будто надеялась, что ослышалась. — Мне нужно будет уехать, — повторил он тихо, глядя ей прямо в глаза, не отводя взгляда, хотя это явно давалось ему нелегко. — Это наша последняя встреча. Мир вокруг неё, казалось, на секунду перестал существовать. Звуки музыки, доносящиеся из зала, шелест листвы в саду, тепло от объятий Лисси — всё это отступило куда-то далеко, оставив только его слова, звенящие в ушах, отдающиеся эхом снова и снова. — Уехать? — прошептала она, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. — На сколько? — Это никому не известно, — ответил Северус, и в его голосе не было прежней сухости — только глухая, тщательно сдерживаемая тяжесть, которая выдавала, что этот ответ мучил его самого не меньше. — Вы издеваетесь надо мной? — голос Эйви внезапно взорвался, дрожа от ярости и боли одновременно, эхом отражаясь от каменных стен балкона. — Вы заставили меня признаться вам в чувствах во время битвы! Обещали сказать правду, что чувствуете хоть что-то в ответ! Обещали! А сейчас просто исчезаете, говоря это в последний момент, будто это можно бросить мне вот так, между танцами и бокалом шампанского? Это жестоко. Даже для тебя. Лисси, почувствовав нарастающее напряжение, тихонько отступила в сторону, не желая мешать, но и не решаясь уйти совсем, тревожно переводя взгляд с одного на другого. Северус стоял молча, и всякий кто увидел бы его в этот момент, непременно бы заметил как в глубине темных глазах плескалась казалось, вся тяжесть и боль этого мира. Она читалась в едва заметном напряжении его плеч, в том, как крепко он сжал руки за спиной, в том, как дрогнул уголок его рта прежде, чем он снова взял себя в руки, но он не мог поступить иначе. Он любил её — этого он не мог отрицать даже перед самим собой, сколько бы ни пытался спрятать это чувство за холодной иронией и отстранённостью, но произнести это вслух сейчас означало бы связать её с чем-то, чего у него не было права ей предложить: неопределённостью, риском, собственной ускользающей, непонятной даже ему самому жизнью. Северус понимал, любое объяснение она не услышит, а он был не в силах произнести вслух то, что так отчаянно пытался изгнать из глубины своей души. Он мог бы сказать, мог объяснить, что ей нужен кто-то, чье прошлое не усеяно трупами и запахом крови, что она имеет право начать новую жизнь, без оглядки на прошлое. Но язык, с помощью которого он долгие годы лгал ради самых разных целей, отказывался подчинятся. — Я не врал тебе, — тихо сказал он наконец, и голос его впервые за весь разговор дрогнул. — Ты мне дорога. Была и остаёшься. Эйви резко смахнула слёзы с лица тыльной стороной ладони, стараясь выглядеть сильнее, чем чувствовала себя на самом деле, стараясь не дать этой боли захватить её полностью прямо здесь, на глазах у него. — У тебя теперь есть семья, — продолжил Северус мягче, делая осторожный шаг ближе. — И защита. Тебе больше нечего бояться. Никто не посмеет тронуть тебя. Что касается Джордана — можешь забыть об этом окончательно. Мы с Люциусом уладили этот вопрос и закрыли его навсегда. — Северус... — начала она, но голос сорвался, и она замолчала, не в силах продолжить. Он сделал шаг ближе, преодолевая последнее расстояние между ними, и взял её руку в свою очень бережно, будто она была чем-то бесценным и хрупким одновременно. Другой рукой он достал из внутреннего кармана мантии маленькую брошь в форме дубового листа и осторожно вложил её в раскрытую ладонь Эйви. Она уставилась на знакомый предмет, чувствуя, как к горлу подкатывает новая, ещё более острая волна боли. — Зачем ты даёшь мне её снова? — прошептала она, глядя то на брошь, то на него, чувствуя, как дрожат пальцы. — Ты уже дарил мне её. Или хочешь сказать, что это ничего не значило и я должна забыть? — Я немного поработал с ней, — тихо ответил Северус, не давая ей договорить до конца, его пальцы всё ещё бережно удерживали её руку. — Если однажды захочешь ненадолго исчезнуть — просто отдай это Лисси. Она знает, что с этим делать. Эйви поднела на него взгляд, и их глаза встретились в тусклом свете, льющемся из окон гостиной, а где-то далеко за спиной всё ещё звучала музыка, доносился приглушённый смех гостей, будто напоминая, что весь остальной мир продолжает существовать, не подозревая о том, что происходит здесь, на этом маленьком балконе. Северус медленно поднял руку и коснулся её щеки — легко, почти невесомо, будто боялся, что от более резкого прикосновения она рассыплется на тысячи осколков. — Закрой глаза, — сказал он тихо. — Зачем? — прошептала она, чувствуя, как дрожит голос, как всё внутри неё разрывается между желанием оттолкнуть его и желанием никогда не отпускать. — Чтобы было не так больно смотреть, как ты уходишь? — Просто закрой, Эйви. Она закрыла глаза, чувствуя, как по щеке скатилась ещё одна слеза, тёплая и медленная. В следующее мгновение она почувствовала, как чьи-то губы легко коснулись её собственных — нежно, коротко, но с такой глубиной чувства, что весь мир вокруг на секунду перестал существовать полностью. Она замерла, растворяясь в этом единственном, невыносимо коротком мгновении, боясь пошевелиться, боясь спугнуть его дыханием, боясь, что это окажется всего лишь сном. А затем — лёгкий шелест ветра, будто дверь распахнулась и тут же закрылась где-то далеко. Эйви открыла глаза. Никого не было. Он ушёл.

***

Она медленно опустилась на диван в гостиной, чувствуя, как ноги отказываются держать её, и разрыдалась тихо, но отчаянно, прижав руки к лицу, будто это могло удержать её от полного развала, от того, чтобы окончательно рассыпаться на части прямо здесь, в этой пустой, тихой комнате. Лисси, всё это время молча наблюдавшая за происходящим с тревогой в огромных глазах, тут же подбежала к ней и забралась на диван рядом, обнимая её маленькими ручками и что-то тихо, успокаивающе бормоча слова, которые Эйви не могла разобрать сквозь собственные слёзы, но которые всё же приносили какое-то слабое, почти неощутимое утешение, напоминая о долгих ночах в убежище, когда только эта маленькая эльфийка была рядом. Именно в этот момент дверь распахнулась, и в комнату влетел Драко, слегка растрёпанный, с бокалом в руке, который он тут же поставил на первый попавшийся столик. — Эйви! Тебя все обыскались, — начал он с порога, явно ещё не заметив её состояния, голос его звучал бодро и весело. — Поторопись, ты пропускаешь такое зрелище, кажется, компания Поттера окончательно доведёт отца до нервного срыва. Уизли рассказывает всем желающим историю про летающую машину, а Поттер только подливает масла в огонь, отец уже минут пять стоит с таким лицом, будто... Он замолчал, наконец разглядев её лицо, залитое слёзами, скрюченную позу, маленькую эльфийку, отчаянно пытающуюся её успокоить. — Эйви, — голос его мгновенно изменился, растеряв всю прежнюю беззаботность, и всю весёлость, — что случилось? Эйви попыталась ответить, но вместо слов из горла вырвался лишь судорожный всхлип. — Он ушёл, Драко, — прошептала она наконец, глядя на брата опустевшими, полными боли глазами. — Ушёл. Драко быстро подошёл и осторожно опустился рядом с ней на диван, и обнял сестру за плечи, притягивая её к себе. — Кто ушёл? О ком ты говоришь, Эйви? Но, даже произнося эти слова, он уже начинал понимать — по её лицу, по этой особой, ни с чем не сравнимой боли в её взгляде, по тому, как она произнесла эти слова, дрожащим, надломленным голосом, о ком именно шла речь. Эйви прижалась к его плечу и разрыдалась ещё сильнее, вцепившись в его рубашку, будто это могло удержать её на плаву, будто это могло удержать её от падения в ту пустоту, которая образовалась внутри неё после ухода Северуса. Драко обнял её крепче, чувствуя, как что-то внутри него сжимается от сострадания к сестре, от беспомощности перед этой болью, которую он не мог ни исправить, ни унять. — Ты ведь любишь его, да? — тихо спросил он, хотя это уже почти не было вопросом, а скорее тихим, осторожным подтверждением того, что он и без того уже понял. Эйви на мгновение замолчала, не в силах вымолвить ни слова, но её молчание, её сдавленные, безутешные слёзы, продолжавшие впитываться в его рубашку, сказали Драко всё, что он и без того уже понял.

***

Внизу, в Большом зале, вечер продолжал жить собственной, ослепительно‑шумной жизнью: смех гостей перекатывался по залу тёплыми волнами, звенели бокалы с шампанским, оркестр выводил знакомые мелодии, и свет сотен свечей отражался в полированном паркете и хрустале. Нарцисса, переговариваясь с Андромедой, краем глаза следила за Люциусом и мягко, почти незаметным прикосновением к его руке не позволяла ему сорваться и наложить хотя бы одно заклинание на Поттера и его друзей, чьи громкие истории уже успели вызвать у хозяина дома не один нервный тик. Гости переглядывались, перешёптывались, обсуждая новую наследницу Малфоев, её появление, манеры, легенду о чудесном возвращении, а где‑то в стороне журналисты торопливо набрасывали заметки, заранее примеряясь к завтрашним заголовкам на первых полосах. Жизнь там, внизу, текла своим чередом — яркая, светская, чуть театральная, не останавливаясь ни на секунду. А этажом выше, вдали от музыки и вспышек камер, в тихой малой гостиной, за закрытой дверью, мир для кого‑то только что треснул по шву: сестра плакала на плече у брата, сжимая в ладони маленькую дубовую брошь, а брат молча держал её, понимая больше, чем она успела сказать вслух, и не имея ни одного заклинания, способного снять эту боль.

Конец первой части.