13.

— Ладно, Бекка, мне очень нравится твой стиль, правда, но сегодня вечеринка по случаю возвращения домой, а не Met Gala, — поддразнила Даниэлла, сидя на кровати, скрестив ноги, в поношенной пижаме и наблюдая, как Ребекка кружится перед зеркалом, демонстрируя очередной эффектный наряд, который она придумала для завтрашнего вечера. — Я выбрала еще несколько, но… мне показалось, что они недостаточно экстравагантны, — пожала плечами Ребекка, потянувшись к вешалке с платьями, которую они притащили в комнату Даниэллы раньше. Сейчас на ней было длинное платье в пол, которое переливалось при каждом движении. Даниэлла подняла бровь. — На выпускном вечере главное как хорошо ты выглядишь. Ты — главное событие, платье — это вишенка на торте.— Она многозначительно улыбнулась. — На выпускном балу… вот где платье должно сыграть решающую роль. Ребекка усмехнулась, мысленно отложив эти слова в сторону. Если чему-то она и доверяла, так это словам Даниэллы в подобных вопросах. С тех пор, как они начали проводить время вместе, Даниэлла показала ей, что значит жить в этом десятилетии — как одеваться, что говорить, какая музыка достойна её внимания. И Ребекке это нравилось. Ей нравилось не чувствовать себя древней. Ей нравилось не чувствовать себя пережитком прошлого, в который её заставил превратиться Клаус. — Как тебе вот это розовое? — спросила Ребекка, указывая на короткое платье нежно-розового оттенка, висевшее в конце вешалки. Даниэлла лишь кивнула и продолжила просматривать варианты. — А как насчет этого красного? — спросила Даниэлла, доставая облегающее короткое платье и показывая его Ребекке. Ребекка прикусила губу: — Полагаю, я не привыкла к коротким платьям, но… это очень красиво. Я попробую, — она улыбнулась и спряталась за ширмой, чтобы переодеться. Даниэлла тихонько рассмеялась. Ей всегда приходилось напоминать себе, что Ребекка пропустила целые десятилетия моды. Когда они впервые встретились, Ребекку смутило множество мелочей, и хотя Даниэлла сначала ничего не поняла, после того, как услышала о том, как Клаус почти столетие вонзал в нее кинжал, все стало гораздо понятнее. С тех пор Даниэлла поставила перед собой личную цель помочь Ребекке наверстать упущенное. Научить ее быть обычной девочкой-подростком, наслаждаться жизнью без крови, насилия и семейного хаоса, которые сопутствуют жизни первородного. И, к удивлению Ребекки, она прекрасно проводила время. Через несколько минут Ребекка снова появилась в пижамных шортах и майке, свежепереодетая и улыбающаяся. Даниэлла откинулась на подушки: — Зачем Клаусу было так с тобой поступать? Отнимать у тебя столько лет? Ребекка вздохнула, пересекла комнату и села на кровать рядом с ней. Она и раньше делилась чем-то, но каждый раз, когда она произносила это вслух, ей было больно. — Причина, по которой он это сделал… наш отец нашел нас. Мы жили в Чикаго. Я хотела остаться со Стефаном, но Клаус не одобрял. Поэтому он пронзил меня кинжалом и увез, — ее голос дрожал, хотя она и прикрывала его пожатием плеч. — Каждый раз, когда я была счастлива, он делал то же самое. Со всеми нами, по сути. Если кто-то шел против его воли, его решением был кинжал. У Даниэллы сжался желудок. Это было жестоко. Невероятно жестоко. Как вообще кто-либо мог так поступить со своими братьями и сестрами? И все же, похоже, Клаус не щадил никого, стремясь к контролю. Счастье было чем-то, чего его семье не разрешалось иметь. — По крайней мере, теперь он занят своими собственными проблемами, — сказала Даниэлла, пытаясь смягчить тяжесть в душе. — Теперь ты можешь быть счастлива Ребекка улыбнулась ей, испытывая безмерную благодарность. Даниэлла стала для неё своего рода опорой — напоминанием о том, что жизнь может быть лёгкой, беззаботной и полной глупостей, например, какой оттенок блеска для губ выбрать для выпускного вечера. Она не помнила, когда это произошло, но Ребекка начала оценивать свои решения, исходя из того, что подумает Даниэлла. И дело было не в том, что Даниэлла командовала ею, а в том, что впервые за столетия кто-то по-настоящему хороший захотел стать её другом. И Ребекка хотела это заслужить. — Я тебе не говорила, — тихо начала Ребекка, перебирая пальцами край своей майки, — Сальваторе звонили раньше. Они нашли моего отца. Им нужна моя помощь, чтобы заманить Клауса обратно в город… чтобы они могли его убить. Слова повисли в воздухе. Тяжёлые. Неизбежные. Она не хотела поднимать эту тему. Она не знала, что скажет Даниэлла. Тем более что, находясь рядом с Даниэллой, Ребекка стала совершать меньше ужасных поступков. Она даже больше не хотела их совершать. — Они… хотят убить Клауса? — повторила Даниэлла, хотя это был не совсем вопрос. Она знала, что это произойдет. Все знали. Никто не мог оставлять за собой след из трупов и разбитых сердец, чтобы это не настигло его. — Я сказала им, что помогу его заманить. Остальное — их дело, — пожала плечами Ребекка, пытаясь изобразить легкость, которой на самом деле не чувствовала. — Я хочу завтра хорошо провести время. Даниэлла кивнула. Это имело смысл. Если бы Ребекка выбрала другой путь — если бы она хотела присоединиться к ним — Даниэлла не стала бы её винить. Но она была рада, что она этого не сделала. Эгоистичная, ужасная радость, которую в она не хотела вдаваться в подробности. — Я плохой человек, — внезапно спросила Ревекка, — раз хочу смерти своему брату? Даниэлла на мгновение замолчала. Самый простой ответ был бы «да». Но всё уже не было так однозначно. Особенно когда знаешь, на что способен такой человек, как Клаус. — Я давно хотела, чтобы он исчез из моей жизни… и из жизни моих друзей, — тихо призналась Даниэлла, глядя на узор на своем одеяле. — Когда он на время уехал, все стало лучше. Счастливее. Но если он будет возвращаться снова и снова и все разрушать, и если это единственное решение… — она вздохнула. — Я не виню тебя за это желание. Никто не должен быть лишен всего того, чего лишили тебя. Ребекка моргнула, застигнутая врасплох мягкостью ее голоса. Никто раньше так не говорил. Никто не подтверждал ее правоту без осуждения. Возможно, это было ужасное желание, но, по крайней мере, кто-то понимал, почему. Она тихо улыбнулась про себя. Впервые за долгое время Ребекка не была уверена, что ненавидит Клауса так же сильно, как то, что он с ними сделал. И слова Даниэллы немного облегчили эту боль. .......... В конце концов девочки уснули. На следующее утро Даниэлла проверила все в школе, прежде чем отправиться домой, чтобы подготовиться. Она собрала волосы в свободный пучок, мягкие локоны обрамляли лицо. Платье было светло-розовым, без бретелей, облегающим сверху до талии и открытым сзади, с тонкой корсетной ленточкой. Оно слегка расширялось к низу и было коротким — слишком коротким на вкус Кэрол. Но после одного взгляда и вздоха мама согласилась, что платье ей идет, и оставила его. Даниэлла дополнила свой образ серебряными серьгами с бриллиантами, ожерельем, кольцами и браслетами. Больше всего ей понравились аксессуары. Она не шутила, когда говорила, что на выпускном вечере главное — это внешний вид, а не только платье. Ее макияж был простым — нежно-розовые тени для век с небольшим количеством блесток, легкий макияж лица и блеск для губ. Завершала образ блестящие туфли на каблуках. Они бы изнашивали ей ноги, но ей было все равно. Внизу, на кухне, она увидела на столешнице коробку с тортом. День рождения Дилана. Она всегда делала его особенным. Сегодня был не просто вечер встречи выпускников — это был их вечер. У нее были воздушные шары, свечи и план на потом. Но сейчас она хотела подарить ему торт, чтобы порадовать его. Даниэлла сидела в прихожей и ждала. Когда Дилан постучал, она открыла дверь, улыбаясь. Он ухмыльнулся и присвистнул. — Посмотри на себя… Она покраснела и улыбнулась в ответ на его скудный комплимент: — Пойдем, у меня для тебя сюрприз. Она потащила его на кухню. Дилан увидел торт и улыбнулся. — Я знаю, что поздравила тебя с днем рождения в полночь, но… с днем рождения! — улыбнулась она, обнимая его за шею. — Полагаю, мы пока это не будем убирать? — Нет, нам пора идти. Но…— она потянула его вниз, шепча. — Наверху будет еще один сюрприз. Дилан широко улыбнулся. — Дани, пошли, пока я не пропустил выпускной бал из-за тебя. Направляясь к двери, они заметили людей, которые устраивались на заднем дворе. — Что за чертовщина… — Даниэлла выбежала на улицу. Все было украшено в точности так, как она бы это сделала — столы, свет, колонки. — Планы изменились! — крикнул Тайлер.— Спортзал затопило. Наступил праздник выпускников! — Тай! Мама сейчас сойдет с ума! — крикнула Даниэлла, резко обернувшись на место происшествия. — Это не может быть правдой... — простонала она. .......... Даниэлла ходила по дому, как потерянный щенок, следуя за каждым человеком и следя за тем, чтобы ничего не было испорчено или оставлено не на своем месте. Группа старшеклассников, пьяные, которая украли из шкафа алкоголь, — это совсем не то, как она представляла себе сегодняшний вечер. Она уже заперла половину комнат наверху, прекрасно понимая, что люди начнут вытворять, если она этого не сделает. К счастью, большая часть толпы либо находилась снаружи, либо была в комнате с бильярдным столом. Остальных ей удалось сдержать. Когда все, казалось, более-менее уладилось, она оглядела задний двор. Она заметила Дилана, Тайлера и нескольких их друзей, смеющихся у столика с напитками. Несколько ее подруг отдыхали у бассейна. Но кого она не увидела, так это Ребекки. Нахмурившись, она достала телефон и позвонила ей. Снова. И снова. Никто не ответил. Она взглянула в сторону дома Сальваторе, хотя отсюда его не было видно, и подумала, не стоит ли ей просто отправиться туда. Братьев тоже нигде не было видно — она заметила только Елену. — Елена! — крикнула Даниэлла, пробираясь сквозь толпу к ней. — Ты видела Ребекку? Елена бросила на нее слишком быстрый взгляд. — Нет, Дани… я её не видела, — сухо ответила она и ушла. У Даниэллы сжался желудок. По тому, как вели себя окружающие, что-то было не так. Она это чувствовала. Она стояла на ступеньках во дворе, осматривая толпу в поисках хоть какого-то намека на происходящее, когда сзади раздался голос. — Ищешь меня? При звуке его голоса ее плечи опустились, а затем последовал знакомый смешок. — Это твоя вина, не так ли?! — Даниэлла резко повернулась к Клаусу, на ее лице читалось раздражение. — Что ты здесь делаешь?! — Просто устраиваю вечеринку, — спокойно сказал Клаус, пожав плечами, словно это ничего особенного. — Надеюсь, вам понравились украшения. Она открыла рот, чтобы резко ответить ему, но замялась. Она даже не могла солгать — они были идеальны. Каждая деталь идеально соответствовала её стилю. И это раздражало её ещё больше. — Эти украшения… они…— вздохнула она, отказываясь доставить ему удовольствие. — Почему ты решил, что приглашать всех этих людей в мой дом — хорошая идея?! — Это был самый большой из доступных», — усмехнулся Клаус. — Тренажёрный зал мне не очень-то хотелось. Прошу прощения за вторжение. — Просто отстой, — парировала Даниэлла, проходя мимо него. Но Клаус не двинулся с места. Его взгляд задержался на ней — на том, как локоны обрамляли её лицо, на блеске крошечных бриллиантов на шее. Он знал, что она будет их носить. Он всегда это замечал. Даже когда она сама этого не знала. В ней было что-то особенное — её огонь, то, как она всегда сопротивлялась ему, как никогда не давала ему того, чего он хотел, нелегко. И всё же вот она снова здесь, достаточно близко, чтобы до неё дотронуться. Он хотел пойти за ней. Хотел сказать что-то ещё, но крик с другого конца двора отвлек его. Даниэлла продолжала двигаться вперед, расстроенная и растерянная. Никто не давал ей ответов. Стефан был в полном беспорядке, и ему нельзя было доверять, он не мог сказать ничего полезного. Казалось, что только она одна действительно заботилась. К тому времени, как она наконец нашла Дилана наверху в одном из коридоров, уже было уже поздно. — Дилан… наконец-то, я везде тебя искала…— она замолчала, сморщив нос от запаха. — Боже, от тебя так сильно пахнет алкоголем. — Да, внизу было настоящее безумие… — пробормотал Дилан, слегка покачиваясь, а затем усмехнулся. — Так… как насчет моего подарка? Он схватил ее за бедро и притянул к себе, прижавшись губами к ее шее. От этого прикосновения у нее по коже пробежали мурашки. — Дилан, ты пьян, и я должна убедиться, что все уйдут целыми и невредимыми, — сказала Даниэлла, пытаясь оттолкнуть его. — А какая разница? — прошептал он, прижимаясь к её коже. — Всё в порядке… Он попытался снова, но на этот раз Даниэлла толкнула его сильнее, с мрачным выражением лица. — Пойди протрезвей. Мне еще нужно… — Дани, ну же! Перестань портить мне настроение! — Дилан грубо схватил её за руку. Вот и всё. — Начни быть ко мне внимательнее! — рявкнула она, сверкая глазами. — Ты даже не подумал прийти ко мне за всю ночь! — Ты что, хочешь сказать, что я буду не отрываться от тебя всю ночь? — Нет, — резко ответила она дрожащим голосом. — Но пара проверок не повредит! Ни одного сообщения, ни одного взгляда, пока тебе вдруг не захочется потрогать. Держу пари, ты ни разу не подумал обо мне, пока тебе что-нибудь не понадобилось. Она резко выдернула руку из его объятий, сверля его взглядом. — Да ну, — простонал Дилан, потирая лицо, слишком пьяный, чтобы понимать, как сильно он всё портит. — Иди домой, Дилан, — её голос теперь звучал твердо и решительно. Она не стала ждать ответа и, хлопнув дверью, убежала прочь. Завернув за угол, она почувствовала на себе чей-то взгляд. Ей не нужно было смотреть, чтобы понять, кто это. И где-то в темноте Клаус смотрел, как она уходит — его челюсть была сжата, а боль в груди острая и неприятная. .......... После того как Даниэлле удалось выгнать всех, она огляделась и увидела оставшийся беспорядок. Она могла бы просто оставить все как есть, позволить матери рассердиться на них, а потом поручить уборку другим, но Даниэлла и так была в ярости. Но самое главное, ей было больно. Она ненавидела то, что Дилан не мог проявить к ней хоть немного внимания. Он не мог уделить ей ни минуты, чтобы найти её или просто потанцевать с ней под одну песню. Ему было так легко забыть о ней и находить её только тогда, когда это было ему выгодно, и это было неправильно. Как бы она ни старалась быть терпеливой и понимающей, это начинало всё больше и больше её беспокоить. Она не хотела об этом думать, правда не хотела, поэтому начала уборку. Начала с внутренней части дома, что было не так уж плохо, поскольку это было небольшое помещение, к которому у них был доступ. Она вышла на задний двор, неся ведро с водой и мылом. Она понимала, что это невозможно, но собиралась сделать все возможное, однако вместо этого увидела кого-то, сидящего на ступеньках. Она была уверена, что тот человек её услышал, так как на ней всё ещё были туфли на каблуках, но он даже не обернулся. Она посмотрела на одежду и поняла, кто это. — Клаус, иди домой, ты уже достаточно сделал, оглянись вокруг! — воскликнула Даниэлла, но он даже не пошевелился, просто стоял на месте. — Клаус! — Я слышал, — его голос звучал по-другому. Он звучал грустно, что смутило Даниэллу. Она поставила ведро, сняла перчатки для уборки и направилась к нему. Она посмотрела вниз и увидела его. Он выглядел грустным, словно плакал. И Клаус это делал. Хотя никто об этом никогда не узнает, и никому из его братьев и сестер не позволили бы приблизиться к нему ближе чем на десять футов. И все же вот он. Первородный гибрид, столетиями питавшийся властью, страхом и жестокостью… сломленный в тишине чужого дома. Незнакомца, вокруг которого она не знала, как перестать вращаться. — Что случилось? — она не понимала, почему спрашивает. Возможно, это было просто привычкой, когда она видела плачущих людей. Инстинкт подсказывал ей спросить, что случилось. — Я только что убил своего отца… ну… человека, которого я считал своим отцом большую часть жизни. Его больше нет, — объяснил Клаус, и Даниэлла могла поклясться, что он был близок к слезам. Она знала всю историю о его отчиме. Ребекка рассказала ей всё: от жестокого обращения до того, что Клаус всегда был его самым нелюбимым ребёнком, ещё до того, как узнал, что на самом деле он не его ребёнок. Она знала все эти истории об охоте и о том, как много раз он пытался их убить, а потом заставлял жить в постоянных мучениях. И всё же, услышав это из его уст, увидев, как мерцают его глаза в лунном свете — словно они не совсем подходили такому мужчине, как он, — она почувствовала болезненное сжатие внутри. — Думал, так будет лучше… — пожал он плечами, и девушка наконец села рядом с ним. — Я пойду… — Нет, всё в порядке, я просто убиралась…— Даниэлла не могла не быть эмпатом, такой она была. Ей было ужасно жаль всех, кто переживал трудные времена. — Значит, ты его только что убил? Прямо сейчас? — Он пришел меня убить. Он высмеивал меня и использовал против меня моих собственных гибридов и тактику. Он бы добился своего, если бы не Стефан. Он был близок к тому, чтобы сделать то, чего всегда хотел, но я взял верх, — он продолжал бормотать. Он не понимал, почему никогда раньше этого не делал. И это было самым опасным — потому что никто ему этого не позволял. Никто никогда не спрашивал. Никто никогда не хотел знать. Это сводило его с ума, опьяняло и ужасало до глубины души. — Я не буду тебя утомлять… — Нет, скажи это. Всё, что тебе нужно сказать. Скажи это. Это поможет, обещаю, — настаивала Даниэлла, и Клаус почувствовал, как что-то сломалось у него в груди. Клаус на секунду замер. Он сел на верхнюю ступеньку лестницы на крыльце во дворе. Руки он положил на широко расставленные ноги, стоящие на следующей ступеньке. Но когда он взглянул на свои руки — все еще испачканные следами крови, багровой нитью проступавшей сквозь кожу, словно воспоминание, которое он не мог стереть, — он размял пальцы и сжал их в кулаки. Как будто один лишь вид мог каким-то образом запятнать хрупкое, невозможное существо, сидящее рядом с ним. Он взглянул на девушку. Она сидела, всё ещё одетая так же, как и раньше. Возможно, её локоны немного распустились, но она всё ещё выглядела потрясающе. Нет, не потрясающе. Несправедливо красивой. Мягкой, такой, какой такие люди, как он, не должны были бы иметь в своём окружении. Она не была жёсткой, как женщины, с которыми он общался на протяжении веков. В её улыбке не было скрытого лезвия. В её голосе не было расчётливого яда. Она была воплощением сладости, тепла и нежности, окутанных атласом и блеском, и от этого у него сжималось сердце. И он ненавидел то, что замечал это. Ненавидел то, что даже в разгар срыва — когда он должен был тонуть в последствиях собственного насилия — его взгляд все еще останавливался на ней. Что даже сейчас, когда кровь отца все еще была засохшей в его памяти, именно ее присутствие делало всю тяжесть происходящего почти терпимой. Почти. Ее тело было обращено к нему, изящно изогнутое, руки нежно лежали на коленях. Все, на чем он мог сосредоточиться, — это игра лунного света на ее коже, отражающая мерцание блесток, рассыпанных по ключицам и плечам, словно звездная пыль. Это придавало ей неземной вид — вид, не предназначенный для его рук. Но его потрясло не то, как луна обожала её. Его поразил взгляд её глаз. Она выглядела по-настоящему обеспокоенной. И это было жестоко — мягкость могла обезоружить его быстрее любого кинжала. Тысяча лет крови и ярости, и одного взгляда Даниэллы было достаточно, чтобы он почувствовал себя ничтожным. Не слабым. Человеком. Он не знал, как находиться с ней рядом, не причинив ей боли или не желая этого. И всё же он остался. Ведь как он мог поступить иначе? Когда она так выглядела. Когда никто другой в мире никогда этого не делал. — Я просто… подумал, что буду счастливее. В конце концов, я добился того, чего всегда хотел, — пожал он плечами и снова посмотрел на открывавшийся перед ними вид. — Месть или желание поставить точку в истории не всегда означают избавиться от человека, который причинил тебе боль, или отомстить ему. Иногда это означает принятие себя и осознание того, насколько ты лучше, чем тот человек заставил тебя стать. Он не был твоим отцом, ты ему ничего не был должен. Я знаю, каково это — просто хотеть быть достаточно хорошим, чтобы тебя любили, но он этого не заслуживал. Ни один человек, который так обращается с кем-то, этого не заслуживает. Клаус был потрясен ее словами. Он думал, что девушка просто посмеется ему в лицо, но она этого не сделала. Она действительно нашла время, чтобы подтвердить его чувства, и никто другой этого для него не делал. Никогда. Он не понимал, какая болезнь живет в нем, что именно она заставляет его снова и снова слышать ее слова. Что она заставляет его жаждать этого прощения, как воздуха. — Я понимаю, что это может быть трудно понять, и мне сложно это сказать, поскольку ты произвёл на меня не самое лучшее впечатление, но то, что он с тобой сделал, не определяет тебя. Что бы он ни заставил тебя поверить в себя, это неправда. Тебе самому нужно раскрыть свой потенциал, и, возможно, ты этого еще не сделал, но всегда есть возможность измениться. Не делай это ради него или ради кого-либо еще, делай это ради себя. Слова давили на самые уязвимые места его души, на те части, которые он скрывал тысячу лет. Это было мучительно. — А ведь всего несколько дней назад ты говорила мне такие обидные вещи… — вздохнул Клаус, пытаясь разрядить обстановку, но всё же впитывая все её слова и ценя их больше, чем мог сказать. — Я не беру свои слова обратно. Я имела в виду всё, что говорила тогда, и всё, что говорю сейчас. Я знаю, что ты не родился плохим человеком, я это понимаю сейчас, это не меняет того, что ты сделал, но это может измениться, только если ты покажешь, что действительно хочешь стать лучше, или если ты хочешь оставаться тем человеком, которым, как ты считаешь, должна быть из-за него и той боли, которую он тебе причинил. — Ребекка тебе рассказала? — спросил Клаус, и девушка кивнула. И это должно было его разозлить. Он должен был возмутиться тем, что сестра рассказала ей всё, — но он этого не сделал. Он был благодарен. Благодарен за то, что хотя бы один человек во всем этом проклятом городе смог взглянуть на него и увидеть не только чудовище. — Ты слишком хороша, Даниэлла. Ты сидишь здесь с человеком, который, судя по твоим словам, только мучил тебя и твоих друзей, и все же ты не позволяешь этому затуманить твой рассудок. — Я застала тебя в момент слабости. Уверена, ты бы никому не позволила увидеть тебя в таком виде. Это бы выставило тебя слабым. Почему ты позволил мне? — она знала, что Клаус мог просто уйти или отпустить язвительную реплику, чтобы показать свою злость, но он этого не сделал, а просто сел рядом с девушкой. — Ты действительно проявила заботу. Любой другой человек рассмеялся бы мне в лицо и сказал бы, что я это заслужил, — ответил он. — Почему ты этого не сделала? — Полагаю, у меня нет на это сил. И это очень жаль, потому что ты ужасно себя вел, — улыбнулась девушка, когда ей наконец удалось его рассмешить. Он посмотрел на нее и замер, заметив, какая очаровательная у нее улыбка. Его улыбка длилась недолго; казалось, ему было больно продолжать улыбаться. В конце концов, его взгляд исчез и она это заметила, нахмурившись. — Я знаю, что тебе нужно, — пробормотала девушка, а он тихонько напевал, и в его горле слышалось тихое бормотание, выдававшее, как сильно он хотел ей поверить. — Пойдем, — добавила она, грациозно поднимаясь на ноги. Она ждала его — ждала его — словно это не доставляло неудобств, словно его погибель не была забрызгана на его руках и не оставляла за собой следа. — Сначала тебя нужно обнять. И она не стала ждать его разрешения. Даниэлла приблизилась к нему и обняла его за талию, прижимаясь к нему так, словно это было самым естественным делом на свете. Клаус был застигнут врасплох. Никто — никто — никогда не предлагал ему объятий без того, чтобы это не было навязано, украдено или выпрошено. Ни разу за тысячу лет его проклятой жизни никто не наклонялся к нему с такой неприкрытой теплотой. Он не ожидал этого от неё. Он не думал, что она на это способна, особенно после той ярости, которой они обменялись. Но она это сделала. И это его погубило. Ощущение её прикосновения — мягкое, тёплое, нежное — заставило что-то внутри него расколоться и распутаться. От неё пахло чем-то сладким и невероятно нежным: нежные цветочные ноты, едва уловимый оттенок ванили и тепло, которое он мог описать только как домашний уют. Едва заметный блеск её кожи покрыл его куртку, зацепившись за нитки, словно след, который он никогда не стал бы пытаться смахнуть. Клаус закрыл глаза. Он убеждал себя, что это нужно, чтобы насладиться тишиной. Его руки замерли у её спины, он сделал вдох, потом ещё один, прежде чем сдался, обнял её и притянул к себе. И, Боже, она была такой маленькой по сравнению с ним. Маленькая, и всё же достаточно сильная, чтобы усмирить бурю внутри его грудной клетки. Даниэлла не отпускала его, пока он этого не сделал. Таково было её правило. Но Клаус отпустил её только потому, что заметил, как дрожат её плечи. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на неё сверху вниз. — Ты дрожишь… — пробормотал он, хриплый голос был непривычен даже для него самого. — Я ужасно замерзла, — призналась она, слегка смущенно улыбнувшись. — Но в этом платье было довольно тепло…— она взглянула на свое платье, бледно-розовый атлас отражал остатки лунного света. Ему следовало сказать что-нибудь остроумное. Ему следовало полностью отстраниться. Но вместо этого он запомнил это. Каждый блеск. Каждый локон, выбившийся из её волос. То, как она прилегала к нему, словно ей всегда было суждено это сделать. — Пойдем внутрь, — тихо предложила она. И хотя Клаус Микаэльсон никому не подчинялся — её приказы всегда он выполнял. — Ты не позволяла мне сказать тебе, какая ты красивая, — Клаус с трудом произнес это, как раз когда она вошла в дом. Он не остановился, просто продолжил идти и последовал за ней. — Но я все еще не видел ни одно из подаренных тебе вещей. — Подарки мне не нужны, — пожала она плечами. Она вошла в кухню и достала из холодильника торт, предназначенный для Дилана. Она положила его на прилавок и взяла две вилки. Она подошла к Клаусу и протянула ему одну. — Начинай! — она воткнула вилку в сковородку и взяла кусочек. — Обычные люди отрезали бы кусок и…— Клаус замолчал, наблюдая, как она взяла в рот целый кусок торта. — Съели бы его. — А где же тут веселье? — ответила она. — Ладно… — он тоже принялся за торт и откусил кусочек. Должен был признать, что никогда ничего подобного не делал, но это было по‑своему забавно. Какое-то время они молча ели. Потом Даниэлла поняла, что делает, и остановилась. Она ненавидела то, что ей каждый раз напоминали о том, что этого делать не следует. Это было просто у неё в голове. Она же не ела тонны торта каждый день. Количество съеденного ею торта никак на нее не влияло, но для нее это было неприемлемо. — Что случилось? — спросил Клаус, заметив ее внезапную паузу. — Наелась, — она встала и положила вилку в раковину. — Можешь взять ее, если тебе нужно, но я пойду спать. Я ужасно устала и хочу переодеться. Клаус совершенно не знал о состоянии Даниэллы; если бы знал, он бы не отпустил её так легко. Он просто предположил, что девушка, должно быть, просто устала, он знал, что день был долгим. — Спасибо тебе за доброту, Даниэлла. Я понимаю, что не заслуживаю этого, — сказал Клаус, когда девушка уже собиралась уйти, но остановилась и повернулась к нему. — Каждый заслуживает любви и доброты. Может быть, если бы ты позволил себе их получить, ты бы понял, что я права, — пожала плечами девушка, снова повернулась и ушла. Он ненавидел мудрость этой девушки. Он завидовал её любви и состраданию, хотя и совершенно не заслуживал этого. Он причинил ей столько боли и получил от неё множество жестоких слов, но был потрясён тем, что у неё всё ещё хватило смелости признать его чувства. И он боялся, что это и есть её главный недостаток. _________________________________________ Примечание: Как вам новая глава? Как вам взаимодействие Клауса и Даниэллы? Я просто не могу умиляться, когда каждый раз пишу их сцены:) Не забывайте ставить лайки, подписываться и оставлять отзывы!