3. Первые годы. Часть 2.

1984 год. Афганистан.

Панджшерское ущелье, 5:20 утра.

Над горами поднималось солнце. Рассвет золотил вершины высоких каменных пик, а небо окрасилось в розово-фиолетовый цвет. Мир проспался, природа пробуждалась. Где-то защебетала птичка, её голосок разнёсся по окрестностям, нарушая тишину. Переливы мелодии делали долину нереалистично райским местом. Софья лежала, оперевшись на большой валун. Холодный камень неприятно врезался ей в бок. Она не шевелилась уже несколько часов. Маскировочная сеть скрывала фигуру так, что её нельзя было отличить от остального каменного рельефа. Софья слушала. Она была полностью сосредоточена на своей задаче. Вдалеке, где начинался вход в ущелье, был выступ. Она знала, что, когда поедут вражеские машины, они обязательно зашумят в этой точке. Пару дней назад Софья с товарищами сами проверили эту теорию, несколько раз прогнав по ущелью грузовик. Старший лейтенант едва заметно пошевелила пальцами, ведь те уже начинали замерзать. Она согнула и разогнула их. Будет плохо, если рука откажется слушаться. Шум! Сначала едва заметный, где-то вдалеке, за большой горой, а потом всё более резкий, нарастающий. Софья вся обратилась в слух. Одна машина перевалила через выступ, потом вторая, третья, четвёртая. Она считала, считала, чтобы схватить рацию и передать штабу информацию о количестве. Двенадцатая... Двенадцать машин, заполненных оружием, которым будут убивать её товарищей. Она не позволит. Софья чуть опустила голову, глаз оказался прямо напротив прицела. Старший лейтенант прищурилась, палец лег на спусковой крючок. Внизу уже плыла колонна грузовиков, а дорога была узкой, не развернуться. Выждав подходящий момент, она прицелилась. Дистанция была немаленькая, около восьмисот метров, но Софья знала, что сможет. Винтовка стала одним целым с её рукой, словно металл был её продолжением, частью её тела. Софья чувствовала это оружие, понимала механизм лучше своих собственных эмоций. Она затаила дыхание. Палец нажал на крючок. Выстрел разрушил блаженный утренний покой, звук был резким, хлёстким, как хлопок плети. Он отразился эхом от скал. Птичка перестала петь свою мелодию. Первая машина свернула влево, напоролась на камень и заглохла. Софья подстрелила водителя. Вся колонна остановилась. Первый грузовик перекрыл дорогу, и началось. Её отряд, сидевший в засаде, незамедлительно открыл огонь. Воздух наполнился грохотом пулемётов, взрывами гранат, криками командиров... Старший лейтенант сообщила в рацию о количестве машин, теперь она могла ненадолго выдохнуть. Софья села, тело затекло от долгой неподвижности. Она попыталась встать на ноги, но те не слушались и немели. — Софья Павловна! — Товарищ старший лейтенант! — Софья Павловна! Она повернула голову, услышав знакомые голоса. Это были Сахаров и Меньшов. Их Софья узнала бы из тысячи. Они бежали к ней, маневрируя на узких тропках, чтобы не упасть вниз с крутой горы. Сахаров добрался до неё первым, он быстро сел рядом и протянул фляжку с водой. — Замёрзла? — спросил он, пока Софья делала жадные глотки. Она не пила почти сутки. — Не особо, Ваня, не особо, — пробормотала старший лейтенант, когда оторвалась от фляжки. Она провела рукой по лбу и рукавом вытерла пот. Софья повернулась и окинула взглядом ущелье. Шум стихал, победа советских войск в этой операции была обеспечена. Чувство успешно завершённого дела охватило Софью, и она довольно улыбнулась, но улыбка вышла какой-то измученной. Зашипела рация. Меньшов поднял её и протянул Софье. — Майор Добролюбов, вызываю Балалайку, приём! Как слышно? — Слышно ясно и чётко, товарищ майор! — ответила Софья, зажимая кнопку. Она знала, что сейчас её будут хвалить. От этого на сердце становились тепло, хотя Софья никогда не призналась бы вслух, что ей приятно слышать слова одобрения. Добролюбов действительно соответствовал своей фамилии. Добрый старый вояка. Мальчишкой, в сороковых, он бегал на фронт, помогал партизанам. После Победы получил военное образование. Ко всем своим подопечным относился хорошо, иногда мог начать читать морали и воспитывать, но на него никто не обижался. Всё это было как-то по-отечески. — Софья, ну ты даёшь! Ай да молодец, наша звезда! Тебе на олимпиаду надо, а не этих придурков в горах отстреливать, — сказал Добролюбов. Софья представила, как он сейчас искренне улыбается. Наверное, на радостях уже успел выпить сто грамм. — Олимпиада подождёт. Я сейчас здесь нужнее, — ответила она и усмехнулась. После небольшой паузы из рации снова послышался голос майора: — Поедешь ты у меня на олимпиаду, когда-нибудь обязательно поедешь! Медаль золотую привезёшь, слышишь, Ириновская, будешь нас стариков радовать. Олимпиада. Её дядя тоже всё время твердил про олимпиаду, а маленькая Соня тогда верила, что для неё возможно такое будущее.

1991 год. Москва.

В зале квартиры Румянцевых сегодня было шумно, собралось много гостей. Из проигрывателя доносилась «Смуглянка». Всеобщими усилиями накрыли стол. Хозяйка даже достала хрустальный сервиз из серванта, который обычно вынимался только в очень важные дни. Тщательно натёртые бокалы блестели. Сегодня было седьмое ноября, но для людей, встретившихся здесь, празднование Октябрьской революции уже не имело большого значения. Дата послужила лишь поводом, чтобы собраться всем вместе. Софья сидела за столом рядом с Борисом. Здесь присутствовали многие из их друзей: Ходоровский, Сахаров, Меньшов, но тот сейчас отошёл покурить. Другие ребята, которых позвал Егор Румянцев. Он тоже был капитаном, как и Софья, но его списали по здоровью. Теперь Румянцев работал на заводе и был крайне недоволен таким положением дел. Ребята шутили, вспоминали прошлое. Егор достал аккордеон и решил сыграть сам, проигрыватель временно выключили. — Лена, сядь уже с нами, перестань бегать туда-сюда. Отдохни. На столе всего хватает, — тихо сказала Софья, когда жена Румянцева принесла из кухни пироги. Лена медленно опустилась рядом с ней на свободный стул и сцепила руки в замочек. Она чувствовала себя неловко в компании друзей мужа, словно она лишняя здесь. — Я пойду, проверю запеканку в духовке, — сорвалась Лена, но Софья положила руку ей на плечо и усадила обратно. — Что ты всё прячешься на этой кухне? Ты не должна нас всех обслуживать. Сиди, ешь, — сказала она голосом, в котором слышались командирские нотки. — Да неловко мне как-то... — пробормотала Румянцева, опустив взгляд. Она всегда робела в присутствии Ириновской. Софья сидела прямо, не суетилась, не волновалась. Спорила с мужчинами на равных, если была не согласна, не молчала. Она была совсем не похожа на тех женщин, с которыми дружила Лена. Софья повернулась к Борису и заговорила с ним о каких-то воспоминаниях со времён службы. Он ловил каждое её слово, кивал, изредка сам что-то добавлял. Синие глаза Бориса смотрели на Софью с теплотой. Он даже не замечал, что не перестаёт улыбаться, когда слушает её. Софья сегодня хоть немного развеялась, выглядела не такой подавленной, даже несколько раз тихо смеялась над чужими шутками. Борис заботливо подложил Софье ещё кусочек мяса, когда её тарелка опустела. Ему так хотелось удержать улыбку на её лице навсегда.

***

Вера играла во дворе с Мишей, сыном Румянцевых. Мальчик был её ровесником. Они очень хорошо ладили, Миша тоже был тихим ребёнком, и обычно он поддерживал все идеи Веры. Он в шутку иногда называл её капитаном, когда услышал, как к маме Веры так обращаются некоторые мужчины. Детям стало скучно сидеть за столом. Немногочисленные конфеты ими уже были съедены, поэтому они сбежали сюда, на площадку, а взрослые следили за ними из окна. Мальчик и девочка сидели на краю старой песочницы, в которой уже не осталось никакого песка. Кто-то летом забыл здесь пластиковую формочку для куличиков, и она теперь сиротливо лежала в углу, покрытая снегом. Вера тыкала в замёрзшую землю палочкой, царапала её, она пыталась нарисовать котика. В последнее время ей очень хотелось, чтобы у них дома появилась настоящая кошка, но мама всё не соглашалась. — Миша, а давай залезем на гаражи? Помнишь, как в прошлый раз те мальчишки лазили? — предложила девочка, она подняла голову и посмотрела вверх, но увидела лишь серую стену хрущёвки. — Может быть, если мы залезем на гараж, то увидим что-то красивое, а не этот двор... Миша удивлённо приоткрыл глаза — идея Веры ему понравилась. Она всегда предлагала нечто необычное. Грязный двор с разломанными скамейками и бутылками около мусорки порядком надоел ему. Он каждый день наблюдал эту картину из окна. — Вер, почему ты не можешь каждый день приходить играть со мной? — спросил Миша. — Потому что мы живём далеко. Чтобы сюда приехать, нам понадобилась Борина машина, — ответила Вера. Она вскочила на ноги и покрутилась на месте. Девочка подбежала к покрышке, из которой летом делали клумбу. Запрыгнула на неё, а потом начала ходить по кругу. Вера представляла, что сейчас она гимнастка в цирке, которая показывает очень сложный трюк. —А почему у вас нет машины? У моего папы машина тоже есть, — задал ещё один вопрос Миша, он тоже встал и подошёл к девочке. — Не знаю, — пожала плечами Вера, — наверное, нам с мамой она не нужна. Мы везде можем дойти сами. Вот однажды возьмём... — она пошатнулась, потеряв баланс, но Миша обхватил её руками и помог удержать равновесие, — возьмём и уйдём к морю, — закончила она. — Море далеко, и в нём можно утонуть, — заявил Миша со всей серьёзностью. Вера спрыгнула с покрышки и взяла друга за руку. — А мы не утонем. Мама плавать умеет, она мне рассказывала. Ты, вообще, знаешь, сколько всего она умеет? О, моя мама очень крутая, — ответила девочка и тихонько рассмеялась. Её щёчки украшал тёплый румянец, глаза блестели, выглядела она так счастливо, что Мише тоже стало радостно. — Побежали на гаражи! — крикнул он и потянул её за руку. Детские сапожки быстро застучали по заледеневшему асфальту. Вера и Миша смеялись, когда бежали к своей цели, предвкушая последующее веселье. Они оба большую часть времени проводили в одиночестве, сидя в квартире, поэтому такие редкие совместные игры научились ценить особенно сильно.

***

Застолье продолжалось. Песни уже не пели, аккордеон отдыхал в углу дивана. Перекинулись в карты несколько раз, Софья вышла победителем, хотя кто-то подшучивал, что Борис ей поддавался. Потом ребята достали рюмки, начали разливать водку. — Софья Павловна, вам налить? — спросил один из мужчин, открывая бутылку. Софья отвлеклась от своего разговора с Ходоровским, приподняла бровь и посмотрела на прозрачную жидкость в бутылке. Алкоголь не брал её, ей никогда не удавалось напиться до беспамятства. Однако, с появлением в её жизни Веры, Софья сократила употребление спиртных напитков раза в два. — Только рюмку, — кивнула она и снова повернулась к Ходоровскому. Подвыпивший Румянцев начал говорить о политике, спорить с друзьями о насущных вопросах и громко смеяться. Софья заметила, как Лена покраснела и опустила голову. Она не любила, когда муж начинал шуметь при гостях. — Софья, вот как эти бизнесмены крутятся, а? Может и нам тоже в бизнес податься? Достал меня этот завод, — сказал Румянцев шутливым тоном. — Бизнесмены, — повторила Софья, — какое необычное слово для этой страны. Ты думаешь, там всё так легко? Будь это так, мы бы тут не сидели. Они тоже платят свою цену. Егор ещё немного поиронизировал про спекулянтов, а потом тема разговора опять вернулась к старым воспоминаниям. Спокойствие было разрушено быстрым стуком в дверь. Елена пошла открывать. Софья чуть перегнулась через спинку стула, чтобы лучше видеть происходящее в коридоре. Она вдруг поняла, что давно не видела в окне свою дочку. На пороге стояла соседская девочка. Она размахивала руками и довольно громко кричала. — Тётя Лена! Там ваш Миша с его подругой на гараже застряли. Старшие ребята над ними смеются и мешают слезть.

***

Вера и Миша сидели на холодной металлической крыше ржавого гаража. Стены его уже не первый год украшали надписи и рисунки. Внизу, рядом с ящиками, по которым они забрались, валялась куча всякого хлама. Дети смотрели на небо, которое теперь казалось немного ближе. Вера придумала считать облака — занятие оказалось весёлым. Миша смеялся, рассказывал девочке про машинку, которую ему, возможно, подарят на день рождения, и они обязательно будут играть в неё вместе. Вера заметила несколько мальчишек внизу. Четверо ребят постарше. Они смотрели вверх и смеялись, тыкали пальцем в их сторону. Миша тоже обратил внимание на мальчишек, он подошёл к краю крыши и спросил: — Чего вам надо? — Это наша крыша, вам сюда нельзя, — заявил один паренёк. Вероятно, он был лидером этой маленькой компании. — С чего бы это? Мы гуляем где хотим! — ответил Миша, храбрясь. Он явно хотел произвести впечатление на Веру. Папа учил его, что девочек нужно защищать. Паренёк ответом остался недоволен. Он что-то шепнул своим друзьям, после чего те рванули к гаражу. Миша сообразил, что сейчас они с Верой в опасности, поэтому успел столкнуть ящики вниз, до того как мальчишки добрались до гаража. Теперь на крышу было не подняться. — Ну держись, сопляк, сейчас вам не поздоровится! — прикрикнул главарь. Он наклонился, поднял с земли тяжёлый комок застывшей глины и запустил его прямо в Мишку. Миша успел отшатнуться, но его ушанка слетела с головы и упала вниз. Шапка прокатилась по земле и прижалась к горке снега у старого тополя. Темно-русые волосы теперь трепал холодный ноябрьский ветер. Мальчик сжал кулаки от несправедливости. Он начал обводить крышу глазами, ища какое-нибудь оружие. Кирпичи. В углу лежали старые кирпичи. Довольно тяжёлые. Опасная, страшная мысль пришла ему на ум. Миша протянул руку, хотел уже взять один из них, бросить в обидчика, но почувствовал, как руки Веры сомкнулись на его талии и оттащили назад. — Не вздумай, — говорила она, оттягивая его подальше от кирпичей. — Вера, он в нас кидал. Мог в тебя попасть, мне чуть в голову не угодил! — запыхтел Миша, пытаясь вырваться. — А ты хочешь быть как они? — тихо спросила Вера. Миша остановился. Он обернулся и посмотрел на девочку. На глазах Веры блестели слёзы, она тоже боялась, тоже ненавидела эту несправедливость, но не собиралась уподобляться своим обидчикам. Что-то в её взгляде заставило его постыдиться своих мыслей. Мальчик выдохнул и покачал головой. — Не хочу... Вера обняла его, и Миша, не думая, положил руки ей на плечи. Внизу смеялись мальчишки, кричали оскорбления. Но дети не слышали их слов, они оба сейчас чувствовали нечто более важное. Ощущение правильного выбора. Миша и Вера стояли, прижавшись друг к другу, пока из окна на четвёртом этаже не послышался строгий голос Румянцева: — Отстали от них немедленно, хулиганьё! Я вашим родителям расскажу, что вы над маленькими издеваетесь, они вас быстро выпорят! Рядом с отцом Миши в окне виднелась фигура Софьи. Она переживала, чтобы Вера не упала с гаража. «Маленькая, зачем туда полезла. Стой теперь спокойно», — думала Софья, наблюдая за дочкой. Мальчишки, почуяв проблемы, переглянулись, а потом быстро скрылись за углом дома. Румянцева они знали и побаивались. Во дворе снова стало тихо. Где-то вдалеке шумели машины. Спокойствие вернулось. Только тогда Миша разомкнул объятия и отпустил подругу. — Мы не можем слезть вниз, дядя Егор, — крикнула Вера. Она задрала голову и теперь Софья видела её лицо, которое украшали едва заметные следы слезинок. Но Вера казалась абсолютно спокойной, даже не испуганной. Софья видела, что дочка улыбается. — Я пойду сниму их, — сказал Борис, хлопнув Егора по плечу и кивнув Софье. Он не хотел, чтобы она лишний раз переживала, ведь сегодня Соня была в хорошем настроении, а сейчас её взгляд вновь становился мрачным и уставшим. Любая проблема, связанная с Верой, сразу же заставляла Софью сильно нервничать. Борис вышел на улицу. Он обошёл замёрзшую лужу у крыльца и направился к детям. Он уже заметил, что Вера, увидев его, начала махать рукой и что-то говорить Мише. — Ну, десантники маленькие, сейчас будем десантироваться на землю, — сказал Борис. Он снял сначала Мишу, который стоял ближе к краю. Поставил мальчика на чистый клочок тротуара, потрепал его по волосам. Миша сразу же пошёл к своей ушанке, подобрал её, отряхнул и натянул на голову. Вера, оказавшись на руках у Бориса, улыбнулась. Рядом с ним девочка всегда чувствовала себя в безопасности. Ни что не могло навредить ей, когда мама или Боря рядом. — Хорошо, что ты снял нас оттуда, Боренька, а то нам пришлось бы жить на крыше. Мы с Мишей были бы, как Карлсон, — сказала Вера почти шёпотом. Она опустила голову, посмотрела вниз на Мишу, а потом заговорила громче: — Мы были очень храбрыми, Боря! Очень умными. — Я заметил, — ответил Борис, поставив девочку на ноги. — Дядя Боря, вы в детстве лазили по гаражам? — спросил Миша. Борис замолчал, вспоминая своё детство в Рязани. Большинство одноклассников над ним смеялись, говорили, что похож на девочку. Видели бы они его сейчас! Но были и хорошие ребята, те, с кем маленький Боря бегал по садам. Они вместе взбирались на дикие яблони, набирали полные карманы ранеток, а потом ели их весь день, запивая водой из колодцев. Так много лет прошло... Всё переменилось. — Мы лазили по деревьям. Во дворе у одного моего друга был большой клён, мы на нём домик делали, — сказал он, а потом наклонился и поправил шапку у Миши на голове. — Домик на дереве! Здорово... — прошептала Вера, всплеснув руками. — Да, это было очень весело. Мы играли в тимуровцев в нашем импровизированном штабе, — ответил Борис. На его лице появилась ностальгическая улыбка. Он погладил Веру по голове, смахнул с её лба светлый локон, который выбился из-под шапки и загораживал обзор. Борис подумал: у этих ребятишек нет шанса на такое простое, яркое детство, какое было у него и его друзей. Вере и Мише придётся рано повзрослеть.

26 декабря, 1991 год.

«Здравствуйте, в эфире «Вести». СССР больше нет. Республики бывшей державы, за исключением Грузии и стран Балтии, их одиннадцать, учредили Содружество независимых государств...». Речь ведущего оборвалась, так как Софья выключила телевизор. Она медленно закрыла глаза и сжала пальцами переносицу, опустилась на табуретку и потянулась к пачке сигарет. Софья не была дурой, она прекрасно понимала, куда катилась страна последние два года, но до конца не верила, что это случится. Значит, теперь уж точно всё. Советского союза больше нет. Софья любила СССР. Она была советским ребёнком, пионеркой, которая когда-то так гордилась своим галстуком, и бережно отглаживала его утюгом. Юная Соня, воспитанная на дедушкиных рассказах о Великой Отечественной войне, всей душой желала сделать что-нибудь особенное для своей Родины. Экстерном окончила училище, рвалась в Афганистан, чтобы послужить великой идее. Разочарование пришло позже, но любовь к стране не прошла. Она всё ещё теплилась где-то глубоко под слоями усталости и несправедливых обвинений. Страны, за которую они воевали, больше нет на карте. Над Кремлём уже не поднимется красное знамя. «Теперь мы живём в России», — пронеслось в голове у Софьи.

***

Вера этим утром постоянно отвлекалась от завтрака. Она мешала ложкой постный суп, который ей совсем не нравился, и всё прислушивалась к маминому разговору с Борисом по телефону. Она говорила таким уставшим и тяжёлым тоном, от него у Веры начинало болеть сердце. — Боря, нашей Родины больше нет, — сказала Софья. Девочка уставилась в тарелку. В центре плавали кусочки картошки, собравшись кучкой. Она ударила ложкой о воду, и кусочки рассыпались вдоль бортов тарелки. Кучка распалась. Софья вернулась на кухню. Она села рядом с дочкой, посмотрела на нетронутый суп и спросила: — Почему не ешь? — Невкусно, — со вздохом пробормотала Вера. Конечно, невкусно. Она сама прекрасно знала, что это не еда. В детстве Софья любила, когда её бабушка готовила котлетки, пирожки, блины, наваристый борщ со сметаной. Её дочка вынуждена довольствоваться жалкой пародией на нормальную пищу. — Надо поесть, Вера, у тебя и так организм очень слабый. Хочешь опять болеть две недели? — сказала она, и взяла ложку в руку, поднесла ко рту Веры. Девочка замотала головой, зажмурилась и наклонилась назад. — Не буду! — запротестовала она, — Сделай лучше яичницу. «Опять яичница», — подумала Софья, — «а чем мне её кормить, когда яйца закончатся?». Она прекратила попытки заставить Веру съесть несчастный суп, встала из-за стола и пошла к холодильнику. О себе Софья почти не думала, а ведь сегодня утром ела только хлеб с чаем. Она сильная, она всё стерпит. Даже если бы появился кусок чего-нибудь сытного, Софья, не задумываясь, отдала бы его Вере. Пока она стояла у плиты и смотрела, как масло шипит на сковородке, в голову пришло одно воспоминание...

***

Был 1988 год. Февраль тогда выдался невероятно холодным. Морозы били по столице так сильно, словно Москва и Новосибирск поменялись местами. Отопление в квартире было бесполезным, батареи практически не грели. Софья постелила на матрас свою шинель, обложила подушками металлические спинки кровати. Так она создала для Веры небольшой уютный уголок, где десятимесячная малышка могла играть в тепле. Девочка уже была очень активной, она ползала и всё изучала, трогала. За ней нужен был глаз да глаз. Сейчас Вера с очень умным видом изучала старую деревянную шкатулку. Малышка водила пальчиками по вырезанным узорам, её голубые глаза были полны живого любопытства. Софья сидела рядом, держала в руках томик Ахматовой и пыталась читать. Однако строчки расплывались перед глазами, она перечитывала слово несколько раз, но всё равно не могла вникнуть в смысл. Уставший разум сейчас был занят совершенно другими проблемами, и любимая поэзия не шла на пользу. Софья думала о своей маме, которая очень любила этот томик. На страницах даже остались отметки, сделанные её рукой много лет назад. Такой тонкий, изящный почерк. Софья всегда с восхищением смотрела на свою мать, сейчас ей хотелось, чтобы Вера так же смотрела на неё. Малышка сама захлопнула шкатулку и удивлённо моргнула. Действие вызывало у Веры огромный восторг. Она вскрикнула и прижала шкатулку к себе. Софья заметила её радость и сама невольно улыбнулась. Она взяла дочку на руки, посадила к себе на колени и поцеловала в щеку. — Молодец, моя зайка, — сказала Софья. Вера от похвалы начала радоваться ещё сильнее. Она вытянула ручки вперёд и вдруг совершенно чётко и ясно сказала: — Мама! Улыбка сошла с губ Софьи, она приоткрыла рот, не веря своим ушам. Шрам на лице кольнул. Брови чуть приподнялись. Софья не дышала несколько секунд, замерла, как в засаде. Её девочка сказала первое слово... Вера, увидев, какой эффект произвела, повторила «мама» ещё раз. Она выглядела абсолютно счастливой, когда называла мамой эту израненную, сломленную войной женщину. Девочка не видела шрамов, тьмы, грехов. Она видела только маму. Софья прижала маленькое тельце к себе, чувствуя, как Вера привычно уткнулась носом в её грудь. Она начала гладить девочку по спинке и несколько раз поцеловала её в макушку. — Мама... Да, Вера, я твоя мама. Я тебя никому в обиду не дам, маленькая моя доченька, — шептала Софья.

***

После завтрака Вера попросила пойти гулять. Они вышли на улицу и, миновав несколько дворов, оказались в парке. Здесь было тихо, почти безлюдно. Софья остановилась у дерева, закурила, голова болела. Она наблюдала, как дочка бегала по заснеженной тропинке и пыталась слепить что-то похожее на снеговика. Впрочем, Вера тоже не выглядела сегодня радостной, мамино настроение передавалось ей. Она немного поиграла в снегу, а потом села на старую карусель. Металлический каркас, за который девочка взялась руками, неприятно обжёг кожу холодом. — Мамочка, давай покатаемся, — позвала она. Софья выкинула сигарету в снег, подошла к карусели и села напротив Веры. Она откинулась на спинку, опустила одну ногу вниз и резко толкнулась от земли. Карусель закрутилась. Деревья, скамейки, дома, машины — все они сейчас смазались в пёстрый узор. Чётко на их фоне выделялась лишь фигурка Веры, её бледное личико с покрасневшими от холода щеками, большие глаза, которые изучали мать и пытались понять, почему та сегодня такая мрачная. Вера смотрела на Софью, видела, как она устало склонила голову набок, а правой рукой крутила пачку сигарет. Чёлка металась от ветра, открывая высокий лоб, на котором была темная широкая полоса ожога, уходящая за линию роста волос. «Мама сегодня такая грустная... Она сказала, что у неё больше нет Родины. У меня тоже нет, получается», — думала Вера. Она поёрзала, ведь сиденье было холодным. Девочка чувствовала, что её начинает тошнить, а Софья лишь сильнее раскручивала карусель. Она уже не обращала внимания на реальность, глаза смотрели на Веру, но не видели её, а нога по инерции всё отталкивалась и отталкивалась, разгоняя карусель. «Как так? Почему всё это происходит?» — думала Софья. Она не понимала, почему её товарищи положили свои жизни за красное знамя с серпом и молотом, за страну, которой больше не было. Те идеи, внушаемые годами, в одночасье перестали иметь значение. Она снова толкнулась ногой. Всплыли воспоминания: молоденькая связистка, которую убило взрывом, и ребята в куче обломков смогли найти только её тонкую руку, майор Добролюбов, снимающий фуражку перед десятью гробами, хирург Юра Колесников, проводящий операцию армейским ножом Бориса, потому что рядом не было инструментов. Они видели ад. Ради чего? — Мама, останови, мне плохо, — попросила Вера, но Софья не слышала её. Она смотрела сквозь дочку, перед её глазами была не маленькая девочка, а горные хребты, залитые кровью. Софья дышала прерывисто, её лицо побледнело, челюсти сжались. — Мама, мне плохо, — жалобно прошептала Вера. Она чувствовала, что тошнота усиливается, а голова ужасно кружится. В голове Софьи звучали отрывки присяги: «до последнего дыхания быть преданным своему Народу, своей Советской Родине и Советскому Правительству». Теперь эти слова не имели смысла. Она зашевелила губами, повторяя их, шепча, как молитву. — Мама! Софья медленно выдохнула. Крик дочки выдернул её из диссоциации. Она вдруг поняла, что очень сильно раскрутила их, и Вера на грани слёз. Нога немедленно упёрлась в снег. Карусель со скрипом остановилась. Софья опустила взгляд на дочку. Такая маленькая, измученная, уставшая. Софья встала, взяла девочку на руки. Вера тяжело дышала, её укачало. Она обессиленно положила голову маме на плечо. — Прости меня, моя зайка, прости... Я не в себе была, — пробормотала Софья. Она поправила шапочку на голове дочки, погладила её волосы, поудобнее обхватила руками. — Пить хочу, — тихо сказала Вера. Софья кивнула. — Пить, конечно. Сейчас быстро домой придём и попьём, звёздочка.

***

Ночь была неуютной, тишина в комнате казалась давящей и неприятной. За окнами сегодня даже не кричали редкие пьяные прохожие и не шумели машины. Софья сидела в гостиной в полной темноте. Она опустила голову на руки, локтями упёршись в колени, её плечи едва заметно дрожали. Софья не плакала. Она думала о своём отце. Если бы всё сложилось иначе... Если бы он не оставил их с мамой одних, а увёз с собой. Тогда не было бы войны, армии, стрельбы. У маленькой Сони имелся бы шанс на мирное будущее, а её мать поправилась бы, будь папа рядом. Софья обхватила себя руками и закрыла глаза. «Плохо», — единственное слово, которое сейчас пришло ей в голову, — «как всё плохо». Вера проснулась и поняла, что она одна в кровати. Та половина, на которой спала мама, была пуста. Девочка запаниковала. Сердце забилось быстрее. Она сжала ноги под одеялом. В комнате было темно, казалось, что из шкафа сейчас кто-нибудь вылезет и набросится на неё. Вера медленно села в кровати. — Мамочка... мамочка, ты где? — позвала она. Мама услышала её сразу. Через минуту Софья уже была на пороге спальни. Она вернулась в кровать, легла на спину, и Вера сразу же устроилась у неё под боком. Девочке стало спокойнее, ведь мама отгородила её от враждебного мира тёмной комнаты. Зловещие тени теперь не могли до неё добраться. — Ты грустишь, потому что у нас нет Родины? — шёпотом спросила Вера. Она поудобнее придвинулась к маме. Софья почувствовала, как холодные ноги девочки прижимаются к её ногам, и невольно вздрогнула. Она обняла Веру одной рукой, поправила одеяло, укрыв её по самую шею, а потом тихо сказала: — Верочка, у нас есть Родина. Просто сменилась система, идея, название сменилось. Но Родина осталась. Она помолчала, думая, как лучше донести до четырёхлетнего ребёнка свою мысль, а потом заговорила: — Родина — это наши леса, поля, города. Это люди, которыми мы восхищаемся, — Софья сделала паузу, — а ещё наши товарищи, наши родные — всё это наша Родина. Она состоит из каждой такой маленькой частички. Из языка, на котором мы говорим, из колыбельных, которые я тебе пою, из твоих глазок, которые так похожи на ясное небо над Москвой в летний денёк. Софья провела рукой по своим волосам, откинула с плеча густую прядь. — Знаешь, Вер, когда в Афганистане песок засыпал глаза, я так желала увидеть родные берёзы. Думала, приеду домой, уйду за город, на опушку какого-нибудь лесочка, и буду сидеть там долго-долго... — Ты не сходила на опушку? — спросила Вера, когда мама замолчала. — Не сходила, потому что у меня было полно забот с маленькой тобой, — ответила Софья, — но эти заботы имели бо́льшую ценность. Ведь ты тоже часть моей Родины и моей жизни. Самая прекрасная её часть.