4. Решение.

1992 год. Москва.

Город теперь дышал иначе. С начала года цены «отпустили», и они взлетели до небес. На рынках стало появляться всё больше торгашей, но и у них стоимость была заоблачной. Исчез привычный порядок. В новой России жить оказалось непросто. У Софьи были небольшие сбережения, которые остались ей ещё от дяди. Совсем маленькая сумма, но она надеялась, что в тяжёлое время сможет на неё купить дочке лекарства или еду. Теперь и эти деньги ничего не стоили. В голове постоянно крутились слова участкового врача: «Девочка у вас болезненная, ей нужно молоко, масло, мясо. Фруктов побольше, овощей там». Ох, она была бы счастлива каждый день кормить Веру разной полезной едой, но всё упиралось в проклятые деньги, которых вечно не хватало. Софья ненавидела себя за эту бедность, за то, что не могла дать ребёнку минимальное для нормальной жизни.

***

Лампочка в маленькой ванной комнате горела ярко. Жёлтый свет окрашивал старенький кафель на стенках, который сейчас покрывал конденсат. В некоторых местах плитки отпали, открывая серую бетонную стену. В помещении было тепло, пар от горячей воды нагревал воздух. Софья сидела в ванне и наблюдала, как по шлангу душа медленно стекают капли и падают в воду. В таком уединении, без привычного смеха и разговоров ребёнка, она вспоминала самые тёмные моменты своего прошлого. Рука вынырнула из воды и прошлась по шрамам на талии. Кожа была словно мёртвая, но всё же иногда болела. Софья с силой провела по одному шраму ногтями, будто бы она могла содрать эту кожу, а под ней будет здоровая и гладкая. Вода продолжала капать с душа. Кап, кап, кап... «Совсем как в том месте», — подумала Софья, вспоминая холодную камеру, в которой её держали моджахеды. Там с потолка в углу тоже капала вода, и было слышно только эти капли и оглушающий звук крика. Бесконечные удары, от которых было невозможно укрыться... Софья подняла голову, посмотрела на свет. На секунду лампочка показалась похожей на солнце. Когда снаряд снёс крышу, она тоже лежала, глядя вверх. Солнце было тогда такое яркое, а небо чистое, без единого облачка. Сил пошевелиться не оставалось. Софья просто смотрела. Ей казалось, что это её последние минуты, и где-то высоко она видит очертания фигур погибших солдат, поднимается к ним. Реальность вернулась адской болью в рёбрах, когда товарищи несли её к вертолёту. Тогда Софья поняла, что на этот раз смерть отказалась забирать её. Вода стала холодной. Софья уже не помнила, сколько времени она провела в ванной, а капли всё продолжали стекать и падать, пуская круги на гладкой водяной поверхности.

***

Дети катались на санках, ледянках и кусках фанеры со снежной горки. Смех и радостные визги наполнили всю округу, у проходящих мимо людей на лицах появлялись улыбки. Мир менялся, но в нём оставалось место для чистой детской радости, которая ярко скрашивала пасмурную субботу. Санки летели быстро, Вера кричала и смеялась. На её пальтишко налип снег, шапка съехала набок, но девочка не замечала этих неудобств. Она свалилась в сугроб, когда санки затормозили, и начала быстро двигать руками, вырисовывая подобие крыльев под собой. Набаловавшись, Вера повернула голову, посмотрела на рядом сидящего ребёнка. К нему подошёл его отец и поднял на руки. «Спасибо, папа!» — до неё донёсся радостный голосок. Папа. Она огляделась и вдруг поняла, что здесь довольно много мужчин, которые проводят время вместе со своими детьми. Вера встала, взяла санки за верёвочку и поплелась на вершину склона. Она сейчас сильно захотела, чтобы у неё тоже был папа. Мама очень хорошая, Вера её любит, но это не папа. Девочке почему-то стало обидно, в носу начинало щипать, она подняла голову вверх, не давая слезам подобраться. «Где мой папа? Почему он не с нами? Мама не хочет говорить про него... Он плохой?» — Вера начала задавать себе вопросы. Однажды она спросила у мамы, почему у Миши есть папа, а у неё нет. Софья тогда сказала, что все семьи разные. Вера добралась до вершины. Здесь её ждали мама и Борис. Софья стояла в стороне, она наслаждалась красотой зимнего соснового бора. Борис наклонился к Вере и отряхнул пальто от снега. Он поправил шапочку, застегнул пуговицы под подбородком девочки, чтобы ей не продуло ушки. — Ещё разок хочешь съехать, Верочка? — спросил он. Борис заметил, что Вера погрустнела. Спускалась она весёлой, а поднялась мрачной, всё отводила взгляд и не смеялась. Девочка смотрела вниз, на свои ботиночки, которые уже припорошило снегом. Она подняла голову и тихо, чтобы мама не услышала, сказала: — Я пойду, скачусь ещё раз, папа... Последнее слово звучало почти шёпотом, но Борис его, конечно, расслышал. Пока Вера спускалась вниз, он смотрел на её фигурку не моргая. Она назвала его папой. Раньше такого не случалось. Он повернулся к Софье, та, казалось, не услышала этих слов. Она смотрела на припорошенные снегом деревья, такая прекрасная и недосягаемая. В голове у Бориса метались мысли: «Это могла бы быть твоя дочка. И Софья могла бы быть твоей, если бы ты был решительнее. Ты упустил своё, ещё там, в Афганистане. Дурак, она ведь всегда нравилась тебе, как ты мог отдать её тому недостойному офицеру? Фёдор ведь никогда не любил её так сильно, как любил ты».

1984 год. Афганистан.

Гарнизон под Кабулом.

Жара стояла невыносимая. Солнце сейчас находилось в зените и пекло так сильно, что повара в шутку предлагали пожарить блины на камнях. Все старались спастись где-нибудь в тени. Сегодня новобранцев даже не выгнали на дневную пробежку. Под крышей одного из ангаров, на ящике, расположилась товарищ Ириновская. Здесь было немного прохладнее, чем на улице. Она бережно протирала оптику своей винтовки и что-то напевала себе под нос. Настроение было хорошим, так как в последнее время её ребята совершали большие успехи. Потерь практически не было. В части царило умиротворение. Софья закончила с оптикой, отложила СВД, наклонилась назад и случайно стукнулась головой о железную балку. Удар оказался несильным, но его было достаточно, чтобы пластиковый «крабик», державший её волосы, раскололся. Софья покачала головой, глядя на поломанную заколку. Она уже несколько лет стригла свои волосы по плечи, но в жару их всё равно приходилось собирать. Ириновская наклонилась, подняла обломки «крабика», но тут её внимание привлёк шум у входа в ангар. Она быстро пригладила волосы, чтобы не выглядеть совсем растрёпанной, взяла винтовку и вышла из помещения. На улице стоял один сержант, которого в последние недели Софье доводилось видеть слишком часто и не всегда по своему желанию. Каждый день он попадался ей на глаза. Бестужев Борис Иванович, он месяц назад окончил училище и сразу попал в Афганистан. Сержант курил, стоя у стены, но, заметив её, быстро затоптал сигарету и выпрямился. — Сержант Бестужев, что ты здесь делаешь? — спросила Софья, приподняв бровь. Борис смутился, опустил взгляд, словно его поймали за преступлением, а потом ответил: — За вами приглядываю, товарищ старший лейтенант. Софья выдохнула. Она поправила оружейный ремень винтовки у себя на плече и заговорила снова, но уже более строгим тоном: — Я что, по-твоему, в охране нуждаюсь? — Но майор Добролюбов приказал, чтобы я всегда рядом с вами был... Ну, для помощи. — Приказ был на время операции, — бросила Софья и пошла в сторону казармы. Вот ведь Добролюбов удосужил, приставил к ней этого сержанта, а он теперь не отвяжется. Краем глаза Ириновская уже видела, что Борис пошёл за ней, и обречённо опустила голову. Софью уважали почти все солдаты в её части. Она была отличным командиром, первоклассным стрелком. Ребятам хотелось поговорить с ней, научиться у неё чему-нибудь, спросить совета. Но Борис превзошёл их всех. Он смотрел на Софью самыми преданными глазами, стремился первым выполнить приказ, а ещё всегда хотел быть рядом, чтобы защитить. Ириновская не знала, как относиться к такому восхищению. Иногда ей казалось, что она не лучший пример для подражания.

***

Они вошли в казарму. Обычно в комнатах были слышны шаги, иногда песни или громкий смех. Но сейчас до слуха Софьи доходил лишь скрип половиц. Даже криков старшины, постоянно ругавшего дежурных, не доносилось. Пройдя немного дальше, она заглянула в общую спальню и увидела, что несколько человек собрались у койки Евгения. Они тихо переговаривались. Ребята заметили Софью и позвали подойти ближе. Ириновская села на противоположную кровать. Она заметила, что лица её товарищей сегодня выглядят озадаченными, а Евгений был сам не свой. — Женя, что случилось? — спросила Софья. Она немного наклонилась вперёд, её голос стал не командирским, а тихим, сочувствующим. — Меня девушка не дождалась, Софья Павловна. А ведь полгода до дембеля оставалось! Обещала долго ждать, но нашла себе другого, — сказал Евгений, устало проведя рукой по лицу. Он кивнул в сторону тумбочки, на которой лежал почтовый конверт. Софья помнила, как он рассказывал про свою невесту, показывал её фотографии, писал письма. Горе казалось действительно огромным. Товарищи смотрели на Софью с надеждой, словно она могла поддержать Евгения, сказать правильные слова. Ириновская задумалась на несколько секунд, а потом заговорила: — Женя, хватит слёз. Да, обидно, больно, тяжело, но нужно жить дальше, — она замолчала, видя, что все ребята её внимательно слушают, и продолжила громче, — Мы все сейчас находимся на войне. Руки опустились, начали переживать, концентрация пропала, внимание рассеялось — стали лёгкой мишенью для врага. В комнате с полминуты царило молчание, а потом Софья закончила свою мысль: — У тебя ещё вся жизнь впереди, Женя. Кто знает, какие возможности будут у нас завтра или через несколько лет. Унывать нельзя, ни в коем случае нельзя, — её голос звучал уверенно. Евгений закрыл глаза. Он сейчас решался сказать нечто важное. Слова Софьи, поддержка ребят — всё это пробудило в нём одну мысль. «Только здесь я нужен», — подумал Женя. — Товарищ старший лейтенант, я тут подумал... Не хочу на гражданку, что мне там теперь делать? Я с нашими ребятами останусь. Здесь у меня есть цель и приказ. Всё ясно и понятно. До самого конца войны останусь, — внезапно сказал он. Софья отвела взгляд, она прерывисто выдохнула. Голова начала болеть, захотелось курить. — Ты подумай хорошо, а потом уже будешь такие решения принимать. Чем дольше вы все здесь находитесь, тем больше шанс получить пулю или лишиться рассудка... Она тогда не могла знать, что Женя останется. Он станет отличным снайпером под её руководством. Будет одним из тех людей, кто принесёт ей деньги или еду в тяжёлые времена после увольнения.

***

Софья жила в женском общежитии вместе с девушками из медперсонала и военкором. Небольшое одноэтажное здание, но довольно чистое. Среди женщин находились те, кому даже в таком месте хотелось поддерживать порядок. В комнате проживало по четыре человека. К Софье подселили одну очень незаурядную санитарку. Бойкая девчонка, несмотря на свой маленький рост и тонкий голос. Звали её Дина, она любила погадать на картах. Конечно, всё это делалось тайно, чтобы не получить нагоняй от старших офицеров, но среди девушек её предсказания пользовались большой популярностью. Будучи скептиком, Софья не воспринимала подобные вещи серьёзно. Однако Дина постоянно приставала к ней с предложением погадать. Она уже сделала расклады на судьбу каждой из своих соседок, кроме Ириновской. Теперь все сгорали от любопытства, что же предначертано холодной командирше. В один из вечеров, когда дела закончились, а жара и духота не давали быстро уснуть, к Софье подсела Дина со своими картами. На этот раз старший лейтенант согласилась. За окнами общежития стемнело. В комнате тоже царила приятная полутьма, лишь настольная лампа освещала угол у кровати Ириновской. Небо сегодня было звёздное. Софья разглядывала месяц, пока Дина тасовала колоду карт. Она повернулась к санитарке, когда та похлопала её по плечу. — Смотри... Интересная судьба тебя ждёт, Софья Павловна, — заговорила Дина. Она склонилась над картами, пальцами заправила свои тёмные волосы за ухо. Её голос взял загадочную интонацию, стал ниже и тише, Дина была профессионалом в умении нагонять мистическую атмосферу: — Ты сгоришь, но возродишься, как птица Феникс. Софья посмотрела на карты, а потом на соседку. Сама идея сидеть вот так и спрашивать свою судьбу у бумажек ей казалась глупой, но Дина была настойчива. «Пусть один раз погадает и отстанет уже наконец», — подумала Софья. — Будешь ты всегда с друзьями, на которых можно положиться, — Дина хитро прищурилась, начала растягивать слова, — А ещё вижу фигуру малую, но очень значимую. Этого человека тебе беречь надобно. Если не сбережёшь, то себя совсем потеряешь. Озлобишься, только войной жить станешь. Дина закончила своё предсказание и взглянула в глаза Софье, желая узнать реакцию невозмутимой офицерши. Софья хмыкнула, покачала головой и сказала: — Значит вот какое будущее ты мне придумала. «Как Феникс», хм... Интересно звучит. Время покажет, Дина, что там за «фигуры малые» будут. А теперь время уже позднее. У меня ещё дела с бумагами есть. — Софья Павловна, но я вам ещё на любовь погадать хотела! — запротестовала Дина, однако быстро замолчала и прижала карты к груди, когда увидела строгость в глазах Ириновской. — Отбой, — повторила Софья. Она встала и закурила, давая понять, что разговор окончен.

1992 год. Москва.

Вера почти спала, растянувшись на свежей простыне. Мама в этот раз постирала постельное бельё с каким-то другим мылом, и оно так приятно пахло свежестью. Девочка сжимала в руке одну голубую ленточку, а вторая была в её волосах. Бантик уже развязался, но всё ещё держался за золотые локоны. Ленты сегодня ей принёс Сахаров. Он увидел их в киоске и подумал, что это стало бы хорошим подарком для дочки капитана. Верочка была просто в восторге. Она по меньшей мере двадцать раз подбежала к зеркалу, чтобы полюбоваться на свою новую причёску. Сахаров услышал от неё столько слов искренней детской благодарности, сколько ему не говорили никогда. Пружины матраса прогнулись, Софья села на край кровати и запустила руки в волосы Веры. Она начала развязывать хлипкий узелок оставшейся ленточки, чтобы снять её. — Вера, тебе хочется называть Бориса «папой»? — спросила Софья. Девочка удивлённо хлопнула светлыми ресницами. «Мама всё знает и всё слышит», — подумала Вера. — Миша сказал, что я могу так называть Борю. Он ведь постоянно с нами. Пусть он будет моим папой, — честно ответила Вера. — Неправильно так называть его, дочка. Борис не твой отец. — А почему мой папа не живёт с нами? Софья отпустила ленточку и нахмурилась. Она собралась с мыслями. — Мы с твоим папой были слишком разными, Вера. Он не мог понять меня... Ты ещё маленькая. Мы вернёмся к этому разговору, когда ты подрастёшь. — У Миши есть папа, мама, сестра старшая. Бабушка есть, он у неё ночует иногда. А ещё у Миши хомячок есть, — прошептала Вера, прижав ленты к груди. — Мне не нужно так много, мне только папы и тебя хватило бы. Рука Софьи нежно легла на щёчку Веры. Она погладила её, затем наклонилась и поцеловала в лоб. «Меня одной ей недостаточно...», — молча осознала она. Софья помнила, какое значимое место в её детстве занимал отец, как больно было, когда он уехал. — Прости меня, что так сложилось, моя ласточка. Я буду стараться стать для тебя самой лучшей мамой, раз уж у нас нет папы, — тихо сказала Софья. Её рука на щеке дочки вздрагивала. Она сама от себя не ожидала, что, вместо резкого ответа на такие сложные вопросы или просто молчания, решит попросить прощения. Дочка меняла её, делала мягче. Вера отвернула голову к стенке и закрыла глаза. Ей было тяжело слышать такие слова, становилось обидно и даже стыдно, что она начала этот разговор и расстроила свою любимую маму. — Я хочу спать, — сказала она и повернулась на бок. Пальцы бессознательно сжимали ленточки сильнее. Когда дочка провалилась в сон, Софья вышла в гостиную. Она подошла к шкафу и отворила дверцу. Внизу стояла коробка, на крышке которой уже скопился слой пыли. Софья достала коробку и отнесла её на диван, открыла. Внутри лежали старые письма, фотоальбомы, награды, кокарды, её аттестат, диплом, даже несколько листов её собственных детских рисунков, которые бережно сохранил дедушка. Софья нашла небольшую бумажную папку, здесь она держала все ценные фотографии и письма из Афганистана. Рука сама взяла небольшой белый листок, сложенный пополам. Она развернула его и увидела пожелтевший квадратик бумаги и одну фотокарточку. Фотография смялась в уголках. На ней была запечатлена простая картина солдатского быта: Софья сидит у костра и что-то записывает в свой блокнот, рядом расположился Борис, он помешивает еду в котелке. Справа стоит Ходорковский и смотрит в бинокль на горы. Однако бо́‌льшую часть фото занимает он. Фёдор нарочно высунулся перед объективом. Он широко улыбается, придерживая пальцами козырёк фуражки. Эта улыбка иногда появлялась на губах Веры... Такая же яркая и безмятежная. Софья не умела так улыбаться. Она отложила фотографию и взяла бумажку. Маленькая записка, сделанная каллиграфическим почерком: «Дорогая, С.П. Сегодня на построение вы не пришли. Я пытался аккуратно осведомиться, почему вас не было, так как очень переживал, но ответа мне не дали. Надеюсь, вы пребываете в добром здравии. Мечтаю видеть вас на обеде в столовой. Вечером мой отряд уходит на двое суток в горы. Мне прежде хочется поговорить с вами. Ваши слова я буду вспоминать в трудную минуту. Ваш Ф.Светлов.» Софья напрягла пальцы, чтобы скомкать эту записку и потом сжечь, но она сдержалась. Не стала уничтожать единственную память. Шесть лет назад ей хотелось верить, что Фёдор её любовь. Настоящая любовь. Потом было горько и больно. Он кричал ей, что приказы священны, что ради великой цели, которую ставит Советское правительство, можно пожертвовать их жизнями. Однако они пожертвовали лишь своей любовью.

***

Наступил апрель. В этом году весенняя погода радовала с переменным успехом. Тёплые, солнечные деньки выпадали редко. Тротуары постоянно были в грязи. Небо за окнами казалось беспросветно серым. Вера была в спальне, она сильно заболела несколько дней назад. Температуру едва удалось сбить. Софья поила её молоком с содой, чтобы вылечить кашель. Девочка ненавидела этот метод. Она всегда начинала плакать, вырываться, закрывать рот, а потом измученная и уставшая делала несколько глотков из стакана и долго всхлипывала. Софье тогда казалось, что она не мать, а самый ужасный мучитель, раз доводит свою дочку до слёз. Возле кровати на стуле сидел Григорий. Он присматривал за девочкой по просьбе Софьи, пока она разговаривала с товарищами в соседней комнате. Вера смотрела на него, склонив голову на бок. — Дядя Гриша, а вы больше не болеете? Я помню, что вы болели осенью, а мы с мамой привозили вам варенье, — тихо спросила она хриплым голоском. Григорий взглянул на Веру с теплотой и жалостью. Ему было тяжело видеть, как такая маленькая и хрупкая жизнь уже страдает от болезней. — Я здоров, как медведь, Веруся. Ты давай тоже поправляйся скорее, — сказал он, с улыбкой на лице, стараясь подбодрить девочку. Вера услышала воркование где-то на улице. Она сделала усилие и села в кровати, повернувшись к окну. На внешнем подоконнике был один белый голубь. Он спасался в оконной нише от мелкого дождика. Когда девочка увидела его, её настроение стало немного лучше. Она смогла расправить плечи и показать рукой в сторону окна. — Дядя Гриша, смотрите, там голубь! Такой красивый! Беленький... — Действительно, голубь прилетел. Промок, наверное, — ответил Григорий, повернувшись к окну. — Я тоже хочу летать. Было бы здорово стать птичкой, — мечтательно пробормотала Вера. Гриша провёл пальцами по спинке стула и сказал: — Да... «Отчего люди не летают так, как птицы? — говорила Катерина». Кажется, так у Островского было. — Кто такая Катерина? — с любопытством спросила Вера. — Героиня одной пьесы, «Гроза» называется. Девушка мечтала о свободе. Хотела бросить всё и улететь, — в голосе Григория сквозила тоска, когда он говорил это. — А меня мама читать учит, дядя Гриша! Я уже по слогам хорошо умею. Потом и «Грозу» вашу прочитаю, — с некоторой гордостью поделилась Вера. — Вот дайте мне с полки любую книгу и я вам покажу, как я уже могу, — попросила она. Григорий усмехнулся в усы, удивлённый энтузиазмом девочки. Он протянул руку и взял с полки небольшую книжку в мягком переплёте. Сборник Лермонтова. Вера открыла первую страницу, на которой было напечатано «Бородино». Голова от простуды болела, и буквы плыли перед глазами. Но девочка сделала усилие над собой и сфокусировалась на строчке. Ей очень хотелось показать свои умения кому-нибудь ещё, кроме мамы и Бориса. — Ска-жи-ка, дя-дя, ведь не да-ром Мос-ква, спа-ленная по-жа-ром, — начала декламировать Вера. Долго читать она не смогла. Простуда не отпускала и девочке пришлось лечь обратно. — Очень хорошо, Верунчик, молодец! — похвалил её Григорий. Он укрыл девочку, подоткнул края одеяла, погладил по голове. Ладонью он ощущал жар её горячего лба. Болезнь возвращалась. Вера закрыла глаза. Она чувствовала, как пальцы холодеют, и начала сжимать их. Девочка очень сильно захотела, чтобы сейчас мама поцеловала её и прижала к себе. Рядом с мамой любая простуда отступала. — Дядя Гриша, когда мамочка закончит говорить с товарищами? — тихо спросила она. — Подожди, Вера, потерпи немного. У мамы сейчас важный разговор с ребятами...

***

Картинка в телевизоре рябила, возможно, из-за непогоды или просто старой антенны. Изображение зависло на секунду, а потом эфир снова продолжился, показывая ту жизнь, которую Софья никогда не сможет прожить. Она сидела перед телевизором, её плечи были опущены. Ссутулившись, Софья казалась не грозной и уверенной, как несколько лет назад, а уставшей и измученной. «Пьедестал почёта по стрельбе на пятьдесят метров среди женщин. Золотую медаль получает американская спортсменка Лауни Мейли». Софья подняла пульт, каждое действие давалось ей тяжело, словно мышцы стали каменными. Она выключила звук. Кадры со счастливыми чемпионками продолжали мелькать у неё перед глазами, как насмешка над всеми стараниями той молодой Сони, маленькой пионерки с большими мечтами, над самим существованием и смыслом нынешней Софьи. За её спиной стояли ребята. Сегодня мужчин было много. Некоторые из них, те, кто не жил в Москве, приехали из области специально для этого разговора. Случилось весьма прискорбное происшествие, поэтому лица мужчин были мрачными, а взгляды наполнены горем от осознания утраты. Их товарища убили. Он одолжил для начала нового дела крупную сумму денег у авторитетных лиц, торговавших оружием. Пытался найти своё место в изменившейся стране. Однако дело оказалось не прибыльным. Бандиты этого не простили. Тело его нашли вчера в Москве-реке. Софья положила пульт на тумбочку. Её лицо не выражало никаких эмоций, кроме бесконечной усталости. Но сердце сжималось, а в голове пронёсся образ товарища. Она никогда не могла представить, что её солдат расстанется с жизнью из-за «грязных денег», а не падёт смертью храбрых в бою. Софья чувствовала себя виноватой. Если бы она знала, то смогла бы помочь, отговорила бы его ввязываться в бандитские разборки. — Что мне делать? — спросила Софья, не поворачивая головы. Она знала, что всё внимание товарищей сейчас было приковано к ней. — Капитан... — тихо начал Сахаров. Она резко обрубила его: — С меня сняли погоны — я больше не капитан. Советского союза, ради которого мы сражались, тоже больше не существует. Я не имею права называться вашим капитаном и отдавать приказы, — закончила Софья. Она снова подняла взгляд на телевизор. Трансляция с олимпиады ещё не закончилась. Свет от экрана падал на лицо Софьи, подсвечивал её силуэт. Было что-то болезненно прекрасное в её чертах. Шрам потемнел в тусклом освещении и особенно ярко бросался в глаза на фоне бледной кожи. Борис, который стоял справа у стены, увидел едва заметный красный след под левым глазом Софьи. Она плакала перед их приходом? — Пока вы с нами, мы не пропадём, капитан, — продолжил Сахаров, — даже в такой тяжёлой ситуации. Софья встала со стула и повернулась к своим товарищам. В её голубых глазах отражалось столько противоречивых эмоций. Она желала помочь им, вновь взять на себя ответственность, стать командиром. Но теперь каждое решение Софьи напрямую отражалось на жизни одной маленькой девочки, она не могла так рисковать. С другой стороны бедность давила на всех них с каждым днём сильнее. — Товарищи, обратного пути у нас уже не будет. Вы хотите, чтобы я вела вас в этот ад? — спросила она. Голос Софьи звучал крайне серьезно. Она смотрела на каждого из своих ребят и пыталась понять, о чём они сейчас думают, какого решения ждут от неё. Сахаров снова взял слово: — Капитан, благодаря вам мы выжили в аду Афганистана. Я уверен, что только рядом с вами, только вместе у нас есть шансы не сгинуть в этой новой стране. Гриша говорил ей тоже самое полгода назад. Молчание затянулось. Софья повернула голову в сторону мебельной стенки. Она помнила, что на нижней полке, в старом ящике, прикрытом тканью, лежит её снайперская винтовка Драгунова. Та самая, которая была с ней ещё со времён учебки. На деревянном прикладе винтовки имелись засечки, оставленные её рукой. Снова взять СВД в руки, снова стать Балалайкой. — Мне нужно время, дайте мне ночь на раздумья, — попросила Софья. Мужчины закивали, послышались тихие «конечно», «хорошо подумайте», «мы вам доверяем, капитан». Они пошли в прихожую, начали обуваться и прощаться. Григорий вышел из спальни, неслышно прикрыв дверь. — Вера заснула, — шёпотом сообщил он. Последним квартиру покидал Борис. Он уже застегивал куртку, когда Софья остановила его на пороге: — Если я приду завтра на похороны, то не смогу отказаться от мести за нашего друга. Увижу его могилу и не смогу, понимаешь? Мы тоже шагнем в тот грязный мир... — Я понимаю, Софья Павловна. Но я знаю, что ты думаешь не только о мести, — ответил он. Борис видел, что на плечи этой женщины взвалили слишком много ответственности за жизнь и благополучие её близких. — Соня, тебе необязательно принимать решение, — начал он, — в первую очередь подумай о себе и о Вере. Ты и так очень много сделала для нас всех. Ты пытаешься спасти каждого из нас, но это тяжёлый груз для тебя одной. Я буду на твоей стороне в любом случае.              

***

       Вере ночью стало плохо, она разбудила маму своими движениями, так как в бреду постоянно ворочалась в кровати. Софья дала ей последнюю таблетку парацетамола, а потом взяла на руки. Девочка безвольно лежала, прижавшись горячей щекой к маминому плечу.        — О чём ты говорила с товарищами? — спросила Вера и снова закашляла. Она прижала ручку ко рту.        Софья начала тихо покачивать дочку, как качала её, когда она была совсем маленькой. Её руки поддерживали Веру, гладили по спине, по голове. Тоненькая маечка прилипла к телу девочки, и Софья видела, насколько худой и хрупкой была её дочка. Бесконечные болезни высасывали из Веры всю жизненную силу.        — Верочка, спи, моя ласточка. Закрывай свои глаза, вот так, молодец... Пусть тебе приснится красивый сад. Засыпай, ты проснешься здоровой. Завтра к нам придут тётя Лена с Мишей, они поиграют с тобой, пока у мамы будет очень важное дело, — приговаривала Софья. Она опустила уже спящую дочку на кровать.

***

Москва начинала пробуждаться, утро приближалось. Софья смотрела, как над крышами домов занимается рассвет. Она стояла у окна и теребила пальцами тюль. Голова раскалывалась. Софья вспоминала всю свою жизнь, ей начало казаться, что она терпела лишь одни поражения. Всё началось ещё тогда, когда отец покинул Союз. Бесконечные презрительные взгляды, насмешки. Вечное недовольство собой и своими достижениями. Софье всегда хотелось выложиться на полную.        «Сколько страданий может вынести один человек? Где предел?» — пронеслось в голове.        Софья вышла на балкон и закурила. Стекла соседнего дома отражали рассвет сказочно красивыми цветами. Она опустила взгляд на землю, внизу уже пробивалась зелёная трава, снег почти везде сошёл. На лавочке у подъезда дремала трёхцветная кошка, свернувшись в идеальный кружок. Слышался звук метлы дворника и звон трамваев. Жизнь продолжалась.        «Лучше смерть в бою за своих, чем нищета и голод. Мои ребята не будут умирать от водки или долгов», — думала Софья, закурив вторую сигарету. «Пусть я испачкаю руки в крови, но моя дочь сможет получить хорошее будущее. Она будет счастлива, у неё будет своя семья и очень долгая жизнь... Она не умрёт от болезней».        Софья зашла обратно в квартиру. Она открыла шкаф и достала свой ультрамариновый берет, остановилась около зеркала и надела его на голову. Жёсткая ткань привычно надавила на волосы и примяла чёлку. Она не надевала его больше пяти лет. Но форма была такой родной... Софье даже показалось, что мигрень начала проходить, словно старая вещь брала на себя её боль.        «Я стану кем угодно, но Вере не придется пачкать свои руки. Её пальцы будут играть на пианино...» — твёрдо решила она.        Кто-то из соседей внизу включил радио, на этой волне сейчас крутили Цоя.        «Перемен! — требуют наши сердца. Перемен! — требуют наши глаза. В нашем смехе и в наших слезах, И в пульсации вен: «Перемен! Мы ждем перемен!»        Сердце Софьи билось громко, присоединялось к песне и рвалось вперёд, к переменам.