5. Балалайка.

1992 год. Москва.

Вера проснулась позже обычного. Голова уже не кружилась, но в мышцах осталась болезненная усталость. Она села, потёрла глаза руками, зевнула и потянулась. Волосы копной упали на её плечи, и девочка несколько раз мотнула головой, чтобы скинуть надоедливые, спутанные пряди за спину. Вера моргнула ещё раз, попытавшись пробудиться окончательно. В спальню зашла Софья. Вера подняла взгляд на маму и приоткрыла рот от удивления. Софья была одета в свою военную форму. Дочка ещё никогда не видела её при полном параде. К шинели и тельняшке Вера привыкла, но остальные вещи были для неё в новинку. На голове Софьи уверенно сидел берет, талию опоясывал армейский ремень с тяжёлой пряжкой, из-под кителя выглядывала тельняшка. Плечи её были расправлены, спина стала прямой, как струна. Взгляд изменился, он был полон решимости. Форма успокаивала, защищала, создавала ощущение, что Софья вновь на своём месте в этой жизни. Она смотрела на дочку и пыталась понять, какие эмоции сейчас испытывает девочка. Боится маму в новом облике? Восхищается? Вера придвинулась к спинке кровати, встала, оперевшись на металлический каркас. Так она казалась намного выше, мама была к ней ближе. — Ласточка, как ты себя чувствуешь? Голова не болит? — заговорила Софья, наклонившись к дочке. Она поцеловала Веру в лоб, проверила губами температуру и облегчённо выдохнула. — Ты необычно одета, мама, — заметила Вера. Её ладошка прижалась к грубой ткани кителя, и пальцы обвели швы. Софья мягко улыбнулась, её голос стал тише, словно она вспоминала что-то давно ушедшее: — Несколько лет назад люди удивлялись, когда видели меня в гражданском, а сейчас наоборот. — А почему ты так оделась? — У меня сегодня будет очень важное дело, Вера. Этот день я запомню навсегда, он особенный для меня, для Бориса, для всех нас. Ты тоже отложи этот день у себя в памяти, хорошо? Нас ждут большие перемены, — ответила Софья. Следующие полчаса прошли за утренней рутиной. Софья расчесала колтуны в мягких детских локонах, перевязала их лентами по бокам, помогла дочке переодеться в чистую домашнюю одежду. Включила ей телевизор, поправила подушки на кровати. На тумбочке оставила кружку с чаем и тарелку макарон, посыпанных сахаром. — Вера, мне уже нужно бежать. Через полчаса придут тётя Лена с Мишей. Они побудут с тобой до моего возвращения, — начала Софья, наблюдая, как девочка послушно кивает. — Из квартиры никуда не выходить. Дверь откроешь только Лене, когда услышишь её голос. В случае чего, ты помнишь, как пользоваться телефоном, позвонишь соседке бабе Тоне, — она закончила инструктаж и пошла надевать шинель. «Мама всегда говорит одно и то же. Я уже не маленькая, знаю, кому можно открывать, а кому нет», — подумала Вера. Она потянулась за чаем, повернувшись к телевизору. Программа «Доброе утро» закончилась и по Первому каналу начались новости. Показывали отрывки, на которых мелькали солдаты в форме, танки, вертолёты, госпитали. В мире не прекращались войны. Вера смотрела, как люди с автоматами стоят плотными рядами, а над ними чернеет свинцовое небо. Девочка отставила кружку и задумалась. Военная форма на маме сегодня, новые нотки в её голосе, необычный день, который она просила запомнить... «Мама уходит на войну!», — решила Вера. Она выскочила с кровати и в одно мгновение перебежала комнату, оказавшись в коридоре. Вера вцепилась руками в подол шинели мамы и потянула его на себя с невероятной для болеющего ребенка силой. — Не иди на войну! Пожалуйста, не оставляй меня! — девочка выкрикивала эти слова хриплым от простуды голосом, в котором слышались отчаяние и неподдельный страх. Софья покачнулась, но в ту же секунду удержала равновесие. Она смотрела на дочку и удивлялась, ведь такое поведение было несвойственно Вере. Её тихая, спокойная малышка сейчас откровенно не слушалась и продолжала кричать, пытаясь затянуть маму обратно в комнату. Рука Софьи схватила правую полу шинели и дёрнула ткань на себя, чтобы освободиться. — Вера, отпусти немедленно, — сказала она. С каждой секундой её решимость, возникшая ночью, начинала слабеть. Если дочка расплачется, Софья уже не сможет пойти на похороны. Но товарищи ждут её, ждут решение. Она разрывалась между долгом капитана и материнской любовью. В голове появился навязчивый голосок, который шептал: «А ведь ребёнок прав. Ты войну начинаешь и её в такую жизнь тянешь. Подумай ещё хорошенько. Ты действительно этого хочешь?» Софья ненавидела сомневаться и быстро переключилась на другие мысли. Голос стих. Дочка наконец отпустила её шинель и теперь, вскинув голову, сверлила маму упрямым взглядом. Вера вся напряглась, когда Софья опустилась на корточки и положила руки ей на плечи. Она не узнавала свою маму в этой форме. Девочку пугал взгляд, которым Софья смотрела ей в глаза. Это больше не был взгляд бедной, уставшей женщины... Глаза командира, снайпера. — Верочка, послушай меня внимательно, — начала Софья, — я буду воевать, но не на войне с окопами и вертолётами. У меня особая война. Я сражаюсь за тебя и моих товарищей. Ради вас я буду Балалайкой, буду брать в руки оружие, стану стрелять. — Но... так нельзя. Воевать плохо, — непонимающе возразила Вера. Софья стиснула челюсти. Дочка рассуждала так, как когда-то рассуждал Фёдор. Мир в подобной концепции делился на «плохо» и «хорошо». Софья не принимала такую логику, для неё было одно слово: «надо». Надо защитить своих, неважно в Афганистане они или в Москве. — Всё намного сложнее, чем ты представляешь... — Софья замолчала. Она никогда не хотела, чтобы её дочка, который ещё не исполнилось даже пять лет, брала на себя взрослые проблемы. — Я поступаю так, как считаю правильным, Вера. Ты доверяешь мне? Вера кивнула. Она доверяла маме безоговорочно, не скрывала от неё ничего. Нервное напряжение начало спадать, и девочка потянулась к Софье, чтобы та обняла её. Софья прижала Веру к себе, а потом помогла снова забраться в кровать. Телевизор она переключила на другой канал, чтобы дочка не смотрела эти жуткие кадры с войны, не видела землю, залитую кровью. — Верочка, я посижу с тобой, вместе подождём Лену. Они уже через двадцать минут придут. Пусть я немного опоздаю, но одна ты не будешь сидеть, — сказала Софья. Она погладила дочку по щеке, заправила прядку волос за ушко. Вера перехватила мамину руку в воздухе и переплела её тонкие, длинные пальцы со своими маленькими пальчиками. Другой ладошкой она погладила шрам, который виделся из-под рукава шинели. — Хорошо, что мы вместе дождёмся тётю Лену с Мишей. Я, по правде говоря, боюсь оставаться одна, мамочка.

***

Когда Румянцевы переступили порог, Софья уже была готова к выходу. Она обменялась с Еленой парой слов, попросила покормить Веру в обед кашей, которая стояла на плите, и сказала, что вернётся примерно в пять. Миша быстро скинул верхнюю одежду. Он побежал в комнату и сел рядом с Верой. Девочка, увидев друга, немного повеселела. Она отодвинула подушку, уступая ему больше места. — Ты заболела? — спросил Миша. Он заметил градусник на тумбочке, да и Вера шмыгала носом, который уже стал красным из-за того, что она вытирала его каждую минуту. — Немного, — ответила девочка и повернула голову в сторону двери. Софья уже толкнула ручку и вышла на лестничную площадку. Вера вздохнула и снова закашлялась, прижимая кулачок к губам. Ей всё равно не нравилась мысль, что мама уходит куда-то одна в этой форме. Девочка видела, как из-под шинели выглядывала кобура с пистолетом.

***

Оказавшись на улице, Софья вдохнула воздух полной грудью. Хотелось поскорее оставить все сомнения. Решение было принято, оставалось только озвучить его. Единственно правильный выбор. Она пересекла родной двор, вышла на проспект. Город жил ещё один будничный день. Люди спешили на работу, толпились на остановках и у ларьков. За пластиковыми столиками стояли румяные женщины, продавали пирожки и жареные семечки. Немного подальше, у лавочки, разложив на газетке книги, пытался торговать старичок. Софья добралась до автобусной остановки и встала у стены. Транспорт до кладбища по нужному ей маршруту ходил раз в полчаса. В ожидании автобуса она достала из кармана пачку сигарет и закурила. Дым сливался с цветом пасмурного неба. Она думала о погибшем товарище. Когда-то они делили один кусок хлеба на двоих, а сейчас Софья осознала, что с трудом может вспомнить черты его лица. Гроб, наверное, уже опустили в землю. Начал накрапывать дождик. Люди забежали в остановку. Софья шагнула под её карниз с внешней стороны. Встала рядом с таксофоном, по которому сейчас громко говорила девушка в коротенькой джинсовой юбке. — Наташа, он такой мудак оказался, а ещё замуж меня звал! Да, да... Нет, ну я тебе говорю, что он... — до Софьи доносился нервный голос, переходящий на крик и ругательства. Девушка закончила говорить и повесила трубку на место с такой силой, что та жалобно скрипнула. Софья не обращала внимания на чужой разговор. Она смотрела вперёд. Там, через дорогу, шла маленькая девочка, перепрыгивая лужи. У неё был красивый голубой зонтик с цветочками по краям. Софья подумала, что хочет купить Вере такой же зонтик, как только появится возможность. Капля с карниза упала на кончик сигареты и погасила огонёк. Софья нахмурилась, опустила взгляд. Ей вдруг стало стыдно, что она едет на похороны, а думает о таких мелочах, как зонтик. Голову снова заполнили мрачные мысли, которые не прекращали всплывать в памяти до са́мого приезда на кладбище.

***

Скрипучий автобус распахнул свои двери и пассажиры начали выходить наружу. Софья сошла со ступеньки. Ноги встали на усеянную оттаявшей прошлогодней листвой землю. Она огляделась: у ворот стояли машины, шептались люди. Прислонившись к железным прутьям забора, плакала женщина в чёрном платке. Атмосфера стояла гнетущая, чужое горе накладывалось на своё, и дышать становилось тяжелее. Софья зашла на территорию кладбища. Стояла давящая тишина, лишь карканье ворон на вершинах деревьев создавало ощущение, что она была здесь не единственным живым существом. Софья шла быстро, но её взгляд успевал зацепиться за ту или иную могилу, прочесть надгробную надпись. Вот покосившийся деревянный крест с фотографией пожилого мужчины. А чуть подальше от него металлический памятник с красной звездой, фотография молодого парня с надписью: «Погиб при исполнении интернационального долга». Софья повернула голову в другую сторону. Ей было больно видеть могилы молодых солдат. В памяти сразу всплывали цинковые гробы, которые грузили в вертолёт в Афганистане. Она видела слишком много смертей за свою жизнь. Понимала, как скоро человек может оказаться в земле. Софья замерла у маленькой могилки. Детское надгробие, на памятнике высечен плачущий зайчик. Она сглотнула ком в горле и зашагала быстрее. «Ладно мы, солдаты, мы понимаем, что на смерть идём. Но маленькие дети... Чем они заслужили страдания? Почему моя Вера болеет?» — думала Софья, сворачивая с тропинки вглубь кладбища.

***

— Хороший был человек, — заговорил Полански, — наша вина, что мы не спасли его в трудный момент, — он стоял ближе всех к могиле товарища и поправлял венок, который ветер постоянно намеревался сдуть. Мужчины молчали, кто-то утирал глаза рукавом от невыплаканных слёз, кто-то качал головой. Борис смотрел вперёд. Он надеялся увидеть, как из-за деревьев появится знакомый силуэт в шинели. Или не появится... Борис сам до конца не знал, какое будущее хотел бы для Софьи и Верочки. Но чувствовал, что капитан должна быть сейчас здесь, с ними. — Смотрите! — сказал Евгений и показал рукой вправо. По тропинке, огибая оградки могил, к ним приближалась Софья. Её шаги были твёрдыми, подошвы сапог оставляли следы на влажной траве. Руки при ходьбе двигались в такт, а пальцы сжались в кулаки. Она шла, как шагала когда-то по плацу, готовясь принять парад. Софья остановилась. Выпрямилась и посмотрела на своих ребят. Её товарищи, её опора, её поддержка, её семья. Её ответственность. Они смотрели на неё с удивлением, ведь не ожидали, что капитан придёт. Софья мотнула головой, отбрасывая последние сомнения. Она готовилась сказать им те слова, которые мысленно повторяла тысячу раз прошлой ночью. — Смирно, товарищи! — громко крикнула Софья. Вороны на ветвях берёз взлетели, испуганные неожиданным шумом. Софья подождала несколько секунд, пока тишина вернулась. Все взгляды были направлены на неё, ребята ждали продолжения речи. — С этого момента мы возвращаемся на военную службу! — сказала Балалайка. Товарищи удивлённо переглянулись. Голос капитана, интонация, с которой она говорила — всё это вселяло уверенность и надежду. Они видели, как блестят глаза Балалайки. Она горела своей идеей, совсем как в девятнадцать лет, когда планировала свою первую операцию в штабе под Баграмом. Первым отреагировал Борис. Он резко вскинул руку к виску, отдавая честь. Его синие, спокойные глаза не скрывали во взгляде безграничного уважения по отношению к Балалайке. «Значит, решила, что нам стоит выбрать этот путь. Я верю тебе, капитан», — думал он, не отводя от неё взгляда. Следом за Борисом все мужчины подняли руку к голове. Они стояли перед ней, и капитан понимала, что такое доверие, такую дружбу, выкованную в бою, она ни на что не променяет. Балалайка приложила ладонь к козырьку. Она без слов оказывала им взаимное уважение. Когда ветер немного разогнал тучи, и с неба упал солнечный луч, Балалайка поняла, что на глазах у неё стоят слёзы. «Пусть это будут последние похороны товарища в моей жизни. Не могу больше терять своих ребят», — мысленно загадала она.

***

— Встречаемся завтра на квартире у Игоря. Будем долго обсуждать план дальнейших действий. Сегодня всем отдохнуть. Начинается новая жизнь, и мы в ней не пропадём, — сказала Балалайка, когда они в последний раз поклонились могиле товарища и вышли на широкую дорожку. Она чувствовала усталость: слишком перенервничала с самого утра. Сейчас хотелось просто вернуться домой и слушать разговоры дочки. Вера, конечно, захочет рассказать ей, во что они с Мишей играли сегодня. Сильный порыв ветра едва не сорвал с головы Балалайки берет. Она поправила его и подняла взгляд на высокий тополь с которого упал высохший прошлогодний листок. — Софья Павловна, пойдёмте, — Борис звал её. Он качнул головой в сторону выхода. — Я хочу навестить могилу моей матери, — ответила Балалайка, развернувшись в противоположную сторону, — если хочешь, можешь пойти со мной. Борис удивился её предложению. Балалайка мало рассказывала товарищам о своей семье. Эта тема была для неё очень личной. Она с трудом делилась своими воспоминаниями о той жизни, когда всё было проще. Он быстро нагнал Балалайку и пошёл рядом. Они молчали недолго, Борис заговорил первым: — Какой была ваша мама? Балалайка задумалась, в голове проснулись тысячи воспоминаний. Наверное, всё светлое, что в ней осталось, уцелело лишь благодаря доброте, которую в детстве так усердно в неё вкладывала мама. В детском саду, в школе, во дворце пионеров Соню учили храбрости, честности, стойкости. А мама дома учила просто доброте... По тропинке им навстречу шла старушка с корзинкой белых лилий в руке. Бабушки часто торговали цветами у ворот. Букетики у старушки были простенькие, перевязанные тряпочками. Она остановилась напротив и спросила: — Молодые люди, ку́пите цветы на могилку? Белые лилии — символ чистой души. Балалайка моргнула, вслушиваясь в слова старушки. Она полезла рукой в карман и достала мелочь, отсчитала нужную сумму. Через минуту в её руках уже был букет, а старушка, выразив соболезнования и прошептав молитву за упокой души, потихоньку уходила.

***

Белые лилии. Софья помнила другие белые цветы, которые тоже предназначались маме. Был май 1971. Она закончила первый класс и готовилась в начале июня отправиться в пионерский лагерь. Но до поездки оставалась ещё неделя. В тот день отец взял Соню с собой в училище. Девочка скучала дома, она давно просила папу показать ей свою работу. Соня крепко держалась за широкую ладонь отца, пока они шли по тротуару. Впереди виднелись знакомые железные ворота КПП. Девочка знала это место, ведь несколько раз они с мамой ходили сюда, чтобы встретить папу вечером. Из будки часового показался молодой солдат. Он улыбнулся и выбежал, чтобы открыть калитку. — Павел Николаевич, доброе утро! — начал парень. — Дочку с собой привели сегодня? Какая хорошенькая девочка! — Обращайтесь ко мне «товарищ Соня», — серьёзно заметила девочка, строго вскинув брови, чем вызвала смех у своего отца. Однако когда солдат опустился на корточки и протянул ей руку для рукопожатия, Софья сжала его пальцы в ответ. Территория училища оказалась просторной и чистой. Девочку особенно впечатлили курсанты, которые строем прошли мимо, запевая «Катюшу». Папа оставил Соню на попечение одного солдата. Ефрейтор Соколов, совсем молодой мальчишка, тихий, молчаливый. Он должен был посидеть с ней, пока Павел Николаевич не освободится. — Соколов, а покажи мне, где здесь автоматы? Можно пострелять? — спрашивала Соня. Она болтала ногами, сидя на кожаном диванчике в кабинете своего отца. Здесь было много интересных вещей: портреты вождей и офицеров на стенах, (Соня сразу узнала портрет Суворова), большая лампа на столе, много бумажных папок с документами. Софья заметила свой рисунок, который папа прикрепил на стенку подвесной полки. «Глупости какие. Зачем папа его сюда приклеил. Вертолёты я криво нарисовала», — подумала она, но на душе стало тепло. — Если я буду показывать тебе автоматы, товарищ Соня, мне Павел Николаевич наряд вне очереди выдаст, — ответил Соколов. Он вздохнул и опустился на стул. Соня не сидела на месте и расхаживала по кабинету, изучая всё, что попадалось ей на глаза. Она взяла со стола огромный хрустальный графин и налила воды в стакан. — Ты, наверное, голодная? — спросил Соколов. Девочка выпила воду, вытерла рукавом губы и сказала: — Не-а. Меня мама утром покормила. Ефрейтор встал со стула и потянулся, расправляя плечи. Он пошёл к Соне, положил руку ей на голову и сказал тоном, не терпящим возражений: — Так это когда было. Уже полдень. Приказываю идти на обед, товарищ Соня. — Это я тебе приказываю вести меня на обед, Соколов! — прикрикнула девочка и рассмеялась. Она выбежала из кабинета в коридор и громко захлопнула дверь рукой. В столовой Соню окружила толпа курсантов. Они угощали её конфетами, шутили, говорили о том, каким строгим бывает её папа на лекциях по тактике. «А вот со мной папа редко бывает сердитым. Только, если я читаю до позднего вечера», — подумала она, пока разворачивала фантик, чтобы отправить карамельку в рот. Софье нравился порядок, царивший в училище. Она подумала, что тоже хотела бы изучать тактику, маршировать, петь солдатские песни и стрелять. Девочка уплетала булочку, размышляя об этом, когда в столовую вошёл отец в компании пожилого усатого полковника. — Соня, ты поела? Пусть Соколов покажет тебе библиотеку. Подожди меня ещё час, скоро уже пойдём домой, — сказал Павел. Отец подошёл ближе и вытер салфеткой крошки с щеки девочки. Повернув голову в сторону молодого ефрейтора, он прикрикнул: — Чего ворон считаешь, Соколов. Давай, бери Софью и идите гулять. Покажи ей библиотеку или сад. Нечего ребёнку взрослые разговоры слушать. Высокие книжные стеллажи уходили под потолок. В библиотеке оказалось очень мало солдат. Девочка обошла книжные шкафы кругом, бросила взгляд на толстые тома с позолоченными буквами на корешках. Книг здесь было очень много... Со временем Соне надоело рассматривать картинки в старом учебнике по истории, который ей дал почитать Соколов. Она потянулась к подоконнику. На нём стоял горшок с белыми цветами. Листья его были в пыли. Соня коснулась их, и пальцы очистили серый слой. — Что это за цветок? — спросила она, повернувшись к старенькому библиотекарю, дремавшему в кресле. — Ох, это Гардения, деточка, — пробормотал он и снова опустил голову, чтобы снова уснуть. — А почему она в пыли? — не унималась Соня. Библиотекарь посмотрел на неё и буркнул: — Да кому она здесь нужна. Я уже старый, забываю цветок поливать, — он вздохнул и взял в руки газету. Любопытство дочки Ириновского ему понравилось. «Такая живая и активная девочка далеко пойдёт», — подумал библиотекарь. В его голове родилась идея, и он озвучил её сразу же: — Хочешь, забирай цветочек себе. Соня посмотрела на библиотекаря, а потом перевела взгляд на цветок. Она взяла маленький горшок в свои руки и смахнула пыль с белых лепестков. — Я подарю его маме, она любит цветы, — прошептала Соня.

***

Серая каменная плита. Могила Олеси Викторовны Ириновской стояла отдалённо от других оградок. К памятнику прикреплена фотография, а с неё улыбается красивая молодая женщина. У мамы был такой же мягкий взгляд, каким Балалайка запомнила его. На плите надпись: «Покойся с миром, наш дорогой ангел». Балалайка опустилась на колени и положила лилии на влажную землю. «Мама, ты бы мной не гордилась сейчас. Я приняла решение, которое изменит мою жизнь так, как тебе бы не понравилось», — подумала она. Балалайка пристально посмотрела на фотографию, а потом коснулась пальцами холодного камня. «Дай мне сил быть хорошей матерью для Веры. Такой мамой, какой ты была для меня», — мысленно попросила она. Небо снова заволокли тучи. Первая капля упала Балалайке на щеку. Борис протянул ей руку, помог подняться. Когда они уходили с кладбища, Балалайка обернулась и взглянула на могилу в последний раз. Лилии лежали на земле ярким, светлым пятном.

***

Пока Елена смотрела телевизор, пила чай на кухне или разговаривала по телефону в коридоре, Миша с Верой рисовали. Но зелёная ручка перестала писать, а без неё нельзя было раскрасить поляну. Дети забросили рисование и решили заняться чем-то более интересным. Миша предложил построить домик. Они стянули с кровати простынь и одеяло, набросили их на стол. Пол застелили пледом и подушками. Елена закрепила на стуле старенький ночник, поэтому в детском домике было светло, тепло и уютно. — Вер, а давай представим, что мы солдаты в горах Афгана. Мне такое папа рассказывал. Мы сидим в засаде, — начал Миша шёпотом, словно они действительно прятались в ущельях в своей маленькой палатке. Вера обняла потрёпанного плюшевого зайчика, у которого оторвалось ухо, а глаза давно были заменены на пуговицы. Она уткнулась носом в застиранную шёрстку игрушки и пробормотала: — Давай лучше поиграем, что мы в походе в лесу. Домик будет нашей палаткой. — Если хочешь, можно так играть, — согласился мальчик. Они смолкли, прислушиваясь к шуму дождя за окнами. Миша взял из рук Веры зайца и внимательно посмотрел на его потрёпанную мордашку. — У него нет ушка и он всегда болеет. Прям как я... — тихо сказала Вера. Она обхватила колени и прислонилась к ножке стола. Девочка чувствовала себя обузой. Мама переживает за неё, тётя Лена и Миша сидят с ней. Вера не хотела, чтобы так много людей беспокоились о её самочувствии. Она старалась меньше плакать, терпеть болезни молча. «Не расстраивать мамочку».

***

Балалайка вернулась домой, и Вера сразу налетела на неё с объятиями. Обхватила руками мамины ноги и закрыла глаза, вновь почувствовав себя в безопасности. — Ласточка, не обнимай меня. Я мокрая и холодная, — сказала Балалайка, пока снимала промокшую шинель. Когда Елена с Мишей ушли, в квартире всё стало по-прежнему. Только мать и ребёнок, только они вдвоём в этих комнатах говорят, ходят, смеются или плачут. Однако Балалайка знала, что их жизнь с сегодняшнего дня уже не будет прежней. Воздух пропитался ароматом перемен. Верочка, казалось, тоже чувствовала это. Изменения пугали её, но она старалась не подавать виду. Девочка уже решила — она не маленькая плакса. — Я хочу показать тебе домик под столом. Мы с Мишей сами сделали! — сказала Вера. Она указывала рукой на нагромождение простыней и одеял. Балалайка устало вздохнула и покачала головой. Она понимала, что именно ей придётся убирать детский беспорядок, но промолчала, не желая ругать дочку. Вера чувствовала себя намного лучше, чем утром, и это не могло не радовать Балалайку. Девочка забралась в домик и села на подушку. Она взяла в руки тетрадку, в которой они с Мишей сегодня рисовали. Вере не терпелось показать картинки маме. Стол был небольшим. Когда Балалайка опустилась на пол и полулёжа разместилась на покрывале в домике, её ноги всё равно выглядывали из-под стола. Она смотрела рисунки, слушала рассказы дочки о сегодняшних играх, о Мише. В домике царила тёплая атмосфера, которую создавали старые лоскутные одеяла и светильник. Балалайка наконец-то смогла расслабиться. Тихий голос Верочки, её смех успокаивали, медленно исцеляли душу. Балалайка сама не заметила, как задремала. Сегодняшний день выдался для неё очень тяжёлым и мрачным. Усталость дала о себе знать. Вера поняла, что мама уснула, когда та перестала отвечать на её вопросы. Девочка подползла ближе и посмотрела на Балалайку. «Уснула», — подумала она с некоторой досадой. Вера хотела рассказать маме ещё столько интересного. Девочка посидела немного, склонив голову набок. Не стала будить. Она просто легла рядом и положила голову Балалайке на руку. «Пусть спит», — решила Вера и закрыла глаза.

***

Часы пробили девять вечера, когда Балалайка проснулась. Она захотела встать, но увидела прижавшуюся к ней дочку. Балалайка аккуратно подняла Веру и отнесла на кровать. Девочка цеплялась руками за её одежду и нехотя отпустила маму, когда спина коснулась матраса. Уложив Веру спать, Балалайка вышла в коридор. Она провела рукой по волосам, подошла к тумбочке и взяла в руки телефонную трубку. Балалайка собиралась позвонить Елене, поблагодарить за то, что нашла время посидеть с Верой. Однако её внимание привлёк листок, который лежал под справочником. Та самая бумажка с номером Андрея. Она так и не позвонила ему в течение всех этих месяцев. Балалайка посмотрела на листок. Обычный кусок бумаги в клеточку, а на нём несколько цифр. Она стояла и думала: стоит ли набрать номер? Пальцы уже нажимали кнопки, а трубка была у уха. — Ало? Почему вы молчите? — раздался голос на той стороне. Балалайка заговорила: — Здравствуйте, Андрей Валерьевич. Это Софья Павловна. — Это вы, Софья Павловна! Очень рад вас слышать, — бодро ответил Андрей. Интонация его голоса теперь звучала куда более радостно: — Как там маленькая Верочка? — С Верой всё хорошо. Больше в метро она от меня ни на шаг, — ответила Балалайка. Она замолчала на пару секунд, а потом задала встречный вопрос: — Как ваш друг? Тот, который был в Афганистане. Вы рассказывали, помните? В трубке послышался шум, Андрей, видимо, перекладывал её в другую руку. Тишина затянулась, а потом Балалайка услышала его усталый вздох. — Он умер. До конца не понятно, от чего умер. Ему очень тяжело было последние несколько лет, — сказал Андрей. В его голосе слышалась настоящая боль. — Соболезную вам... — тихо ответила Балалайка. Она сжала пальцы в кулак. Ещё один бывший «афганец» погиб. Пусть она не знала этого человека лично, но понимала, что их всех, побывавших на той войне, связывало общее прошлое. — У меня тоже недавно погиб товарищ, — заговорила Балалайка. Она сделала паузу и глубоко вздохнула, прежде чем добавить: — Но, знаете, я больше не позволю, чтобы мои товарищи умирали. Я буду бороться за каждого из них...