6. Новая война.

1992 год. Москва.

Балалайка стояла в коридоре перед распахнутыми дверями маленькой кладовки. Здесь, среди старого хлама и пыли, хранилось нечто особенно ценное для неё. Вещь, которая уже стала частью её личности, продолжением руки в бою. Пальцы быстро нащупали нужный тканевый чехол, покрытый толстым слоем пыли. Винтовку не доставали с восемьдесят седьмого года, с того самого момента, когда кто-то из товарищей смог переслать её посылкой через границу. Балалайка не хотела бросать свою снайперку в Афганистане. Слишком много они прошли вместе. Винтовка не раз спасала жизнь своему стрелку. — Снова в строю, моя дорогая, — прошептала Балалайка. Она вынула винтовку из чехла и провела пальцами по корпусу. Металл был холодным, таким привычным в руках, как и много лет назад. За спиной послышался топот маленьких ножек. Балалайка обернулась, поставила винтовку к стене и подошла к дочке. Вера перевела взгляд с мамы на оружие в углу. В последние месяцы жизнь очень изменилась. Девочка каждый день наблюдала, как в их квартиру приходили мамины товарищи. Обычно они закрывали дверь на кухню и по несколько часов что-то там обсуждали тихими голосами. Веру, конечно, на кухню никто не пускал. С каждым разом ей становилось всё более одиноко, она считала, что товарищи забирают у неё маму. Девочка пыталась убедить себя, что такая ревность глупая, и ей должно быть стыдно за свои недовольства. Но были и хорошие перемены. Балалайка иногда уезжала куда-нибудь с Борисом или Сахаровым, а потом возвращалась с деньгами. Она брала Веру за руку, и они шли в магазин у дома, покупали много разной еды. Один раз мама купила батончик «Mars», девочка в тот день была невероятно счастлива. Однако ещё больше радости приносили жвачки из киоска. Вере нравились вкладыши в них. — Мама, а что это за автомат? — спросила девочка. Она с небольшой долей страха смотрела на эту непонятную длинную палку с прикладом и прицелом. — Не автомат, а винтовка. Снайперская винтовка Драгунова, — сказала Балалайка, наклонившись к дочке, — твоя мама часто стреляла из этой винтовки на войне. Вера покосилась на оружие, а потом задала ещё вопрос: — И попадала? Балалайка засмеялась так искренне и по-простому, как могла смеяться только рядом со своей дочкой и товарищами, а потом ответила, сверкнув взглядом: — Попадала. Я была одной из лучших, знаешь ли. — Тебе нравилось стрелять? Это же страшно... — Не страшно, Вера, если ты умеешь это хорошо делать. Весь страх у нас от незнания. Винтовка не должна пугать, она должна напоминать, что с её помощью я могу защитить то, что мне дорого. Вера засомневалась, она всё ещё с недоверием смотрела на оружие. Однако эти слова начали откладываться где-то в глубине её души. Девочка кивнула, соглашаясь с точкой зрения мамы и спросила: — А меня стрелять научишь? — Никогда, никогда я не буду учить тебя стрелять. Ты создана не для этого, Вера, — уверенно ответила Балалайка. Она подняла чехол от винтовки и встряхнула его. Пыль осела в воздухе, и Вера несколько раз чихнула, смешно сморщив носик. — Мне нужно отмыть этот чехол, Верочка. Ты пока иди, поиграй или порисуй, — сказала Балалайка и удалилась в ванную комнату.

***

Люблю грозу в начале мая, Когда весенний, первый гром, Как бы резвяся и играя, Грохочет в небе голубом. Над Москвой разыгралась настоящая буря. Тучные облака заволокли небосвод, и молния ярким лучом расколола его. Ливень барабанил по крышам домов, асфальту, деревьям. Серая «девятка» остановилась у одного из павильонов Черкизовского рынка. Борис вышел первым и открыл заднюю дверь, чтобы Балалайка могла встать с пассажирского сиденья. Она приняла его руку, опёрлась на неё и вышла из машины. На белой рубашке, которую Балалайка сегодня надела, вытащив её вместе со старым чёрным брючным костюмом из залежей шкафа, сразу появилось несколько пятнышек от капель. Балалайка незаметно провела рукой по карману, проверила, рядом ли пистолет. Она переглянулась с Борисом и двинулась в сторону входа в один из складов. Дело, на которое они пошли сегодня, было небольшим и несложным. По крайней мере, так говорил Егор Румянцев. Он в последние полгода начал общаться с людьми из разных группировок, постоянно вертелся в их кругах. Именно Румянцев подсказывал Балалайке, где можно найти хороших клиентов, с кем наладить связи, а кого обходить стороной. Балалайка не верила всему, что говорил Егор. Но он был их билетом в этот новый мир. — Сволочи! Мы вам платить не будем! Убирайтесь отсюда, бывшие вояки! — кричал владелец склада. Он весь дрожал, выставив вперёд руку, в которой судорожно сжимал нож. Его охранник лежал без сознания, потому что Борис минуту назад ударил того по голове. Балалайка прошла вперёд, приблизилась к мужчине с ножом. Лезвие смотрело прямо на неё, но она была абсолютно спокойна. — Ты сейчас уберёшь свою железку и принесёшь мне документы, которые твои люди украли у Смирнова, — сказала Балалайка. Она заметила, как владелец склада побледнел при упоминании фамилии. Он начал медленно опускать нож. — Откуда ты знаешь Смирнова? Балалайка сделала шаг назад. Она достала из кармана пачку сигарет. Борис протянул ей зажигалку. Балалайка заговорила вновь после небольшой затяжки: — Один мой знакомый ведёт с ним дела. Они попросили нас помочь. Мы помогаем... Отдавай документы, гнида. Мы знаем, что из-за тебя погибло несколько хороших людей. Мужчина заскрипел зубами. Он в отчаянии окинул взглядом помещение, искал спасение. Но в одиночку он был бессилен против Балалайки и нескольких её товарищей. Тяжко вздохнув, он открыл ящик и принялся искать документы. Балалайка стояла справа от стола. Борис караулил у входа, а Сахаров протирал платком пистолет от дождевых капель. За документами пошёл Ходоровский. Он протянул руку, чтобы забрать пакет, и в ту же секунду раздался громкий выстрел. Мужчина вытащил из ящика стола пистолет вместо документов. Выстрелил Ходоровскому в плечо. Однако долго владельцу склада прожить не удалось. Следующий выстрел был уже в его собственную голову — это Сахаров среагировал. Он подбежал к Ходоровскому, помог ему удержаться на ногах. Балалайка тоже уже была рядом, она зажала рукой рану товарища. Кровь начала пропитывать её чёрный пиджак. — Чёрт... Рана большая. Он что использовал экспансивные пули?! Ты как, Никита? — говорила она, пока её ладонь пыталась остановить кровотечение. Ходоровский стиснул челюсти от боли, через мгновение он смог ответить: — Всё нормально, Софья Павловна. Чего ты так трясёшься? Жить буду, не умру. Балалайка нахмурилась, но промолчала. Она знала характер Ходоровского, он всегда ко всему относился легко и с долей юмора. Наверняка ему намного больнее, чем он показывает. — Давайте скорее сюда! В салоне аптечка есть! — крикнул Борис. Он уже успел подогнать машину к дверям. — Ваня, возьми те документы со стола. Чтобы мои страдания не были напрасны, — Ходоровский просил Сахарова, пока они шли к машине. Балалайка не переставала зажимать его рану. Бинты моментально пропитались алым. Капитан и её товарищи умели делать самые сложные перевязки. Жизнь научила их этому. В полевых условиях Афганистана кровь приходилось останавливать за считанные секунды. Но сейчас рана была довольно большой, а скудного аптечного запаса оказалось недостаточно, чтобы её обработать. Балалайка цокнула языком и покачала головой. Здесь нужна была помощь профессионала, настоящего доктора. — Вот ведь... Тебе в больницу надо, — сказал Сахаров, откладывая бинты. Он огляделся. Долго оставаться у этого склада было опасно. Шум выстрелов мог привлечь неприятности. — Ага, в больницу! Думаешь, что в больнице не возникнет вопросов? Им разве не будет интересно, почему у человека прострелена рука, а за поясом пистолет? — ответил Ходоровский. На его лице появилась усталая, обречённая улыбка. Он старался не впадать в панику, но рука болела, а кровь с трудом удалось ненадолго остановить. Борис положил руки на руль. Он смотрел на рану товарища в зеркало заднего вида. Его сердце сжималось от беспокойства и страха. В голове проснулись тысячи мыслей, разум отчаянно искал выход. — А если мы поедем к Юре Колесникову? Он в сто пятьдесят шестой больнице работает, в хирургии. Он бы мог потихоньку зашить, — предложил Борис после нескольких минут лихорадочного обдумывания проблемы. Ходоровский и Сахаров подняли головы и посмотрели на Бориса в ответ. Балалайка тоже повернулась к нему. Она наконец-то перестала сжимать в кулаке насквозь промокший в крови платок и кивнула: — Хорошая мысль, Боря, поехали скорее в сто пятьдесят шестую. Только аккуратно веди. Нам сейчас нельзя внимание привлекать. «Девятка» примкнула к общему движению и незаметно влилась в поток. Борис вел машину очень аккуратно. Он следил за дорогой, но каждую минуту смотрел на заднее сиденье, желая знать состояние раны друга. — Юрец будет очень недоволен, когда увидит мою физиономию. Он же всегда любил порядок, а тут мы ворвёмся в его медицинское царство все в крови. Нелегально лечить меня ему явно не понравится, — рассмеялся Ходоровский. В машине все выдохнули, услышав его смех. Товарищ не падал духом, это успокаивало. Сахаров тоже усмехнулся, у Бориса на лице появилась улыбка, а Балалайка медленно пустила дым в приоткрытое окно. — Да, Юра точно удивится такому неординарному визиту. Он всегда был излишне педантичным в своей работе. Мы будем должны ему хороший коньяк за помощь, — сказала Балалайка.

***

По прибытии в больницу товарищам пришлось подождать с полчаса на заднем дворе. Потом вышел Юра. На его лице читалось довольно много эмоций: удивление, раздражение, усталость, но и доля беспокойства за своих непутёвых товарищей. Он махнул рукой, приглашая ребят зайти в здание. Балалайка шла первой, следом за Юрой, за ней — Сахаров с Ходоровским. Борис собирался нагнать их позже. Ему нужно было припарковаться так, чтобы не вызвать подозрения у местного сторожа, который уже несколько раз бросал косые взгляды на их машину. — Я наслышан от наших общих друзей о вашей новой войне, Софья Павловна. Неужели оно того стоит? — говорил Колесников, пока обрабатывал руки. — Решение далось нам непросто, но оно самое правильное в условиях изменившегося мира. Ты сам понимаешь, какая сейчас жизнь, — ответила Балалайка. Она села на табуретку у тумбочки, на которой лежали медицинские инструменты. От их вида и особого запаха в помещении Балалайка почувствовала лёгкую тошноту. В памяти всплыли дни, проведённые в госпитале, когда всё тело было покрыто бинтами, а под ними кожа страдала и горела. Балалайка помнила, что ей тогда даже лежать и дышать было больно. Юра уже почти закончил с раной Ходоровского. Он работал быстро, его руки хорошо знали своё дело. Ему ассистировала медсестра. Довольно болтливая девушка с милыми тёмными волосами, которые постоянно выбивались из-под медицинской шапочки. — Терпите, гражданин. Мне Колесников сказал, что вы все были в Афганистане, так что для вас такая рана не должна быть проблемой. Бывают, знаете ли, случаи и похуже, — тараторила медсестра, придерживая ватку. — Нина, прекрати возмущаться. Здесь ситуация действительно серьезная, пуля непростая была, — недовольно сказал Юра. Девушка в ответ лишь фыркнула. Она повернулась к тумбочке, чтобы взять с неё очередной инструмент. Её взгляд успел пересечься со взглядом Балалайки. Нина вздрогнула, голубые глаза этой женщины со шрамами были полны какой-то холодной усталости. «Почему я, вообще, должна лечить каждого знакомого доктора Колесникова? Настоящие бандиты! То, как эта Софья Павловна смотрит, вызывает только желание бежать от неё как можно дальше!» — подумала Нина, но, конечно, не решилась озвучить свои мысли.

***

— Женя, Женя... Женя! — звала Вера. Она несколько раз дёрнула Евгения за рукав, пока тот думал о чём-то своём, глядя в небо. Девочка уже начинала привыкать, что мамины товарищи проводят с ней время, пока сама Балалайка занята своей новой, сложной и непонятной работой. Сегодня за ней следил Евгений. Вере он нравился, Женя знал много интересных историй, с ним было нескучно. Но сегодня Верочку раздражало всё. Прогулка в парке не приносила положительных эмоций, мороженое не радовало, шутки Евгения казались совсем не смешными. Она на этой неделе видела Балалайку только утрами и вечерами. Ей ужасно не хватало мамы рядом. Не хватало её голоса, тёплой руки на голове, улыбки... Евгений наклонился к девочке. Он заметил, что сегодня Вера пребывала в подавленном настроении. Ходила мрачная, даже на качелях не попросила её покачать. Он тихо заговорил с ней: — Что такое, Вера? — Я хочу к маме, — пробормотала девочка. Она замолчала, опустила голову, ушла в себя, в свои мысли и переживания, а потом снова сказала, но уже громче и увереннее: — Я хочу к моей маме! Мне плохо, я хочу к ней. Пусть она будет со мной. Почему она так часто уходит? Мне не нравится её работа. Эта война, которая забирает у меня маму каждый день! Вера снова опустила голову. Она сжала пальцы в кулачок, ногти больно впились во внутреннюю часть ладошки. Девочка чувствовала себя одинокой. Рядом был Женя, но его присутствие никак не могло заменить маму. — Я хочу к маме. Можно мы поедем к ней, пожалуйста ? — попросила Вера. Она почувствовала, что Евгений гладит её по голове, хочет успокоить. Он заговорил с девочкой ласково, пытаясь внушить ей, что всё хорошо: — Вера, капитан сейчас очень сильно занята. Мы не можем прийти и помешать ей и ребятам. — Но у меня сердечко болит, когда её нет рядом. Очень сильно болит. И бьётся так громко. Тук-тук-тук, — прошептала Вера и снова потянула Женю за рукав. На этот раз её действие получилось ослабленным, словно лишённым надежды. Глядя на опечаленное лицо девочки, Евгений почувствовал, что его сердце тоже пронзила волна боли. В самом деле, как должно быть горько сейчас Вере, когда она сутками не видит самого дорогого для неё человека. Балалайка сейчас занята... Женю начали одолевать сомнения. С одной стороны Вера, которая сейчас опустила голову, замерла и даже не плачет. Такое поведение не является хорошим знаком, когда исходит от маленького, активного ребёнка. С другой стороны капитан, которая просила присмотреть за дочкой не просто так. Она не могла взять Веру с собой, значит дело было очень серьёзным и опасным. Можно попробовать связаться по рации и спросить, как скоро товарищи вернутся. Стоит ли их беспокоить? Балалайка может начать волноваться. Но Вера выглядела совсем уж подавленно. Она уже минут десять сидела не шевелясь. Женя приложил руку ко лбу и медленно выдохнул. Состояние девочки его беспокоило, поэтому он решил, что лучше будет посоветоваться с Балалайкой. Евгений достал из перекинутой через плечо сумки увесистую рацию. Он точно знал, что у Бориса в машине должна быть такая же. «Только, если они на слишком большом расстоянии, сигнал может не дойти», — подумал Женя, зажимая кнопку. Сквозь пелену грусти Вера не слышала разговора Евгения с Борисом. Однако она моментально уловила голос Балалайки даже через помехи и ответную речь Евгения. «Ладно, привози Веру ко мне. Тут недалеко ехать. Не самая лучшая обстановка для ребёнка, но я чувствую, что сейчас ей будет спокойнее рядом со мной... Мы уже почти закончили, сейчас с Колесниковым чаю выпьем и будем возвращаться домой», — сказала Балалайка. Вера, услышав эти слова, медленно подняла голову. Она моргнула несколько раз, а потом улыбнулась. Совсем незаметно, устало, но улыбнулась, ведь скоро она будет рядом с мамой.

1987 год.

В стенах старого роддома на окраине Москвы наступила ночная тишина. Редкие минуты, когда младенцы переставали плакать, и в коридорах отделения слышались только тихие шаги санитарок. Софья сидела на кровати у стены. Она чувствовала, что казённое одеяло совсем не греет её уставшее, измученное тело. Странно, ведь это было простое клетчатое одеяло, такие выдавали в армейских частях. Раньше Софья не чувствовала холода, её тело согревало горячее сердце полное идей и мечтаний о военной карьере и новых победах. Скрипы чужих кроватей, чьи-то шаги, шёпот — всё это не давало уснуть. Хотелось поскорее покинуть роддом, вернуться в квартиру. Но она прекрасно понимала, что придётся пробыть здесь ещё несколько дней, а может быть и недель... Её дочка оказалась слабенькой малышкой. Софья не могла видеть радостных матерей. В Афганистане она выносила тела мёртвых детей, убитых взрывами прямо в руках своих родителей. Трупы афганских женщин и младенцев, что ей однажды довелось увидеть, уже никогда не покидали её разум. Так же в памяти навсегда отложился крик мамы Мити и её удары, которые Ириновская принимала без сопротивления. Она боялась привести ещё одну жизнь в этот жестокий мир. Однако не могла отказаться от неё. Софья хорошо понимала, что такое ответственность. Вера родилась вчера ночью, и Софья весь день думала о ней. Софья привела новую жизнь в жестокий мир, но она начинала понимать, что не чувствует разочарование, а ощущает только любовь и желание защитить. Она не могла перестать размышлять о дочке и теперь. Вспоминала её крошечные ручки и ножки, её тоненькие кудряшки на голове, её плачь. Плачь... Софья медленно села в кровати, превозмогая боль. Она слышала плачь, который доносился из глубины коридора. Ей почему-то казалось, что это кричит именно её малышка. «Бред. Любой ребёнок может проснуться и заплакать. За ними следят медсёстры, они их успокоят», — думала Софья. Но разум оказался медленнее действий. Пока она размышляла об этом, ноги уже шли по коридору. Шаги Софьи стали неуверенными, шаткими. Она была ещё слишком слаба. Однако Софья шла на крик, и сама не понимала, почему её так необъяснимо тянет туда. «Это она плачет... Моя Верочка плачет», — пронеслось в голове. Софья вдруг осознала, как сильно она успела привязаться к своей дочке за сутки, прошедшие с момента её рождения. Сначала война, потом плен, потом увольнение, потом несколько месяцев перевязок, лечения ожогов. У неё почти не было времени думать о своём будущем ребёнке. В свободные минуты Софья иногда представляла абстрактный образ младенца. Почему-то она всегда представляла мальчика. Софья помнила молодых солдат, которых тренировала в Афгане. Думала, что её ребёнок будет таким же сильным мальчиком. Однако родилась девочка... «Женщинам всегда будет сложнее», — так говорил инструктор по стрельбе в училище. Софья вспомнила его слова, когда впервые взяла дочку на руки. Её маленькая женщина, за которую она готова отдать свою жизнь. Наконец-то Софья добралась до палаты новорождённых.Она едва слышно открыла стеклянную дверь и шагнула внутрь. В комнате было несколько десятков кроваток, в которых лежали маленькие свёртки. Софья огляделась по сторонам. Медсестры почему-то не было на своём дежурном месте. Дети спали. Все, кроме одной маленькой девочки, она ворочалась и плакала в своей кроватке. Софья вдруг поняла, что это плачет именно её дочка. Она моментально забыла усталость и боль. Бесшумно, так тихо, как Софья ночами кралась по горным тропам Афганистана, она подошла к кроватке. Её взгляд утратил тревогу и сменился нежностью. Верочка лежала и смотрела прямо на неё, плакала, дёргалась. Софья со всей осторожностью взяла дочку из кроватки, обняла и прижала к груди. Малышка была такой маленькой, слишком лёгкой, слишком хрупкой. — Ты плакала, потому что меня не было рядом? Ничего, малышка... Мама уже пришла, мама рядом, всё будет хорошо, — шептала Софья. Она решила забрать дочку с собой в палату и двинулась к выходу. Малышка действительно перестала плакать, она лишь один раз истощённо всхлипнула. Девочка чувствовала тепло материнского тела, успокаивающий стук сердца, мягкий шёпот. На руках у мамы было в тысячу раз лучше, чем в жёсткой пластиковой кроватке. Когда Софья проходила сквозь холл с Верой на руках, её заметила одна санитарка. Она поливала цветы на подоконнике, но обернулась на звук шёпота. — Что вы здесь делаете ночью? Почему вы не спите? Вы без спроса взяли ребёнка из палаты новорождённых? — затараторила санитарка. Она протянула руки, чтобы забрать малышку и отнести обратно. Софья сделала шаг назад. Она прижала Веру к себе покрепче, накрыла рукой её маленькую голову. Софья была не готова отдать своё. На войне она не выпускала из рук конверт с важным письмом от командира, пока душманы били её по лицу. Сейчас Софья чувствовала в себе бо́льшую решимость, чем когда-либо. — Она плакала там. Вероятно, моя дочка голодна или ей просто плохо и страшно, — жёстким, капитанским тоном ответила Софья. Санитарка невольно вздрогнула и выронила лейку из рук. — Малышка будет рядом со мной. Персонал роддома, как я вижу, не спешил успокаивать её, когда она кричала на всё отделение, — подытожила Софья. Санитарка смотрела, как молодая мать с ребёнком на руках скрывается за поворотом коридора. — Неадекватная. Нет, ну вы её видели? Вообще, совсем с ума все посходили, — сказала она своей коллеге, которая, услышав шум, вышла из ординаторской. — Ненавижу, когда такие мамаши начинают устанавливать свои правила. В государственном роддоме есть порядок, и его нужно соблюдать, — ответила вторая санитарка и закатила глаза. Но Балалайка не слышала их слов, она была уже далеко.

***

Окна на лестничных пролётах были высокими, они пропускали так много лунного света. Здание роддома построили ещё до революции. Оно уже обветшало, но старинная архитектура всё равно вызывала тихое восхищение. Софья не хотела сразу возвращаться в палату, ей были по душе безлюдная тишина и полумрак широкой лестницы. Она стояла у большого окна. За ним виднелась роща и бескрайнее небо, такое спокойное, тёмно-синее. Софья поняла, что очень давно не обращала внимания на красоту окружающего мира. Она кормила Веру, глядя на спокойную природу за стеклом. Малышка действительно сильно проголодалась, поэтому и расплакалась. Софья была очень удивлена, что её тело, измученное войной, могло дать ребёнку необходимое количество молока. «Моя дочка. Не могу поверить, что она действительно моя. Как такое чистое существо может быть моим? Чему я её научу? Научу стрелять и сидеть в засаде? Чему её научит этот мир?» — поток размышлений не прекращался. Малышка уже давно закончила есть. Она просто лежала на руках у матери, повернув голову в сторону окна. Смотрела куда-то вдаль. Казалось, Вере тоже нравился вид на ночную рощу. Малышка тянула ручку в сторону окна, пыталась схватить что-то в воздухе. «Может быть это она меня будет учить, а не я её. Вера научит меня жить дальше. Ведь я утратила всякое желание к жизни», — подумала Софья.

***

— Вам попали в плечо настоящей пулей?! Это, наверно, так больно! — говорила Вера. Она с огромным интересом и сочувствием смотрела на перебинтованную руку Ходоровского. Евгений стоял за спиной девочки. Его рука лежала на голове Веры. Он встретился взглядом с Балалайкой и устало кивнул. «Смотри, капитан, твоя девочка немного капризничала, пришлось привести её в больницу, где нелегально лечат людей», — читалось в его взгляде. — Не так больно, как могло бы, маленькая партизанка. В Афганистане бывало и хуже, — ответил Ходоровский. Вера подошла к Балалайке и подняла на неё взгляд. Ей вдруг стало немного неловко, что она доставила неприятности Евгению и отвлекла маму от важных дел. Балалайка захотела обнять дочку, но поняла, что её рукав испачкан в крови. Она наполовине пути одёрнула руку и попыталась спрятать её за спиной. Было уже поздно, ведь девочка успела увидеть пятна. — Ты тоже ранена, мама?! — голос Веры начал дрожать. — Твоя мать совершенно здорова, говорю тебе как врач. Она помогала товарищу, — сказал Колесников. Он впервые видел дочку Балалайки и удивлялся тому, какой чувствительной оказалась эта девочка. Юра думал, что ребёнок капитана Ириновской должен походить на маленького серьёзного солдатика. Вера облегчённо выдохнула. Она смотрела, как мама закатывает рукав, пряча кровавые пятна под слоями ткани. — Иди ко мне, — тихо сказала Балалайка. Когда мама похлопала ладонями по своим брюкам, Вера моментально устроилась у неё на коленях. Она прижалась спиной к груди Балалайки и немного успокоилась. — А как вас зовут? — спросила Вера, глядя на Колесникова. Ей понравился строгий доктор в белом халате. Он показался девочке очень умным. Колесников сел напротив Балалайки и снял очки. Он протёр краем халата линзы и ответил: — Юрий Колесников. Но для своих товарищей я просто Юра. — Вы лечите людей? Что вы лечили сегодня? — Сегодня я зашивал рану... — устало протянул Юра, но в его голосе читались спокойные нотки. Он был очень доволен успешно выполненным делом. — А вы сможете пришить ухо моему плюшевому зайцу? Оно почти отрывалось. Я пыталась его приклеить, но бесполезно, — спросила Вера. Юра тихо засмеялся, бросил взгляд на Балалайку и сказал: — Капитан, ты сама не могла вылечить зайца? Твоей компетенции должно хватить на такое, мать. — Времени не было, Юра. Но я обязательно займусь этим вопросом, — ответила Балалайка. Она опустила ладонь на плечо дочки и заботливо поправила воротничок её платья. — Дядя Юра, быть врачом сложно? — спросила Верочка. — Я в кино видела, что во время войны ездили поезда с врачами! Они умудрялись делать операции прямо на ходу, даже когда бомбили. Колесников незаметно улыбнулся: — Очень сложно, Вера. Я операции в поездах под немецкими бомбёжками, конечно, не делал, но у нас тоже бывали разные ситуации. И разные пациенты, которые любят навести шуму своим появлением, — говоря последние слова, он повернулся к товарищам. — Я бы не смогла делать операции... Мне всегда страшно, когда кому-то плохо, — честно призналась Вера. Девочка почувствовала, как мамины руки притягивают её поближе. Балалайка склонила голову к её ушку и сказала так, что слова услышала только Вера: — Тебе нет необходимости становится доктором. Врача могут призвать на войну, а ты создана не для этого.

***

На улице уже стемнело, когда товарищи возвращались домой. Евгений с Ходоровским уехали на другой машине. Балалайку с Верой и Сахарова по домам отвозил Борис. За окнами быстро мелькали огни Москвы, мимо пролетали машины. Ночь обещала быть спокойной. Вера дышала на стекло, а потом рисовала на запотевшей поверхности пальчиком, глядя на потемневшие улицы. Балалайка сидела рядом с дочкой. Она держала в руках те самые документы, ради которых они сегодня рисковали жизнью. Бумаги с бесчисленным количеством цифр и имён. Договоры продажи земли, квартир, приватизированных заводов. Она отложила бумаги в сторону и откинулась на спинку сиденья. «Не о такой войне мы мечтали», — подумала она. Балалайка вспомнила последние слова Колесникова перед их уходом из больницы. Он обещал помочь, если подобная ситуация повторится. Ещё один ценный союзник был на её стороне, но радости это не вызывало. Сегодняшний день изрядно вымотал нервы. — Капитан, за нами следят, — из размышлений её вырвал голос Бориса, — вон та чёрная иномарка справа. Уже трижды поворачивает за нами. — Где?! — широко распахнув глаза, спросила Вера. Она повернулась к заднему стеклу и попыталась вглядеться в бесконечный поток машин. Балалайка положила руки на плечи дочки и быстро развернула её обратно. Вера дёрнулась, но Балалайка удержала её и сказала: — Не вертись. — Попробуем оторваться от них? — предложил Сахаров. Его рука незаметно легла на пистолет под пиджаком. Он готовился к схватке, которая могла случиться в любую минуту. Балалайка на секунду закрыла глаза. «Сейчас в схватку вступать нельзя, с нами Вера. Кто эти люди? Знакомые того мужчины со склада или это рыба покрупнее? Проверяют нас?» — размышляла она. Борис повернул на светофоре, и чёрная иномарка последовала за ними. — Нужно уйти от преследования. Мы сейчас не готовы к схватке. Разумнее будет сначала разузнать больше о наших новых друзьях... Боря, ты сможешь оторваться? — спросила Балалайка, глядя в зеркало заднего вида. — Оторвёмся, Софья Павловна. Спокойно и без лишних потерь. Покружим немного по району, — кивнул Борис. Машина начала петлять по улицам. Вера притихла. Она легла на сиденье и положила голову маме на колени. Девочка заметила торчащую нитку из шва на брюках Балалайки. Она потянула за неё пальцами, захотела вырвать, но только смяла ткань. Балалайка заметила её движения. Она взяла маленькую ладошку дочки в свою, отвела от торчащей нитки и сжала в руке. — Не нервничай, всё будет хорошо, — сказала она. Сахаров потянулся и включил магнитолу, чтобы разбавить напряжённую тишину. Голос Цоя заполнил салон автомобиля. Мир на мгновение показался прежним, менее враждебным. «Крыши домов дрожат под тяжестью дней Небесный пастух пасёт облака» Машина, петляя между остальных участников движения, выехала на Садовое кольцо. Узкая, вечно забитая магистраль, была отличным местом, где можно затеряться в потоке. Борис вывел «девятку» вправо от преследователей. Он полностью сконцентрировался на дороге, и между его бровей пролегла строгая складка. «Я смогу их уберечь», — думал он, когда обгонял очередную машину. «Город стреляет в ночь дробью огней, Но ночь сильней, её власть велика» Балалайка наполовину прикрыла глаза. Она смотрела в боковое зеркало, видела силуэт чёрного автомобиля, который держал дистанцию, но не прекращал ехать прямо за ними. Она погладила Веру по голове, опустила руку ниже и положила её на тонкую шею. Девочка совсем успокоилась под её прикосновениями. Балалайка надеялась, что дочка уснёт. Но Вера чувствовала напряжение, ей казалось, что враги уже стоят у них за спиной. «А тем, кто ложится спать спокойного сна» Они выехали на Новоарбатский мост. За окнами показалась река. Движение здесь было чуть спокойнее. Борис сбавил скорость — иномарка тоже немного притормозила. — Не отстают, — пробормотал он. Вера приподнялась и села. Она снова повернулась к окну, прижалась лбом к стеклу. На речной глади отражались огни фонарей. Девочка приоткрыла рот от восхищения. Она впервые ехала по этому мосту в тёмное время суток. Вера представила, что под водой живут большие светлячки, и это они сейчас светят там жёлтыми пятнышками. — Выезжай на Кутузовский. Там уйдём по дворам, — сказала Балалайка. Она заметила ещё одну такую же чёрную машину через несколько рядов от них. «Значит их две... Или больше? Может быть мы не всё видим», — рассуждала она. «Спокойная ночь» «Девятка» свернула с проспекта в тёмный двор старых сталинок. Дорога оказалась неровной, машина подпрыгнула на земляной насыпи. Вера больно стукнулась об окно головой, но не подала виду. Она чувствовала, что сейчас лучше не отвлекать маму. Они ехали в бесконечном лабиринте дворов-колодцев. Здесь было крайне мало фонарей, маневрировать становилось всё тяжелее. Преследователи не отставали, правда, сейчас Балалайка видела только один автомобиль позади. Второй, казалось, упустил их. Впереди замаячила очередная узкая арка. Борис не тормозил: он верил, что получится проскочить. — Боря, не проскочим, — сказал Сахаров. Он быстро переводил взгляд с Бориса на дорогу и обратно. Сахарову начало казаться, что его товарищ уже не в своём уме, если не пытается тормозить. Он даже протянул руки, чтобы перехватить руль. — Ваня, прекрати. Борис знает, что делать. Если думает, что проскочим, значит всё получится, — прозвучал с заднего сиденья голос Балалайки. «Тем, кто ложится спать спокойного сна» Арка приближалась с каждой секундой. Вера замерла, потирая ушибленный лоб. Она видела, как руки Бориса крепко сжали руль. Девочка распахнула глаза и вцепилась пальцами в дверку машины, когда они влетели в арку. Каменные стены пронеслись так близко к стеклу, что Вера невольно отпрянула назад, поближе к маме. «Получилось... Смогли протиснуться!» — подумала Балалайка. Тёмный дворик остался позади, и она обернулась, желая проверить преследователей. Иномарка затормозила у входа в арку, из-за своих габаритов эта машина не могла проехать. — Боря, ты герой! Молодец! Такие манёвры выделывал! — прокричал Сахаров и хлопнул товарища по плечу. Борис выдохнул и на мгновение опустил взгляд на руль. Только сейчас он заметил, что у него дрожат руки. Он посмотрел в зеркало и увидел лицо Балалайки. Её губы сложились в улыбку, и она одобрительно кивнула. Что-то в этой улыбке было для Бориса таким особенным и желанным. То, как Балалайка склонила голову, как прядка из чёлки упала ей на переносицу, как на левой щеке появилась едва заметная ямочка... Борис хотел бы в такие моменты иметь при себе фотоаппарат, чтобы сфотографировать эту прекрасную улыбку. «Нет», — подумал он, — «снимок не смог бы передать её такой настоящей и живой». Балалайка снова посадила Веру к себе на колени. Когда девочка прижималась спиной к её груди, Балалайка могла почувствовать, как она дышит. Услышать быстрый стук маленького сердца. — Кто же они были и почему пустились в погоню? Румянцев говорил, что за владельцем склада не стоят серьёзные люди. Он, вероятно, очень серьёзно ошибся, — сказала Балалайка. Её голову сейчас заполнили самые разные мысли. — Егор что обманул нас? Ничего не понимаю...— устало бросил Сахаров. Вера опустила плечи и закрыла глаза. Ей не понравились слова взрослых о Румянцеве. Девочке не хотелось думать, что папа её лучшего друга, её Мишеньки, может быть предателем. — Мама, дядя Егор специально так сделал? Он же к нам всегда хорошо относился, — тихо спросила Вера. Балалайка поцеловала дочку в щёку и ответила: — Не знаю, Вера. Не думаю, что всё здесь так просто. Без доказательств не стоит делать выводы. Мы будем разбираться... «Спокойная ночь»