9. Правый глаз.

1992 год. Москва.

Жаркое лето пролетело незаметно, озаряя своими лучами улицы города. За три теплых месяца многое изменилось. Вера вытянулась на целых два сантиметра и каждый день с гордостью разглядывала новую линию роста на дверном косяке, которую своей твёрдой рукой провела её мама. Она делала успехи в чтении и начала учиться решать простые примеры, когда гостила у Румянцевых. Елена объясняла Вере и Мише лёгкие задачки при помощи яблок. Девочка схватывала всё на лету, а её другу математика давалась немного сложнее. Миша предпочитал есть яблоки, а не складывать или вычитать их. Для Балалайки это время запомнилось бесконечными заказами от Отеля Москва. Ребята всё ещё не работали на них полноценно. Игнат звонил в середине недели, сообщал, что появилось дело (обычно что-то связанное с перевозками, наведением порядка на точках, выездами в область и на другие отдаленные участки), они выполняли задачу и получали свой процент. Однако знакомство с главой организации пока так и не состоялось. Игнат и Екатерина говорили, что он сейчас заграницей и приедет ближе к зиме. Юра сразу не поверил в эти россказни. «Они просто устраивают очередную проверку на верность. Хотят убедиться окончательно, а уже потом поведут к начальству. Те заказы, которые мы выполняли, совершенно ни о чём. Нужно ждать большого дела, Софья Павловна. Их убедит только грандиозная победа», — сказал Колесников в один из вечеров. И сложное задание не заставило себя долго ждать.

***

На конспиративной квартире собралось несколько человек. Воздух здесь пропах сладким ароматом пыльцы. Цветы в горшках стояли везде: на подоконниках, на шкафах, на тумбочке. Кто-то из людей Игната у дверей шепнул, что эту маленькую оранжерею ещё не успели вывезти после старого хозяина. Многие лепестки уже почернели, земля в горшках покрылась трещинами от сухости, растения медленно умирали. Балалайка расположилась в углу старого кожаного дивана. За её спиной стоял Борис. Помимо них, в комнате находились ещё три человека: Игнат, Екатерина и какой-то незнакомый мужчина лет тридцати пяти. Собрание было совершенно неожиданным. Все молчали, Игнат закурил сигарету и нетерпеливо посмотрел на свои дорогие часы. Он кого-то ждал, постоянно поглядывал на дверь и бормотал: — Да-с... Опаздывает. Плохо, весьма плохо... Окно распахнулось от резкого, прохладноватого сентябрьского ветра. Незнакомый мужчина быстро встал со своего места и закрыл скрипучие створки окна. Балалайка проследила за ним взглядом. Конечно, он успел заметить это. — Я совсем забыл представиться нашим новым коллегам, — с улыбкой на лице сказал он. Мужчина подошёл ближе к дивану и продолжил: — Михайлов Виктор Аристархович. Ленская должна была рассказать вам обо мне ещё месяц назад, но, вероятно запамятовала. В ответ на это Екатерина недовольно фыркнула и поправила перчатки у себя на руках: — Я вижу наших новых товарищей не так часто, как ты думаешь, Витя. Обвиняй во всех грехах Игната. Он мог бы обмолвиться о тебе хоть парой слов. — Виктор — это хорошее имя. У меня деда так звали, — внезапно для самой себя сказала Балалайка. Михайлов улыбнулся чуть шире. На внешность он был совсем простым человеком, одет не вычурно, на ботинках даже виднелись следы от долгой носки. Балалайка и Борис моментально узнали в нём бывшего солдата. Своих всегда легко вычислить из толпы. Может быть, по этому Балалайка относилась к своему новому знакомому более снисходительно, чем к Екатерине и Игнату, которых знала уже не первый месяц. Она даже кивнула ему с едва заметной одобрительной улыбкой на лице. — Мне говорили, что вы служили в Афганистане. Я тоже там был. С восемьдесят четвертого по восемьдесят восьмой, — сказал Виктор, потирая рукой подбородок. Борис с пониманием кивнул ему. Входная дверь скрипнула. В квартиру зашла девушка в светлом драповом пальто. На её голове была ярко-красная беретка. Она опасливо огляделась по сторонам, но, заметив Игната, успокоилась. — Ооо, Нинель, добро пожаловать! Проходи скорее, мы уже тебя заждались, — сказал он. Девушка присела на свободный край дивана. Она медленно выдохнула и ещё раз посмотрела вокруг. Ей всё время казалось, что за ней кто-то следит. — Я только на пять минуточек! Мне нужно бежать на репетицию, — прошептала Нинель и неловко сжала в руках свою сумочку. Разговор растянулся на пол часа. Они обсуждали операцию. В Москву инкогнито приезжал важный олигарх. Один из самых сильных конкурентов Отеля Москва. У него была запланирована встреча со своим посредником, встреча в театре. — И так, господа офицеры, пройдемся ещё раз по плану. Нинель знает этого человека в лицо, она проследит, в какой ложе он расположится, и тайно подаст вам сигнал, — медленно произнёс Игнат. Балалайка переглянулась с Борисом. Схватить важную шишку в театре, посреди балета, при этом не наделав шума, было задачей не из лёгких. Борис словно читал её мысли. Он незаметно приподнял бровь, без слов спрашивая у Балалайки, есть ли у неё какие-нибудь мысли по этому плану. — Будет сложно, но нет ничего невозможного. Я уверена, что мои ребята справятся с этим, — сказала она. — Не рассчитывайте только на свои силы. У нас будет сложный план, в котором участие примут три группы, — с усмешкой проговорил Игнат. Он наклонился вперёд, взял затушенную сигарету и её концом принялся чертить на столешнице схему. Балалайка придвинулась ближе, чтобы получше рассмотреть его чертеж. Михайлов последовал её примеру. По его глазам Балалайка видела, как он пытается запомнить каждую мелочь. — Большой театр — это очень сложное строение с множеством коридоров, проходов и прочего. Знающие люди проведут вас куда нужно... Однако вам следует быть крайне осторожными, — тихо сказал Нинель. Игнат вывел на столе три круга и начал объяснять план: — Первая группа — группа Софьи Павловны и её ребят, располагается в ложе справа. Вторая группа — группа товарища Михайлова и Китти, они расположатся в ложе слева. Балалайка бросила быстрый взгляд на Екатерину. Для неё было удивительно, что такая женщина захотела лично принять участие в опасном задании. Екатерина внимательно изучала следы от пепла на столе, прикусив губу, а потом подняла голову и спросила: — А третья группа? — Третья группа — группа товарища Румянцева. После этих слов Игната Балалайка распахнула глаза шире. Она не ожидала, что Отель Москва захочет выйти на Егора и привлечь его в свои дела. «Конечно, Румянцев сразу бы согласился с ними работать... Он очень азартный человек. Дурак, о Мишке бы подумал», — пронеслось в голове Балалайки. Однако, она почти сразу поняла, что с трудом может осуждать Егора, ведь тоже выбрала эту работу, не смотря на всю её опасность для самой себя и Верочки. Игнат успел заметить её удивление и тихо рассмеялся: — Да, Софья, ваш знакомый теперь тоже под нашим крылом. Он оказался куда сговорчивее вас. Встреча на конспиративной квартире оставила после себя неприятное впечатление. Новые люди, новые приказы, неожиданные новости о старых друзьях. План должны были привести в действие через месяц. Однако Балалайка чувствовала себя неспокойно. Она знала: в театре не обойдется без происшествий.

⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯

Вера не могла усидеть на месте. Она сегодня пребывала в очень приподнятом настроении. Мама вчера сказала, что они поедут проведать её двоюродную бабушку в маленькую деревушку. Верочка всегда хотела большую семью с разными родственниками. Хотела ходить в гости к родным. Борис с радостью согласился довезти их. С ним любая поездка проходила интересно. Машина ехала по земляной дороге, подпрыгивая на ухабах. Вера с любопытством смотрела на бескрайние леса и поля. Она ещё никогда не выезжала за пределы города. Осенние деревья с их яркой, опадающей листвой завораживали. Вера хотела выбежать из машины и сорвать все эти листочки, чтобы украсить ими свою комнату. Собрать маме букет. — Да, Боря, я давно не видела эту старушку. Честно говоря, у меня с ней не лучшие отношения... Она не любила мою маму, когда та была ещё жива, — до ушей Веры донеслись обрывки слов Балалайки. Девочка отвернулась от окна и принялась теребить бантик в своих волосах, прислушиваясь ко взрослым разговорам. Лента развязалась и соскользнула с золотистых локонов на колени. Вера подняла её и погладила пальчиками, расправила складки. Мама в последнее время покупала ей много разных лент, но больше всего девочка любила именно эти, голубые, подаренные Сахаровым. — Софья, а есть ли смысл в принципе ехать туда? — спросил Борис. Балалайка устало вздохнула и медленно откинулась назад. Она прикрыла глаза, воспоминания о прошлом пролетели мрачным хороводом. «Нет, мне нужно туда съездить... Хотя бы дам тётке денег на лекарства и проверю ту старую дачу», — подумала Балалайка. — Стоит поехать, Боря. Мы когда-то были семьёй. Иногда во мне просыпается одно понятие, которое называется совестью. Представляешь, что такое бывает? — Совесть есть у нас всех, Софья Павловна. Иначе мы бы совсем перестали быть людьми, — в задумчивости ответил Борис. Балалайка тихо рассмеялась. Она приложила руку ко рту. Её смех звучал мелодично, так по-настоящему. Сквозь смех Балалайка проговорила: — Ты становишся настоящим философом, Боря.

***

Деревушка с покосившимися домиками выглядела совсем заброшенной. Дорога здесь была затоплена дождями, поэтому машина часто буксовала в грязи. У перекрёстка виднелся небольшой деревянный магазинчик с простой вывеской «Продукты». На центральной улице стоял полуразрушенный Дом культуры, а рядом с ним памятник Ленину. Символ ушедшей эпохи ещё держался даже в самых отдалённых поселениях. Машина остановилась у старого забора, за которым рос большой яблоневый сад. Деревьев было довольно много, даже дом за ними оказался едва виден. Балалайка вышла из машины, и сердце её болезненно сжалось. Десять лет назад, когда она в последний раз была в этом месте, здесь всё выглядело совсем иначе. Балалайка взяла на руки Веру и вынесла её из машины, перенесла через лужу. Она поставила дочку на сухую траву и присела перед ней на корточки. — Мама, ты здесь жила в детстве? — с любопытством спросила Верочка. Она вытянула голову и встала на носочки, чтобы разглядеть дом. — Нет, я всегда жила в нашей с тобой квартире в Москве. Однако летом мы иногда гостили на этой даче. Раньше здесь было очень хорошо, красиво... Балалайка посмотрела на Веру. На девочке сегодня было надето новое беленькое пальто, из-под которого выглядывала бежевая юбочка с кружевами на подоле. На ногах красовались красные ботиночки, Балалайка заметила, что Вера успела испачкать носочек в грязи. Ветер постоянно норовил взлохматить волосы девочки. Балалайка потуже затянула ленточки, чтобы прядки не спадали дочке на лицо. Она выпрямилась, взяла Веру за руку, повернулась к Борису и сказала: — Пойдём, зайдём внутрь. На крыльце их уже ждала пожилая женщина. Она стояла, прислонившись к косяку и смотрела на Балалайку с презрением и даже с каким-то отвращением. Старуха перевела взгляд на Веру. Её глаза недовольно прищурились. Девочке стало немного неловко. Она шагнула ближе к маме и прижалась к её ноге. «В мультиках бабушки всегда добрые... Почему эта бабушка выглядит злой? Я ей не понравилась?» — подумала Верочка. Первое впечатление о родственнице вызывало у неё болезненное разочарование. Девочка опустила голову и уставилась на пятно грязи на своём ботиночке. Ей вдруг стало так стыдно за свою маленькую неопрятность, словно это из-за ботинка на неё строго смотрели. Вера быстро отодвинула левую ногу назад, чтобы спрятать грязь. — Здравствуйте, Аграфена Сергеевна. Как ваше здоровье? Мы проведать вас приехали, — сказала Балалайка и сделала несколько шагов ближе к крыльцу. Старуха нахмурилась. Она поправила шаль на своих плечах и нехотя ответила: — Давно я тебя не видела, Софья. Ты чего не приезжала, а сейчас пожаловать решила? Балалайка почувствовала, как в душе начинает копиться знакомое раздражение, но она смогла себя сдержать. — Я служила в армии, несколько лет меня не было на Родине. Только сейчас смогла приехать, чтобы вас проведать. Я вам денег привезла, так что сможете купить лекарства и еды. — Деньги? Уж не хочешь ли ты меня задобрить, чтобы я на тебя эту дачу переписала? Завещание уже готово, Сонька, тебя в нём нет. Балалайке стало так противно от этих слов. Аграфена вечно всё сводила к деньгам и собственной выгоде. Делать добро по отношению к такому человеку было непросто, но Балалайка не хотела устраивать скандал и подавать плохой пример своему ребёнку. В разговор вмешался Борис: — Аграфена Сергеевна, давайте не будем об этом? Никто на ваш домик не посягает. Пойдёмте лучше чай пить. Мы привезли пряники. Балалайка повернулась к Борису. Она была бесконечно благодарна ему за то, что он сменил тему и не дал ей сказать слова, о которых можно пожалеть.

***

Вера почувствовала себя немного увереннее, когда появилась возможность наконец-то снять грязные ботинки и оставить их на крыльце. Она сидела за столом, уютно расположившись у Бориса на коленях. Девочка держала в руках чашку с чаем, тёплый фарфор приятно согревал руки. Чай пах лимоном, что создавало непривычный контраст с запахом сырости в доме. Верочка быстро осмотрелась, но не увидела ничего интересного, кроме белых вязаных салфеток, которые лежали на телевизоре и тумбочках. Деньги, привезённые Балалайкой, старуха взяла очень неохотно. Однако, когда они оказались у неё в руках, она быстро пересчитала их и унесла куда-то в другую комнату. Разговор за чаем не клеился. Хозяйка дома постоянно норовила сказать нечто такое, что выводило Балалайку из себя. Вера чувствовала мамино напряжение, она сжала чашку в руках чуть сильнее и невольно вздрогнула, так как пролила каплю на белую скатерть. Борис заметил, как девочка едва сдерживает слёзы и пытается затереть пятно пальцами. Он быстро закрыл пятнышко блюдцем, а потом погладил Веру по голове, чтобы та не переживала. — Софья, а ты замужем? — спросила Аграфена. Она указывала головой на Бориса. — А? Что? — Балалайка не сразу услышала её вопрос. В своей голове она сейчас прокручивала предыдущую минуту разговора, где старуха вскользь нелестно выразилась о её покойной матери. — Ты глухая, что ли, а, Сонька? Я про твою семью спрашиваю. Ты с ребёнком, значит мужик у тебя есть. Малявка ведь твоя дочка. Все Ириновские на одно лицо, белобрысые такие, бледные, как смерть. Эти ваши голубые глаза, совсем одинаковые, как неживые. — Я — товарищ Софьи Павловны, — резко сказал Борис. —Товарищ, хм. Так ты не замужем, Софья? Как так?! Олеська в твои годы уже во всю обрабатывала твоего папашу. Да и негоже девке без брака ребёнка рожать. Добра от такого дитя не будет, — проговорила Аграфена. Её голос скрипел, пылал какой-то ненавистью, словно она нашла больное место, за который можно уцепиться своими кривыми пальцами и давить со всей силой. Старуха не успокоилась, она без остановки продолжала говорить: — Ты посмотри на свою дочку! Худющая какая, бледная вся, так и помрёт, не дожив до десяти. Мамка твоя тоже померла. Столько нервов нам всем повытрепала перед своей смертью. Всё болела... Болела... Балалайка не слышала слов Аграфены Сергеевны. У неё перед глазами всплывали другие картины... Она в семь лет падает на колени рядом с мамой и пытается разбудить её от обморока, пока в комнату, запыхавшись, вбегает отец. Она в десять лет боится зайти в церковь, но издали смотрит на купола и мысленно умоляет какую-нибудь высшую силу вылечить её маму. Она в двенадцать лет рыдает каждую ночь, а днём идёт с цветами на могилу. Балалайка вдруг почувствовала себя маленькой Соней, той самой девочкой с пионерским галстуком. И вот эту девочку опять втаптывают в грязь и не дают отмыться. На её семью снова навешивают клеймо позора. «Как она смеет говорить такое?! Как она может порочить мою семью, мою маму?! Какое право эта дряхлая старуха имеет... Как она может пророчить смерть моей дочке?!» — в голове Балалайки кипели мысли. Она почувствовала, что её пальцы дрожат. — Вы неправы! Я не собираюсь умирать, я буду долго жить! Я здоровая! Прекратите расстраивать мою маму! — вдруг раздался звонкий голос Веры. Она спрыгнула с колен Бориса и подбежала ближе к стулу Аграфены. На глазах у Верочки стояли слёзы, она дрожала, но уже не могла отступить. — Вы злая, злая бабушка! Вы не такая, как в книжках! Вы не такая, как моя бабушка Олеся! Пусть я её никогда не видела, но я верю, что она была добрая. Вы... Вы — Баба Яга! Такая злющая! — прокричала Вера и метнулась к маме. Балалайка моментально взяла дочку на руки. Стул жалобно скрипнул, когда она отодвинула его, чтобы встать. Вера обхватила её шею и уткнулись лицом в воротник блузки. Балалайка почувствовала, как он промокает. Вера всё-таки расплакалась. Однако расплакалась незаметно, не показала старухе свою слабость. «Моя девочка, моя дочка, бедный мой зайчонок». — Софья, ты слышала, что она про меня говорит?! Какая невоспитанная девочка! Выпороть её нужно! На горох поставить! А ещё... — Заткнись, старая карга, — начала Балалайка ледяным тоном, — ты всегда завидовала моему отцу и моей матери, потому что мы жили лучше. Сейчас ты за мою дочь решила взяться? Её я тебе не позволю оскорблять, ты мизинца её не стоишь. Старуха заохала, положила руку на грудь и запричитала: — Господи, что же это делается! Сонька, ох, Сонька, как ты можешь так мне говорить? Неблагодарная девка. Ещё и уродиной такой стала со своими шрамами! Поэтому от тебя твой муженёк сбежал, наверное! — Если ещё раз скажешь хоть слово про мою дочку, смерть придёт за тобой раньше, чем планировала, — сказала Балалайка. Она развернулась и быстро зашагала на крыльцо. Балалайка действовала словно на автомате, пока обувала Веру. За считанные секунды она выскользнула из дома, прижимая к себе дочку одной рукой, а другой рукой крепко вцепившись в рукав Бориса. — Софья, ты в порядке? Как Верочка? — спросил он, когда они уже стояли за оградой. Борис видел, что Балалайка едва сдерживалась в последние минуты нахождения в доме. — Блять, вот и делай добро... Мерзкая старуха. Я больше сюда никогда не приеду. Никогда. — Правильное решение. Она уже из ума вышла на старости лет, — сказал Борис. Балалайка открыла дверь и села в машину, разместив Веру у себя на коленях. Она поцеловала дочку в лоб и ответила: — Эта бабка такой была и двадцать лет назад. Совсем не изменилась. Она всегда нас ненавидела. Боря, поехали отсюда поскорее, не хочу здесь находиться ни минутой дольше.

***

На обратном пути они заехали в местный магазинчик, Вера хотела пить и попросила купить воды. Однако одной покупкой воды Балалайка не ограничилась, она взяла дочке пакет шоколадного драже, а себе и Борису сигарет. В этом магазине не было того хорошего табака, к которому Балалайка успела привыкнуть за последние полгода. Она даже почувствовала лёгкое раздражение, сжимая в руках дешёвую пачку. «К хорошему быстро привыкаешь», — всплыла мысль. Вера сидела на бревне, которое заменяло скамейку у крыльца продуктового магазина. Она ела драже и периодически вытирала слёзы, которые всё ещё капали из глаз. Рядом стояли Балалайка и Борис. Они курили, глядя в пасмурное небо. Намечался дождь. — Не реви, Вера. Все эти ситуации не стоят твоих слёз, — сказала Балалайка. Она наклонилась, достала из кармана носовой платок и вытерла мокрые щёчки девочки. Вера всхлипнула: — Почему у нас так мало родственников? Те, кто есть, такие злые... Балалайка ещё раз провела платком под глазами дочки, промакивая лишнюю влагу. «Потому что все люди те ещё сволочи. Родные иногда бывают хуже чужих», — хотела сказать она. Балалайка села на бревно и взяла из пакета несколько конфеток. Шоколад захрустел на зубах. Она закрыла глаза и провела рукой по волосам, поправила чёлку. На душе было паршиво. — Не переживай из-за этого, Верунчик. У тебя мало родственников, но много друзей. По-моему, это куда круче, — сказал Борис. Он тоже опустился на бревно по другую сторону от Веры. Девочка прижалась к его боку и закрыла глаза. Она тихо заговорила: — Наверное, ты прав, Боря. Иногда мне кажется, что мы все — большая семья. Борис улыбнулся и погладил Веру по голове. Балалайка смотрела на них и в голове появилась обнадеживающая мысль: «Вера никогда не будет одна. Если я погибну, мои ребята её не бросят».

⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯

В Большом сегодня давали «Жизель». Балалайка, Борис, Юра и Женя расположились в ложе бельэтажа, откуда открывался отличный вид на сцену, а также на Михайлова с Екатериной у противоположной стены. Прекрасная оркестровая музыка, изящные декорации и, конечно, профессиональные танцоры... Хотелось искренне наслаждаться балетом, а не выслеживать цель. Впрочем, некоторые из их команды, действительно обращали больше внимания на происходящее на сцене. — Красота. Софья Павловна, взгляни, как они летают! — Юра наклонился к Балалайке поближе. Он начал шептать ей на ухо что-то про содержание балета. Балалайка повернулась к Колесникову и улыбнулась. Ему очень шёл этот черный костюм, который сегодня был надет на нём. Юра вполне мог сойти за аристократа из девятнадцатого века. Манеры у него на высоте. Впрочем, сегодня всё её ребята одеты элегантно. Меньшов, который сейчас сидел внизу вместе с Сахаровым, утром недовольно ворчал, что ему крайне не нравится этот маскарад. Сама Балалайка была в длинном тёмно-синем платье. Она не могла вспомнить, когда в последний раз носила такие вещи. Платье подшивала Елена. Балалайка услышала от неё много комплементов во время примерок. Однако больше всех нарядом впечатлился Борис. Балалайке казалось, что он боялся смотреть на неё дольше двух секунд. Юра сказал ей, что она «настоящая красавица». Мысли уносились куда-то далеко. Балалайка очнулась, когда Евгений легонько коснулся её плеча и прошептал: — Капитан, смотрите. На сцене появилась Нинель. Она парила между декораций, пуанты невесомо касались пола. Девушка закружилась, её белая пачка с высоты была похожа на прекрасный цветок, подхваченный ветром. Музыка нарастала, Нинель продолжала танцевать. Балалайка не сводила с неё взгляда. Лишь на секунду она отвернулась, чтобы посмотреть в ложу напротив. Михайлов тоже следил за танцем. Музыка стихла. Балерина заняла финальную позицию и едва заметно кивнула головой в лево. Балалайка вздрогнула. Она немного наклонилась вперёд, чтобы приглядеться к ложе Екатерины и Михайлова, проверить, успели ли они заметить сигнал. Однако ложа была пуста... Никого не осталось на местах. Ещё пару секунд назад Балалайка видела, как Екатерина смеялась и что-то шептала на ухо одному из своих помощников. Кресла опустели за несколько мгновений. — Уходим, живо! Женя, Юра, найдите Румянцева. Передайте, что планы изменились. Усильте охрану заднего выхода, — говорила Балалайка, пока они бежали по коридорам. В голове была лишь одна мысль: «Не дать уйти». В холле они столкнулись со второй группой. Балалайка опешила, увидев их. Она думала, что с Виктором и Екатериной что-то произошло, но вместо этого услышала от Михайлова: — Вы слишком долго выходили. Нам пришлось вас дожидаться. Лестницы, коридоры со старыми полотнами известных художников, колонны, мраморный пол — всё проносились мимо. Балалайка не помнила, с какой скоростью их группы продвигались к боковому выходу. Они очень быстро оказались на крыльце. — Мы получили сообщение, что из театра выехало две машины: одна со стороны заднего выхода, другая со стороны бокового. Неизвестно, в какой именно машине цель. Товарищ Румянцев уже выдвинулся в погоню, нам нельзя отставать! — говорил Михайлов, пока они бежали к парковке. — Чёрт! Нет! Нет! — прокричала Екатерина, когда её водитель с бледным лицо не мог завести автомобиль. Поломка... Случайность? Или враги уже знали, что их ждут? У Балалайки не было времени размышлять. Они с Борисом метнулись к дороге. Бестужев вытянул руку, чтобы поймать попутку. «Если транспорт не найдём, то пропали. Срочно нужно кого-нибудь остановить», — подумал он. Прошло всего десять секунд, но они показались Балалайке и Борису бесконечными. Вдруг перед ними затормозил автобус. Обычный пазик, за рулём которого угадывался знакомый силуэт. — Софья Павловна, вас подвезти? — Костя?! Ты... Что ты здесь делаешь? — удивлённо спросила Балалайка. Она вспомнила этого парня, он тогда случайно попался им на глаза на фабрике, искал чертежи. Костя улыбнулся и кивнул: — Конечно, я. Подрабатываю водителем автобуса. Так вас подвозить или моя помощь не нужна? Вместо ответа Балалайка быстро шагнула к дверям, придерживая рукой край платья. Сейчас им был необходим любой транспорт, сгодился бы даже этот старый пазик. Следом за ней по ступенькам поднялся Борис. «Весёлая поездка нам предстоит... Только бы этот пацан справился с управлением», — призадумался Борис. Екатерина и Михайлов тоже не заставили себя ждать. Однако первую решение ехать в погоню на старом автобусе совершенно не устраивало. Виктор же всё воспринял более непринуждённо. Как бывший военный, он не был привередлив. Михайлов покрепче ухватился рукой за поручень и спросил у Бориса: — Ваш товарищ? — Мы видим этого парня второй раз в жизни. — И как вы можете доверять ему?! Вдруг он — сообщник врага, — удивлённо возмутилась Екатерина. Балалайка молчала. Её взгляд сейчас был устремлён на дорогу, где впереди мелькала нужная им машина. Она была уверена, что враг скрывался именно там. Интуиция редко подводила её. Однако шум разговора отвлекал, мешал сосредоточиться на деле. Балалайка повернулась назад и медленно сказала: — Катя, если вам что-то не нравится, вы всегда можете пойти пешком. Она ожидала шквала ругани и других негативных эмоций, но Екатерина повела себя благоразумно и действительно замолчала. Напряжённая тишина тоже не приносила спокойствия, но так у Балалайки появлялась возможность сосредоточиться на цели. — Мы их не догоним, уйдут. Нужно стрелять. Парень, открой дверь, — сказал Михайлов. Костя быстро нажал на кнопку, Виктор высунулся в дверной проём и достал пистолет. Он выстрелил один раз, затем ещё один. Пули проносились мимо машины, а водитель врага, почувствовав опасность, специально начал прижиматься к противоположной стороне дороги, чтобы с двери его было не достать. Автобус на очередном повороте сильно тряхнуло, и Михайлов ударился головой о каркас двери. Он больше не мог стрелять, а, когда пытался, то всё равно промазывал. Балалайка смотрела на всё это и понимала, что миссия провалилась. Пазику не хватало скорости и устойчивости для такой погони. Даже на улицах, где было немного машин, автобус маневрировал с трудом. «Думай! Думай быстрее! Давай!» — лихорадочно соображала она. Мысль пришла сама собой. Балалайка выхватила из кармана Бориса его Макаров, поудобнее обхватила рукоятку и несколько раз ударила металлом по окну. Стекло разлетелось вдребезги. Балалайка провела рукой по нижней части рамы, сбивая мелкие осколки. Она повернулась к Борису и сказала: — Боря, крепко держи меня. Когда Бестужев обхватил её талию своей правой рукой, а левой зафиксировал ноги, Балалайка высунулась в окно. Она чувствовала, как мелкие осколки болезненно впиваются в бёдра, но всё было ничтожным по сравнению с желанием победить врага. Перед глазами проносились воспоминания со времён Афгана, Балалайка вновь ощущала себя на своём месте. На секунду ей показалось, что всё годы, прошедшие с восемьдесят шестого, были долгим сном, что она снова на войне и пули свистят у её виска. Балалайка отдалась этому чувству. Она вытянула руку и несколько раз стрельнула по машине. Эмоции захлёстывали, казалось, Балалайка вернулась окончательно, вновь стала снайпером. Боль от осколков, ветер, который дул ей в лицо, страх выпасть под колёса других автомобилей — всё это отошло на второй план. Была только она и цель. — Капитан, вы не попали. Давайте ещё раз, только точнее! — донёсся до неё голос Михайлова. Его слова, словно ледяная вода, пробудили Балалайку от её эйфории. Она опустила взгляд на свою руку, в которой крепко сжимала пистолет, и поняла: действительно не попала. Правый глаз... Балалайка привыкла, что именно он смотрит в прицел. Однако она забыла важную деталь: после пыток глаз стал видеть хуже. Ожог повредил нервные окончания, зрение немного упало. Балалайка не ощущала эту проблему до сегодняшнего дня, когда вновь пришлось целиться. Рука задрожала, она сжала пистолет крепче, чтобы не выронить. «Снайпер не должен быть слепым, даже наполовину слепым», — горькая мысль прожгла разум. — Что случилось? Не тормозите, господа, они ведь сейчас уйдут! Быстрее, стреляй! — сказала Екатерина. Она подбежала к Балалайке и аккуратно рукой отвела её волосы в сторону, ведь ветер трепал светлые пряди, они падали на лицо, перекрывая обзор. Начал накрапывать дождь. Первая капля упала Балалайке на плечо. Она замерла, глядя на каплю. «Этот сентябрь холодный... В прошлом году осень была другой. Прошлой осенью я была совсем другим человеком», — подумала Балалайка. Рука вновь поднялась. Балалайка выровняла прицел и закрыла правый глаз. Левый видел всё чётко, как и несколько лет назад. Балалайка могла разглядеть спину водителя в уезжающей машине. Она медленно вздохнула и нажала на спуск. Время остановилось. Казалось, что после выстрела прошла целая вечность, прежде чем автомобиль врага занесло в кювет. Цель была достигнута. «Могу стрелять... Я всё ещё могу стрелять так же хорошо, как и прежде», — думала Балалайка, пока Борис помогал ей встать. Она пошатнулась на ногах и только сейчас почувствовала, как заболели порезы на спине, оставленные стеклом. Однако это чувство не могло сравниться с радостью от поражённой цели. Воодушевление, какой-то душевный подъём, обретение чего-то важного — всё это заставило Балалайку едва заметно улыбнуться.

***

Небольшой кабинет освещался лишь канделябрами на стенах да огнём из камина. Шторы были задёрнуты и не пропускали лучи вечернего солнца. Балалайка заметила, что на подлокотниках кресла, в которое её заботливо усадили, скопился тонкий слой пыли, словно в этой комнате давно никто не появлялся. Напротив неё сидел пожилой мужчина. Он был невысоким, седым, одет в черный костюм с серым галстуком, рядом с креслом стояла его трость. Глаза его смотрели чуть выше лица Балалайки, ей за спину. — Софья Павловна, меня очень впечатлили ваши заслуги и заслуги ваших ребят. Не волнуйтесь, мне всё передали. Вы — ценный товарищ. Горжусь, что мы можем работать с вами, — произнёс он хриплым голосом. Балалайка кивнула и тихо ответила: — Спасибо за такие слова. Однако мы с вами до сих пор не знакомы, но моё имя вы знаете. Могу я узнать, как вас зовут и кто вы? Игнат сказал, что вы давно хотели встретиться со мной. Мужчина мягко рассмеялся, протянул руку и взял с полки какую-то коробку. Когда он открыл её, Балалайка увидела, что внутри лежат сигары. Мужчина достал одну сигару и отрезал гильотиной край. Все его действия напоминали важный ритуал. Дым поднялся к потолку. — Хотите? Я угощаю, — предложил мужчина и пододвинул к ней коробку. Балалайка вопросительно приподняла бровь, с недоверием взяла одну сигару. Она повторила его движения и тоже закурила. После первой затяжки Балалайка снова посмотрела ему в глаза, она хотела получить ответы на свой вопрос. — Пётр Робертович Северин. Я, можно сказать, основал нашу организацию. Отель Москва — моё детище, поэтому мне так важно, чтобы в нашей большой семье были лишь уникальные люди. Те, кому я доверяю, — тихо сказал Северин. Несколько секунд в комнате царила тишина. Балалайка поняла, что перед ней тот самый человек, которому её обещал представить Игнат. Она ждала этой встречи, хотела посмотреть на «главного». У Балалайки было много вопросов, но она решила помолчать и послушать своего авторитетного собеседника. — Софья Павловна, мы начинали ещё в середине семидесятых. Один мой товарищ на работе предложил интересную махинацию. Квартальный бюджет не сходился, он решил разницу списать нам, а не партийцам в карманы. Эти деньги нам когда-то очень помогли... Мы ведь не злодеи, Софья, мы — предприниматели, а иногда можем стать спасителями жизней. Тот мой товарищ многим нашёл работу, многих спас от пьянки. В восьмидесятых началась перестройка, дела пошли как по маслу... Балалайка долго слушала его. Она отметила, что Пётр Робертович не против поговорить и рассказать о своём криминальном прошлом много всякого. Он доверял ей, иначе бы опустил в своём рассказе некоторые детали. Слушать его было интересно. Балалайка даже не заметила, как сигара истлела в её пальцах. — Почему вы решили рассказать мне всё с самого начала? — Потому что вы — хороший слушатель, Софья Павловна. — И чего вы ждёте от меня дальше? Северин затушил сигару о большую стеклянную пепельницу, которая стояла на каминной полке. Он повернулся к Софье и ответил: — Я хочу, чтобы мы заключили договор. Вы больше не будете выполнять такие мелкие заказы. Я думаю, что ваши способности нужны для более тонкого дела... Ну, не стоит делать такое подозрительное выражение лица, Софья. В конце концов, я не предлагаю вам сделку с Воландом. — Вы чем-то похожи на Воланда, — сказала Балалайка. Пётр Робертович рассмеялся, а потом медленно ответил: — Тогда... Я спешу отдать вам роль Маргариты. Балалайка улыбнулась уголком рта: — Откажусь от этой роли, ведь я и так ни у кого ничего не прошу. Сами дадут, — в её улыбке было что-то хитрое, пугающее, но одновременно притягательное. Пётр Робертович встал, Балалайка тоже поднялась в след за ним. Он пожал её руку, всё ещё посмеиваясь. Казалось, договор был заключён негласно. Для этого не требовалось громких речей и клятвы на крови. — Теперь вы — часть нашей семьи, Софья Павловна. Добро пожаловать.

***

Снежок, ловко запущенный рукой Веры, долетел до самой вершины дерева и повис на ветке. Девочка засмеялась, она зачерпнула рукой ещё немного снега, скатала его в идеальный шар, а потом запустила в небо. Снова попала в дерево. Верочка с удвоенным рвением продолжила делать снежки, её забавляла эта игра, ей нравилось попадать по импровизированным целым. «Такая меткая. Наверное, в меня», — подумала Балалайка, наблюдая за дочкой. Зима в этом девяносто втором году пришла рано, в ноябре уже внезапно выпало довольно много снега. Белый покров застелил улицы и крыши домов. Балалайка провела рукой по своему плечу, смахнула несколько больших снежинок с ткани нового пальто. Она сидела на веранде маленького кафе рядом со сквером и курила одну сигарету за другой, пока голову переполняли напряженные мысли. Балалайка думала о делах, о том, с какой скоростью меняется жизнь. Перед ней лежала папка с именами и фамилиями, местами встреч, картами складских районов. Она опустила голову, попыталась сосредоточиться на бумагах. Взгляд оторвался от документов. Балалайка посмотрела на свои пальцы, ногти которых стали немного длиннее и были покрашены розовым лаком. Она стукнула кончиком ногтя о стакан с кофе, медленно вздохнула. Маникюр в последнее время стал маленькой прихотью, Балалайке нравилось смотреть на свои ухоженные руки. Цвет лака сочетался с цветом помады на её губах. Балалайка положила папку обратно в сумку, расплатилась с официантом, попросила упаковывать в контейнер шоколадный торт, который не доела Вера, и покинула веранду кафе. Она прошла по тропинке вниз. Снегопад усилился, снежники застревали в её волосах, опускались на ресницы, прилипали к сапогам. — Вера, уже холодно, нам пора домой. Девочка повернулась к маме, держа в ладошках большой и тяжёлый снежок. Он выскользнул у неё из рук, Вера разочарованно застонала: — Ну вооооот, мама, ты меня напугала! Ты неожиданно пришла, я испугалась, и снежок упал! Я долго его лепила... — Ничего, завтра слепишь новый, зима предстоит долгая, — сказала Балалайка. Она наклонилась к дочке и принялась отряхивать её вязанные перчатки от налипших комов снега. — Не хочу идти домой. Я ещё не попала в самую верхнюю веточку! — запротестовала Вера и попыталась вырваться, но мамина рука держала её ладошку железной хваткой. — Мы идём домой, звезда моя. Ты же не хочешь снова заболеть? — спросила Балалайка и потянула дочку за собой. Девочка нехотя перебирала ногами, пытаясь успеть за мамой. Она знала, когда в голосе Балалайки появляются такие нотки, спорить с ней становится бесполезно. Вера подняла голову и посмотрела на маму, в сумерках её лицо было каким-то загадочным, холодным, но невероятно красивым. Казалось, что она была где-то далеко... Моргнёшь несколько раз, а мама незаметно улетит, и больше никогда её не увидишь. — Мамочка, а ты сегодня очень красивая, — вдруг прошептала Вера. Балалайка остановилась. Она опустилась на корточки, чтобы видеть лицо дочки, засмеялась и спросила: — Только сегодня красивая? Верочка положила руки ей на плечи, погладила пальчиками меховой воротник. На её лице появилась улыбка, а голос зазвучал особенно нежно: — Нет, ты всегда красивая! Сейчас просто по-особенному красивая... Я хочу быть похожей на тебя. — Ты уже похожа на меня сильнее, чем думаешь, Вера, — тихо ответила Балалайка. Она прикоснулась рукой к щеке дочки и ласково погладила её. — Мы всегда будем вместе? Обещаешь? — медленно спросила Вера. Балалайка перевела взгляд на фонарный столб. В жёлтом свете кружились снежинки. Ветер подхватывал их, они взмывали вверх и исчезали в бесконечной темноте. Она представила, что две такие снежинки — это две жизни: её и Верочкина. Их жизни тоже несёт как-то ветер, который в любую секунду может затащить в темноту. Однако Балалайка будет бороться, прежде чем тьма решит поглотить её. Она будет защищать свет своей маленькой Веры, она не позволит темноте дотронуться до неё. — Обещаю, обещаю, что всегда буду с тобой, зайчонок.