10. Начало «длительной командировки».

1993 год. Москва.

Квартира Балалайки. Поздний вечер.

— Show us the waybills for the cargo, — растягивая английские слова произнёс Ходоровский. В своём предложении он просил показать документы на груз. Балалайка уже не первый раз организовывала у себя дома такой импровизированный класс английского языка. Она собирала товарищей, и они вместе штудировали старые справочники, заучивали слова и очень много говорили. Ребята уже знали, что в ближайшее время их могут отправить в командировку за границу, международный язык им не помешал бы. В английском хорошо разбирались Юра и сама Балалайка. На удивление отличное владение грамматикой показал Борис. Он говорил, что в юности просто был прилежным учеником в школе и в училище. — Of course, here are your... uh... peppers, — ответил Евгений. В его голосе звучала неуверенность, английский давался ему с трудом. Женя покраснел, когда Ходоровский громко расхохотался от его ошибки. — Какие ещё перцы? Ха-ха-ха-ха, ой не могу, он мне перцы предлагает, ребят! — не прекращал Ходоровский. — Прекрати ржать! — рявкнул Евгений. Он отвернулся к стене и медленно вздохнул с искренней обречённостью. — Ты перепутал два слова. Они очень похоже звучат. Нужно было сказать «papers», а не «peppers», — мягко сказала Балалайка. Она старалась поддержать друга, однако уголок её рта подрагивал, ей тоже хотелось смеяться над такими глупыми ошибками. Юра повернулся к товарищу, похлопал его по плечу и проговорил, как настоящий британец: — Care for some tea and doughnuts, Mister Yevgeny? — Чего? — Ох, ты совсем ничего не понимаешь, Женя. Просто делай вид, что ты — немой. Говорить будем мы, — ответил Юра и тоже начал смеяться. — Ладно, хватит вам, ведёте себя как пионеры на перемене, — послышался голос Сахарова. Он всё это время не отрывался от справочника, читал слова, незаметно шевеля губами. На кухне повисла тишина. Смех прошёл, появилась лишь усталость от долгого дня, который был наполнен кучей работы. Контролировать офисы по всей Москве очень изматывало. — Капитан, а что вы думаете про Америку? Их учёные же типа во всём первые. Мы тут английский учим, тоже чуть-чуть на них похожи будем, — спросил Ходоровский. Балалайка затянулась сигаретой и посмотрела в окно. В соседней панельке отключили свет на несколько часов, тёмная пятиэтажка казалась нежилой, даже немного жуткой. — Что я думаю об американцах? — переспросила Балалайка, возвращаясь к диалогу. — Я считаю, что наши учёные всегда были первыми и будут, а другие просто нас копируют. Мы ничуть не хуже, а, может быть, намного лучше. Наш человек всегда чего-то стесняется, пока их люди действуют. Нам нужно быть смелее... — Мы лучше, да, Софья Павловна? — Для меня наши люди лучше, для американцев их люди лучше, так всегда будет. Ну, не смогу я объяснить людям из других стран, что значат для меня книги Толстого или Достоевского. Они этого просто не поймут. Точнее они поймут героев, почувствуют мотивы, но душу, душу они не поймут... Не так оно для них ощущается. Я не говорю, что они плохие. Я говорю, что мы — другие. И это нормально, — задумчиво сказала Балалайка. Было видно, что разговор ей интересен. Она редко говорила так много сразу. — Нет у них нашей знаменитой «тоски», — вставил Ходоровский. — Не в тоске дело, Никита. Тут нечто более глобальное. Мне кажется, оно идёт с самого рождения. Вот Вере только шесть лет, но она уже такая, уже наша, душой наша. Что-то особенное в этом есть, какое-то единение... После этих слов Балалайка замолчала и опять посмотрела в окно. По небу, в ночной глади, ветер унёс облака, открывая взгляду полную Луну. Ходоровский проследил за взглядом Балалайки и тоже уставился в окно, а потом сказал: — И всё-таки американцы на Луне первыми не были. Луна пока ещё не чья. — Я слышала, как мама назвала моё имя. Вы про меня говорили? — прозвучал тихий голос. На пороге стояла Вера. Её домашняя одежда была вся испачкана клеем, красками, следами от мелков и фломастеров. В руках она держала какую-то коробочку, которая была раскрашена во все цвета радуги. — Твоя мама просто начала слишком много говорить о политике и философии, — с усмешкой сказал Юра. — Фу, мама становится как те скучные дяди из телевизора, — пробормотала Вера, чем вызвала смех у серьёзных взрослых. Ходоровский встал со стула. Он схватил девочку и покружил её в воздухе, а потом посадил себе на плечи. Вера звонко хохотала, болтала ногами так, что тапочки с неё слетели. — Вера, видишь Луну? — спросил Ходоровский. — Вижу! — Хочешь взять её себе? — Зачеееем? — Чтобы положить её в свою красивую коробочку. — Это будет кормушка для птиц! Туда нельзя Луну сажать. Я обещала сделать кормушку и подарить её Мише, чтобы он мог во дворе повесить её на дерево, — важно заявила Вера. Ходоровский опустил Веру к маме на колени. Балалайка наклонилась и поцеловала дочку в макушку. От кудряшек Верочки приятно пахло какими-то сладостями и шампунем. Балалайка закрыла глаза, а через мгновение тихо сказала: — Не нужна нам Луна... Нам хватит просто тишины и покоя. — Покой нам только снится, — горько подытожил Борис.

***

Наступила осень. Морозец по утрам покрывал лужицы, образовывал на них ледяную корку, которую было так приятно разбивать ногами. Часто шли дожди, а иногда даже град выпадал и безжалостно бил по окнами, по машинами. Природа печалилась, вместе с ней тосковали люди. Балалайка уже знала, что в ноябре они переезжают на другой конец света. Северин открывал филиал в Таиланде, хотел окончательно закрепиться в Азии. Туда нужно было отправить кого-нибудь из своих. Румянцев сначала думал, что пошлют его, но выбор пал на Балалайку. У неё были солдаты, преданные люди, единая команда. Да и сама Ириновская полюбилась шефу больше, поэтому такое повышение до одного из исполнителей было вполне логичным. Сейчас в гостиной царил настоящий беспорядок. Балалайка постепенно готовилась к переезду, собирала вещи. Она упаковывала в коробки одежду, документы, старые письма и фотографии. Единственную фотокарточку, на которой был запечатлён Фёдор, она, сама не зная для чего, бережно завернула в бумагу и положила на дно одной из коробок. Балалайка хотела взять его фото с собой... — Я никуда не поеду! Мне нравится у нас дома! Почему я должна уезжать?! — в слезах твердила Вера. Так продолжалось уже несколько недель, девочка ни в какую не хотела уезжать. Балалайка могла понять ребёнка, переезд и её не особо радовал. — Вера, не нужно так реагировать. Может быть, на новом месте тебе понравится больше, чем здесь, — тихо сказала Балалайка, подзывая дочку к себе. Однако Вера не подошла. Она стояла у стенки, на её глазах уже виделись слёзы, когда она закричала снова: — Ты хочешь отвезти меня в какую-то непонятную страну! — Это не навсегда, Вера. Может на несколько лет, а потом мы вернёмся домой. Не переживай, мы будем летать сюда на праздники и в гости. Мне частенько нужно будет появляться в Москве, чтобы видеться с начальством. Я буду брать тебя с собой. Будем гулять, пойдем в... — но Балалайка не смогла закончить, Вера перебила её. — Не хочу на праздники! Оставь меня здесь! Оставь меня жить у Миши! Балалайка замерла. Она поставила коробку на пол, медленно встала и заговорила: — То есть ты не хочешь жить со мной? Я недостаточно забочусь о тебе? — Ты заботишься... Но я хочу жить в Москве. Ты не понимаешь меня! — Я не понимаю? Ты думаешь, что мне так радостно уезжать отсюда, Вера? Нет, я бы тоже хотела остаться жить здесь, в своём любимом городе. Однако я понимаю, что жизнь не спрашивает, как я хочу, она диктует, как надо. Когда-то мне пришлось уехать в Афганистан, сейчас придётся в Таиланд, и я не ною, я принимаю эти перемены, потому что жизнь продолжается, — сказала Балалайка. Её голос звучал немного резко. Она была на нервах в последнее время. Ей тоже тяжело давались все эти перемены, Балалайка чувствовала, что на её плечи ложится неимоверная ответственность. — А я не хочу перемены! — выкрикнула Вера. Она выбежала из гостиной, громко хлопнула дверью. Балалайка слышала, как в спальне дочка упала на кровать и начала плакать. Материнское сердце тяжело сносило такое. Ей хотелось встать и немедленно пойти успокаивать дочку. Однако Балалайка остановила себя. Она была сильно раздражена. Ей было стыдно признаться себе, но слова дочки действительно задели её. «Я ведь так старалась для Веры, но при первой возможности она выбирает не меня, а других людей. Наверное, я слишком строга с ней... Мне самой не хочется уезжать, а она ребёнок, ей в сто раз тяжелее», — подумала Балалайка. Она подошла к старому стеклянному серванту и провела рукой по лакированному дереву. Поверхность была гладкой, такой же, как двадцать лет назад. Балалайка закрыла глаза и подумала о том, что ей снова придётся покинуть место, к которому она привыкла, и начинать всё заново. «Дома и стены лечат», — часто любил говорить её дедушка. Теперь дом будет далеко... Балалайка заметила отколотый кусочек стекла на полке серванта. Она помнила тот день очень ярко. Вере тогда было два годика. Малышка рвалась всё изучать. В один из дней Вера придвинула стул к серванту, додумалась поставить на него стопку книг, а потом забралась на эту шаткую конструкцию. Девочка хотела взять с полки хрустальную вазочку для варенья, потому что та очень красиво блестела. Стул начал шататься и Вера упала. Однако она успела задеть плечом острый край стеклянной дверцы, стекло откололось и впилось ей в кожу. Малышка ужасно сильно плакала. Балалайка помнила, как возила её в больницу. У Веры кожа зажила негладко. Осталась небольшая выемка на правом плече. Конечно, это был не единственный след на её коже, у девочки сохранилось несколько шрамов на коленях, так как она часто разбивала их. Ещё маленький шрамик красовался на большом пальце, когда-то соседский кот сильно поцарапал её. Но именно выемка на плече заставляла сердце Балалайки сжиматься от боли. «Вдруг Вера упала бы не плечом, а головой на этот острый угол...», — об этом она даже думать боялась. Сейчас её дочка тоже плакала, только уже не от физической раны, а от тяжести на душе, которая никак не желала исчезнуть. Прошло несколько часов. Вера сидела на кровати и обиженно сжимала в руках край лоскутного одеяла. Ткань была старой, немного выцветшей. Это одеяло когда-то давно сшила мама Балалайки, оно до сих пор отлично согревало. Вера всхлипнула, уткнулась лицом в колени. Она обхватила себя руками и тихонько заплакала. «Не хочу уезжать... Не хочу оставлять Мишу. А ещё не хочу покидать наш парк, наш двор, нашу квартиру. Не хочу в чужую страну», — думала она, сглатывая слезинки. Дверь в спальню приоткрылась. Вера отвернулась к стенке, сделала вид, что не заметила маму. Она всё ещё была очень обижена и расстроена. Балалайка подошла к дочке, села рядом. Пружины матраса мягко прогнулись под ней. — Вера, поешь, — тихо сказала Балалайка. Она поставила на тумбочку перед дочкой тарелку с бутербродом и кружку с ромашковым чаем. Возможно, ей стоило просто извиниться, но она всегда предпочитала принести что-то поесть, вместо разговора по душам. Балалайка заметила, как Вера подняла от коленей голову и принюхалась к аромату чая. Девочка очень любила запах ромашки. Потом маленькая ручка несмело взяла бутерброд и откусила кусочек, принялась долго жевать его. Несколько минут прошло в тишине. — Вера, я не могу оставить тебя здесь, когда ты ещё такая малышка. Знаешь, у нас в стране органы опеки не спят, тебя могут забрать у меня и никогда не вернуть, если узнают, что я оставила тебя и уехала в другую страну. — А ты правда смогла бы оставить меня, мам? — Никогда не смогла бы... Мне просто будет тяжело вдали от тебя, законы здесь не при чём. Я не смогу без тебя, Верочка. Я сойду с ума от волнения за тебя. Вдруг враги захотят добраться до тебя, а меня не будет рядом, чтобы защитить. Поэтому, ты едешь со мной, — проговорила Балалайка. Она протянула руку и пальцами взъерошила светлые волосы на голове у дочки. — Ладно, я поеду... Но обещай, что это не на совсем! Я хочу жить здесь, играть с Мишей! — тихонько сказала Вера и откусила ещё один кусочек бутерброда. — Не навсегда. Мы просто едем в длительную командировку. Как я в Афганистане была, только мы едем не на войну в её привычном понимании. Потом вернёмся домой, когда обстановку в Таиланде стабилизируем, — сказала Балалайка. Она говорила с Верой, как со взрослой, не утаивала от неё своих планов. Девочка медленно придвинулась к маме и положила голову ей на колени. Она замерла, закрыла глаза, а потом выдохнула и пробормотала: — Только я всё равно плакать начну, когда мы будем уезжать... Балалайка взяла её маленькую ладошку в свою, нежно сжала. «Можешь плакать, ласточка моя. Я тоже хочу плакать, но не могу, мне нужно быть сильной», — подумала она с какой-то горечью.

***

События октября 1993 года не прошли мимо Отеля Москва. В столице перекрывали центральные улицы, движение было парализовано. Балалайке часто приходилось координировать действия своих ребят, отправлять их на охрану разных важных людей и точек. Здание Верховного Совета было чёрным от копоти, окна выбиты, кругом дым и пыль. Где-то вдалеке слышались сирены, кричали люди, суетились прохожие. Машина остановилась на набережной Тараса Шевченко. Сегодня здесь практически не было людей. Михайлов помог Балалайке выйти из автомобиля. Они переглянулись, оба чувствовали себя неспокойно. Пётр Робертович уже ждал их. Он стоял у перил и смотрел на виднеющийся вдалеке дым, который поднимался от Белого дома. Он заметил их. — Посмотрите на это. Что вы видите? — спросил Северин, когда они подошли ближе. — Я вижу, что президент Ельцин решил стрелять по Верховному совету, — ответил Михайлов. Он смотрел на дым со смесью страха и усталости в своём взгляде, его пальцы немного дрожали. Пётр Робертович понимающе кивнул, а потом заговорил с Балалайкой: — А что думаете вы, Софья Павловна? Балалайка достала из кармана сигарету. Она закурила, табак на секунду успокоил мысли. Головная боль улеглась. После очередной затяжки она медленно ответила: — Я думаю, что строй сменился окончательно, по-прежнему уже не будет. Новая реальность, к которой мы должны привыкнуть. Перемены пришли и в наш дом. — Вы правы, Софья... Перемены. Для вас очередные перемены наступят уже очень скоро. На сколько я помню, через три недели вы улетаете в Таиланд? — Да, Пётр Робертович... Через три недели, — повторила она. — Вы готовы к этому? — Да, я готова. Я ведь не одна, со мной мои товарищи, — спокойно ответила Балалайка. Северин протянул руку и невесомо похлопал её по плечу, а потом сказал: — Я правильно сделал, когда предложил именно вам взяться за это дело. Чувствую, что вы добейтесь большого успеха. Балалайка ничего не ответила. Она продолжала смотреть на дым, поднимающийся выше к небу. Старая жизнь сгорала окончательно, начиналась новая, в которой ещё предстояло удержаться.

***

— Ты правда-правда уезжаешь? А когда приедешь? — спрашивал Миша у Веры. Он сегодня плакал, ему очень не хотелось расставаться со своей лучшей подругой. — Правда... Я не знаю, когда приеду. Мама сказала, что может быть в январе, — прошептала Вера и опустила голову. Она ковыряла носочком трещину в полу, пыталась сосредоточиться на ней, чтобы не расплакаться. Миша держал в руках ту самую кормушку, которую сделала Вера. Он прижал её к своей груди и смахнул очередную слезинку. — Сейчас только ноябрь. До января так долго, — пробормотал мальчик. Вера повернулась к нему, Миша вдруг заметил, что её лицо было очень бледным. Девочка сидела вся заплаканная и какая-то измученная. — Я не хочу никуда уезжать... Миша отставил коробку в сторону. Он быстро обнял Веру, прижал к себе и начал гладить по голове. — А как ты будешь ходить там в школу? Нам же в следующем году в школу. Я думал, что мы будем сидеть за одной партой, — спросил Миша. — Не знаю. Наверное, я не буду учиться... Я уже ничего не хочу, — прошептала Вера. Миша почувствовал, как она задрожала у него в объятиях, а потом тихо разрыдалась. Девочка плакала, слёзы лились ручьём, она не успевала вытирать их. Её золотистые локоны прилипали к щекам, плечи дорожали. — Вера, Вера, пожалуйста не плачь, — попросил Миша. Он помолчал несколько секунд, словно пытался насмелиться, а потом тихо сказал: — Знаешь, ты мне очень нравишься. Я люблю тебя... Когда..когда мы будем большими, ты станешь моей женой. Вера раскрыла глаза шире от удивления. Она вдруг резко выскользнула из его объятий и отодвинулась на другой край дивана. Миша моментально покраснел, он испугался, что сказал что-то не так. Мальчик уже захотел начать извиняться, но Вера опередила его и прошептала: — Давай пока не будем говорить о таких взрослых вещах. Просто обещай, что ты всегда будешь звонить мне и писать письма, а я тоже буду... — Конечно, я буду звонить каждый день. У папы обязательно останется номер твоей мамы, — быстро сказал Миша. Его сердце билось сильнее от радости. Вера не отказалась, но и не согласилась, это давало ему право надеяться. Миша ухватился за данную возможность обеими руками и не собирался упускать её. Прощание было долгим. Вера и Миша много плакали, обнимали друг друга и никак не хотели расставаться. В итоге Елене и Балалайке пришлось силой растаскивать детей по разным углам. — Вера, я буду звонить! — кричал Миша, когда дверь захлопнулась, а Верочка с Балалайкой шагнули в темноту подъезда.

***

— Мама, мне Миша сказал, что я буду его женой, когда выросту, — поделилась Вера, пока они шли по вечерней улице. Сегодня было прохладно, темно и как-то неуютно. Балалайка на несколько секунд закрыла глаза, она думала о том, что завтра они уже будут в аэропорту. Самолёт унесёт их в далёкую жаркую страну, где не бывает снега. Эта страна станет домом на ближайшие несколько лет. «Опять покидать Родину», — подумала она. Однако слова дочки вернули Балалайку к реальности. Она тихо рассмеялась и спросила: — А ты что ответила? — Ничего не ответила... Мы ещё маленькие... — смущённо прошептала Вера. Она зарылась носом в свой шарфик, чтобы мама не заметила её красные щёки. — Верочка, если в будущем Мишка захочет взять тебя в жёны, ему предстоит пройти жёсткую проверку от меня. Я буду очень строга к твоим женихам, говорю сразу, — сказала Балалайка и опять начала смеяться. Её очень забавляла эта милая детская любовь. — Миша хороший! — резко крикнула Вера. — Хороший, но я его всё равно проверю. Сейчас, ласточка моя, ты ещё ребёнок, так что мы отложим эти разговоры лет на пятнадцать. Вера кивнула и сжала мамину руку немного сильнее. Мысли о ненавистном переезде ненадолго оставили её. Девочка задумалась о том, какой она будет через пятнадцать лет. «Я буду сильная и умная! Как мама», — решила она и мечтательно улыбнулась.

1981 год. РСФСР, Москва.

На улицах города стояло жаркое лето. Поливальные машины проезжали по дорогам, после них оставался яркий запах мокрого асфальта. Звенели трамваи, играла музыка. Рядом с аркой, между домами, разливали квас из большой жёлтой бочки. Софье тогда исполнилось семнадцать. Она успешно сдала все зачёты и получила увольнение в город. Ей хотелось погулять несколько часов, просто идти по знакомому маршруту и не думать ни о чём. Мимо пробежала толпа детей, малыши задорно смеялись и перекидывали друг другу мячик. Софья замерла, чтобы они не сбили её с ног. Неугомонные ребятишки неслись вперёд. Одна маленькая девочка случайно врезалась в неё и робко пробормотала: — Простите... — Ничего страшного! Но в следующий раз следи внимательнее, куда ты бежишь, — сказала Софья. Она потрепала девочку по тёмным волосам и подтолкнула вперёд, чтобы та не отставала от своих друзей, которые уже ждали её около поворота. Софья шла дальше. Она остановилась напротив витрины кондитерской и посмотрела на своё отражение в стекле. «Я очень даже красивая...» — подумала Софья, расправив плечи. Новенькая форма уверенно сидела на её утончённой, но сильной фигуре. Козырек фуражки блестел, погоны отливали золотом, из кармана выглядывали белоснежные перчатки. Софья посмотрела на своё лицо, бледная кожа немного порозовела от тёплого ветра, светлые ресницы становились почти невидимыми на ярком солнце, ещё сильнее открывая миру её голубые глаза. «Очень даже красивая!» — вновь всплыла мысль. Софья несколько раз махнула головой, надолго задумываться о своей внешности казалось ей что-то неприличным. Она поднялась на крыльцо, дёрнула ручку и зашла в кондитерскую. Колокольчики над входом тихо зазвенели. Софья прошла внутрь, остановилась около прилавка. Ей хотелось купить что-нибудь к чаю, она собиралась сегодня навестить своего дядю. Он в последнее время начал много болеть, а, когда Софья пыталась уговорить его сходить в больницу, дядя лишь отнекивался, отвечал, что старость ничем остановить нельзя. — Дайте мне коробку вот этого печенья и вафельные трубочки с варёной сгущенкой, — сказала Софья. Полноватая продавщица в накрахмаленном синем переднике уважительно кивнула ей, а затем принялась упаковывать выпечку в серую бумагу. Софья смотрела, как руки женщины ловко перевязывают упаковку бечёвкой. Она чувствовала, что продавщица относится к ней с каким-то уважением, словно форма придавала человеку больше значимости в глазах остальных.

***

Софья выскользнула на проспект, держа подмышкой бумажный пакет со сладостями. Она пробежалась по тротуарной плитке и запрыгнула в отъезжающий трамвай. Какой-то молодой мужчина уступил ей место. Софья села у окна. Мимо проносились старые двухэтажки и новые многоквартирные высотки, памятники и скверы, школы и магазины. Через открытую форточку до Софьи донеслись обрывки песни. Она сняла фуражку, положила её на колени, подставила лицо солнечным лучам и мечтательно закрыла глаза. Песня продолжала плыть... Александра, Александра, Этот город — наш с тобою, Стали мы его судьбою — Ты вглядись в его лицо. Чтобы ни было в начале, Утолит он все печали. Вот и стало обручальным Нам Садовое Кольцо.

***

— Дядя, опять ты забыл почту из ящика достать. Вдруг там что-то важное, — говорила Софья, пока разувалась с прихожей. Дядя протянул руку, забрал у неё пакет и несколько конвертов из почтового ящика, которой висел в подъезде. Он бегло посмотрел на адрес отправки, покачал головой. Одни лишь письма от управляющей компании, ничего интересного. — Никто мне не пишет, Софочка. Только ты у меня осталась. Никому я не нужен, — тихо сказал дядя. Он покачал головой, несколько раз грустно охнул и пошёл на кухню. После смерти жены, его часто настигало апатичное настроение. — Дядя, зачем ты такое говоришь. Ты мне нужен, — ответила Софья. Она прошла за ним, села на старую табуретку около стола. — Все мы лишь временные гости в этом мире, Софочка. Рано или поздно все умрём. Нужно чем-то хорошим запомниться... Хорошими людьми нужно быть, — тихо сказал дядя. Он сел напротив Софьи и долго смотрел на её лицо, вглядывался, словно пытался разглядеть причину печали в этих глазах. Она молчала, склонив голову набок. Софье казалось, что привычный мир скоро изменится. Предчувствие её не подводило. Тогда Софья не знала, что уже через полгода дяди не станет, и она останется совсем одна...

1993 год. Таиланд, Роанапур.

В городе стояла несусветная жара. Ступив на асфальт, Балалайка почувствовала, как жар от дороги обжигает подошвы туфлей и добирается до ступней. Они летели из Москвы, где ещё вчера шёл снег, а здесь их встречало солнце, от которого скорее хотелось уйти в тень. — Женя, Никита, проконтролируйте разгрузку багажа, чтобы ничего не пропало. Ваня, проводи наших бойцов до машин, тех, новых людей, которых шеф решил отправить с нами, тоже определи куда нужно, — она раздавала команды, стоя под палящими солнцем. Балалайка одёрнула рукав своего нового тёмно-бордового костюма, который был пошит незадолго до отъезда. «Вот ты какой... Роанапур...», — подумала она. К ней подошёл Костя, он держал на руках спящую Веру. Для многих товарищей Балалайки ещё в Москве оказалось большой неожиданностью, что этот парень поедет с ними. Однако так решила капитан, поэтому спорить никто не стал. Балалайка знала чуть больше остальных. Она помнила вечер за несколько недель до перелёта. Тогда Костя пришёл к ней и попросил дать ему работу, его окончательно выкинули из университета. Вид у паренька был ужасно потрёпанный и уставший. Балалайка пожалела его, сказала, что сможет найти решение. Она хотела оставить Костю в Москве, попросить Михайлова пристроить молодого человека в какое-нибудь отделение фирмы. Однако Костя решил проявить невероятную преданность и упросил взять его с собой на край света. Балалайка видела, что он восхищается ею и её товарищами. «Может быть, из него выйдет толк», — решила она. — Софья Павловна, смотрите, так крепко спит, что даже от шума не проснулась, — сказал Костя, указывая взглядом на Веру. Балалайка протянула руку и погладила дочку по голове. От её прикосновений Верочка приоткрыла глаза, широко зевнула. Она всё ещё не понимала, где находится. Тёплый ветерок смешался с запахом моря и ударил ей в лицо. Вера пару раз моргнула, перед глазами открылась совершенно неизвестная картина. Она подняла голову и увидела, что на руках её держит какой-то незнакомый человек, что вокруг обстановка совсем другая и невероятно отличается от Москвы. Здесь было очень жарко... — Опусти меня! Я не хочу сидеть у тебя на руках, — резко сказала Вера и вывернулась из рук Кости. Парень озадаченно приподнял бровь, однако ничего не сказал и опустил девочку на землю. Вера посмотрела на него снизу вверх каким-то строгим взглядом, а потом сделала несколько шагов в сторону Балалайки. «Совсем как её мать. Такая маленькая, но уже строгая», — подумал Костя, однако вслух ничего не сказал. — Какое жаркое место... — пробормотала Вера. — Сними кофточку, — ответила ей Балалайка. Она сейчас была занята поиском пачки сигарет в своём кармане. Вера расстегнула пуговицы и медленно стянула с себя кофту, оставшись в футболке под ней. На футболке был красивый рисунок с котиком, девочке он очень нравился. — Софья Павловна, можем отправляться, все машины готовы, — послышался сзади голос Бориса. В ответ от Балалайки он получил быстрый кивок. Она тоже не хотела задерживаться, а желала поскорее оборудовать штаб-квартиру. Вера почувствовала, как мама потянула её за руку в сторону машины. Всё происходило стремительно, не было времени просто остановиться и посмотреть на город. Она лишь успела увидеть из окна автомобиля пёстрый рынок, где что-то кричали торговцы и местные дети играли в догонялки, а также красивое кафе у побережья, где толпилось много туристов. Вдалеке раскинулось бескрайнее море. Вера немного вытянулась вперёд и прижалась лбом к окну. «Море... Оно похоже на большую мармеладку со вкусом черники, тоже синее, только немного светлее!» — подумала девочка. Море немного приподняло ей настроение и на секунду отвлекло от мыслей о Москве.

***

Четырёхэтажное здание располагалось в районе недалеко от центра. Оно было большим в ширину, одна часть дома соединялась с другой наземным переходом. Внешний вид здания можно было назвать приемлемым, фасад выглядел так, словно изредка его всё же ремонтировали. Двор понравился Вере. Там располагалось несколько гаражей и других хозяйственных построек, но её взгляд зацепили клумбы с яркими цветами, таких она никогда не видела в Москве. — Наверное, когда-то здесь был красивый садик. Может быть, нам удастся восстановить его, — сказал Григорий. Он присматривал за Верой, пока Балалайка разговаривала с охраной, которая заботилась о базе до их приезда. У капитана сейчас дел было немеренно. — Дядя Гриша, а тут растут кокосы? — спросила Вера. Она задрала голову и посмотрела на пальму. Григорий почесал голову, улыбнулся и ответил: — Может быть растут. Они, наверное, очень вкусные. Мы тебе обязательно раздобудем парочку. Однако сейчас нам лучше пройти внутрь, я вижу, что капитан уже машет тебе рукой, Вера.

***

Комната была холодной, в отличии от жары на улице. Здесь пахло сыростью, старой мебелью и штукатуркой. Зданию не помешала бы уборка и косметический ремонт. Балалайка была благодарна Екатерине, та, казалось, предвидела эту проблему, поэтому незадолго до отъезда порекомендовала взять с собой несколько девушек, которые работали уборщицами в других отделениях Отеля Москва. Сейчас их помощь очень пригодилась. Солдаты тоже не сидели сложа руки, и ближе к вечеру помещения постепенно начали приобретать жилой вид. — Вера, помоги мне. Давай, толкаем вместе, — говорила Балалайка. Она прижалась плечом к старой полке, которая занимала добрую половину её будущей спальни, и несколько раз толкнула скрипучую мебель в сторону выхода. Вера спрыгнула с подоконника, подбежала к маме. Маленькие ладошки уверенно прижались к древесине и тоже попытались сдвинуть полку с места. — Мам, она тяжёлая, нужно позвать Борю! — Ты думаешь, что я слабее Бориса? Ты меня недооцениваешь, Вера, — сказала Балалайка и рассмеялась. Она сделала последний рывок, толкнула полку с такой силой, что та вылетела в коридор, ударилась о стену и треснула. — Ты правда сильнее Бори? — спросила Вера. Девочка села на одну из коробок с их вещами и принялась теребить ленточку у себя на голове. Балалайка заметила, что дочка всегда трогает ленточки, когда начинает нервничать. Она вышла в коридор наклонилась, чтобы собрать деревянные обломки в одну кучу. — Я могу сказать тебе правду, Вера? — Конечно! — Я не сильнее Бори. Я могу быть сильнее многих мужчин, но, думаю, что Борис меня победит в рукопашном, — сказала Балалайка, усмехнувшись. Вера подошла к ней, присела рядом и вновь заговорила: — А меня ты бы победила в рукопашном? — Тебя? Пф, да за одну секунду, солнышко. — Неправда! Я сильная, сильнее вас с Борей! — сказала Вера. Она подняла руки и попыталась напрячь мышцы, показать бицепсы. Балалайка с улыбкой смотрела на её тонкие ручки, которые она могла обхватить своей ладонью. «Худая такая... Когда она уже хоть немного наберёт вес?», — пронеслась беспокойная мысль в голове. Балалайка осознала, что теперь ей придётся беспокоиться не только о весе дочки, но и о многом другом. Жизнь менялась с каждой минутой, становилась всё труднее. В ней нужно было как-то вертеться, суметь защитить своего ребёнка...

***

Первая ночь на новом месте оказалась неспокойной. За окнами слышался шум ночного города, который не замолкал ни на минуту. Откуда-то издалека доносились звуки стрельбы. Балалайка лежала в кровати, рядом с ней спала Вера. Комнату для девочки пока не получилось оборудовать, нужно было привезти новую мебель и переклеить обои. Верочку пугало всё новое. Она чувствовала себя куда уютнее у мамы под боком. Раздался очередной отдалённый звук выстрела, а потом послышались полицейские мигалки. Балалайка приподнялась на локтях и выглянула в окно. «Через несколько дней у меня встреча с местным лидером. Этот китаец не захочет мирно делить со мной город... Будет война», — размышляла она, глядя на неоновые вывески на соседних домах. — Мама... Балалайка повернулась обратно и опустила голову. Вера сидела в кровати, смотрела на неё сонными глазами. — Что такое? — Мама, я хочу в туалет, — прошептала девочка. Она отвела взгляд, устало вздохнула. «Туалет. Точно. Вера ведь ничего не знает на новом месте. Только вот я тоже не помню, где здесь туалет», — подумала Балалайка. Она медленно встала, взяла Веру за руку и повела к двери в углу комнаты. По планировке здесь должна была быть ванная. Однако дверь оказалась заперта. Балалайка несколько раз раздражённо подёргала ручку, а потом закатила глаза. Вера стояла рядом с ней и играла с краем своей ночной рубашки, перебирала кружево. — Пойдём в ту уборную в конце коридора, где мы умывались. Там был туалет, — сказала Балалайка. Они шли по тёмному коридору, который освещался лишь огнями города сквозь высокие окна. Вера тихонько шлёпала тапочками. Ей было немного страшно в этом большом доме, который оказался так непохож на её прежнее жильё. Балалайка замедлила шаг, когда они проходили мимо холла. Юра и Борис не спали, пили чай, сидя за маленьким журнальным столиком. Колесников держал в руках какую-то книгу, пытался сосредоточиться на чтении. — Софья, Вера, вы чего не спите? — спросил Борис, когда заметил их. Он подошёл к Балалайке, погладил Веру по голове. Девочка потянулась к нему и Борис ловко подхватил её на руки. Верочка моментально положила голову ему на плечо, довольно улыбаясь. Ей казалось, что рядом с Борисом любые страхи уходили куда-то далеко. — Вера захотела в туалет. Пытаемся дойти до него, — ответила Балалайка. Она запахнула край своего халата, чтобы прикрыть тонкую ткань майки, и провела рукой по волосам. Ей хотелось поскорее вернуться в кровать. — Третья дверь от лестницы. Но ещё хочу сказать, что ванные комнаты здесь есть в каждой спальне, — сказал Борис. Он понёс Веру на руках в сторону двери, а Балалайка, зевнув, пошагала за ними. — В моей спальне дверь в ванную закрыта. Выламывать не хотелось, — пробормотала она. — Нужно было вскрыть замок какой-нибудь самодельной отмычкой, — пошутил Борис. Опустив Веру на пол рядом с дверью, Бестужев приоткрыл её и щёлкнул выключателем. В ванной комнате загорелся яркий белый свет. — Мамочка, мне страшно, можно ты пойдёшь со мной? — попросила девочка. Балалайке ничего не оставалось, кроме как обессиленно вздохнуть и пройти с Верой вместе. Борис остался дожидаться их в коридоре. Он закурил сигарету, прислонился к стене и задумался. «Город жаркий, душный, опасный. В Афганистане было практически так же, но там была война, а здесь одна лишь грязь и деньги». Из размышлений Бориса вырвал звук открывающейся двери. Балалайка вышла. Верочка топала рядом с ней, крепко сжимая мамину руку. — Как сонная муха. Спать хочет, — сказала Балалайка, кивнув головой в сторону дочки. Пока они втроём возвращались, свет за окнами сменился на более тёмный, видимо погасла одна яркая вывеска через дорогу. Борис держал на руках Веру, которая уже засопела. Он донёс её до самой кровати и заботливо уложил в постель. Девочка заснула, уткнувшись носом в край подушки. Борис несколько раз поправил одеяло у неё на плечах. — Мы всё сделали правильно. Перемены пойдут нам на пользу. Однако, знаешь, на душе у меня всё равно неспокойно, — сказала Балалайка. Она села на край кровати, посмотрела Борису в глаза. Ей хотелось услышать от него что-нибудь правильное, что-нибудь о том, что всё будет хорошо. — Софья Павловна, у нас на душе никогда не будет спокойно. Нужно просто жить дальше, — тихо ответил Борис. Балалайка горько рассмеялась. Она положила руку на голову Веры, погладила её мягкие локоны, а потом проговорила: — Ты прав, Боря. Жить нужно... Нельзя умирать. Не сейчас. Выстрел, прогремевший где-то в городе, словно подвёл итог их небольшого диалога. Они оба замолчали и посмотрели в окно. Завтра будет новый день с новыми проблемами. Однако Балалайка и Борис знали, что переживут и это, ведь им нужно бороться ради Веры. Нужно жить.