Глава 5.

Лезвие у горла не дрожало. Оно лежало на коже так спокойно, так уверенно, будто было частью естественного порядка вещей — холодная линия, отделяющая дыхание от тишины, шаг от пропасти. Сакура не делала резких движений, не пыталась отстраниться. Сердце её билось так быстро, но ритмично, отмеряя секунды, в которых она просчитывала угол давления, положение локтя нападавшего, расстояние до ближайшей опоры. Голос за спиной был приглушён, лишённый эмоций.       — Тише. Слишком мягко для настоящего предупреждения. Слишком демонстративно для внезапного устранения. Почему АНБУ решили напасть на нее? Мысль оформилась и исчезла одновременно с движением. Сакура резко сместила корпус, не вперёд и не назад — вбок, уходя из плоскости давления; её рука скользнула вверх, перехватывая запястье, пальцы сжались на сухожилиях, и она с силой ударила локтем в грудную клетку противника. Кунай царапнул кожу, но не глубже, чем позволяла её собственная точность. Она уже была в стороне, уже разворачивалась, собирая чакру в пятках, готовая к следующему шагу. Трое. Они вышли из тени почти синхронно, серые жилеты едва различимы в полумраке, фарфоровые маски холодно отражали слабый свет луны. Движения — отточенные, слаженные, но в них сквозила странная осторожность, словно они не столько нападали, сколько проверяли. Первый удар пришёл сверху — катана, направленная в плечо, не в шею. Она шагнула в сторону, пропуская лезвие мимо, и ударила ладонью в локоть нападавшего, не ломая, а выбивая сустав из равновесия. Кость хрустнула глухо, но не сломалась полностью — достаточно, чтобы вывести руку из боя. Она не использовала полной силы. Не здесь. Не среди домов, чьи стены и так держались на честном слове. Второй атаковал с фланга, сюрикены блеснули в воздухе, рассекая пространство по дуге. Сакура уклонилась, один из них чиркнул по рукаву, ткань разошлась, но кожа осталась целой. Она метнулась вперёд, ударила пяткой в землю, и чакра импульсом прошла через поверхность, заставив пепел взметнуться и ослепить противника на долю секунды. Этого хватило — короткий точечный удар в солнечное сплетение, выверенный, без излишней жестокости. Третий не вступал сразу, только наблюдал. Это настораживало больше всего. Сакура чувствовала, как в груди нарастает знакомое напряжение — не страх, а холодная концентрация. Каждое движение она просчитывала с оглядкой на окружающее: вот обугленный дом, за стеной которого могут быть люди; вот завал, который нельзя трогать, иначе рухнет крыша; вот узкий проход, где любой мощный удар превратится в лавину обломков. Она сдерживалась. Один из АНБУ сложил печать — и порыв ветра рванул вперёд, поднимая пыль и мелкие камни. Сакура пригнулась, но удар пришёл не сверху, а снизу: под её ногами вспыхнула взрывная печать, скрытая под слоем пепла. Она успела оттолкнуться, но ударная волна всё же задела её, отбросив назад; спина ударилась о землю, дыхание на секунду выбило из лёгких, мир качнулся. Она перекатилась, встала на одно колено, уже собирая чакру для контратаки. И в этот момент кто-то мягко, почти невесомо провёл ладонью по её макушке. Жест — нелепый, несвоевременный, почти домашний в своей спокойной простоте. Харуно замерла на долю секунды, прежде чем резко обернуться. Высокая фигура стояла за её спиной. Белая маска — звериная, вытянутая, с прорезями для глаз, но без узоров, без красок, без привычной символики; просто белая поверхность, гладкая, как свежий снег. Капюшон скрывал большую часть лица, но из-под него выбивались седые пряди — не серебристый отблеск луны, а знакомый оттенок, который невозможно спутать. Сердце пропустило удар. Фигура не смотрела на неё — взгляд был направлен вперёд, на серых противников. И в этом взгляде, в самой осанке было что-то слишком узнаваемое: расслабленная собранность, экономия движений, отсутствие лишнего напряжения. Он шагнул вперёд, и движение это было тихим, почти ленивым — но в следующее мгновение в его руке блеснуло танто, лезвие выскользнуло из ножен с едва слышным шорохом. Первый из нападавших атаковал без промедления. Их катаны встретились, металл ударился о металл, искры мелькнули и исчезли. Белая маска сместилась на полшага в сторону, танто скользнуло вдоль клинка противника, перехватывая траекторию, и резкий поворот кисти вывел его из равновесия. Ни крика, ни лишнего удара — только точность. Второй прыгнул сверху, намереваясь прижать числом, но фигура в белом уже сместилась, будто знала траекторию заранее. Лезвие описало короткую дугу, перерезая ремень снаряжения, и сюрикены рассыпались по земле. Никакой показной жестокости — только обезоруживание. Сакура поднялась, наблюдая, как бой смещается в сторону окраины, подальше от уцелевших домов. Он уводил их. Осознанно. Один из серых сложил печати быстрее остальных, и воздух наполнился треском — молния, направленная прямо в грудь фигуре в маске. В ответ — короткая вспышка. Не гром, не взрыв — а точечный разряд, встретивший атаку и поглотивший её. И тогда на долю секунды Сакура увидела это. Всего на крошечное мгновение из прорези маски мелькнуло красное свечение. Краткое, как отблеск заката в стекле. Шаринган? Мысль ударила сильнее, чем любая вражеская техника. Красный, с вращающимся узором — слишком знакомый, слишком невозможный. Бой ускорился. Танто блеснуло ещё раз, один из противников отступил, другой попытался зайти сзади, но белая фигура развернулась так быстро, что движение показалось смазанным. Он не нападал без нужды, не наносил смертельных ударов — лишь оттеснял, вытеснял их всё дальше от деревни. Конечно, это Какаши, думает она, тот самый преданный Конохе Какаши, который не станет просто так убивать своих, даже если они напали на него первые. И в этот момент из-за ближайшего дома раздался крик. Огонь. Один из АНБУ, отступая, швырнул печать в сторону полуразрушенного здания. Пламя вспыхнуло мгновенно, и в окне мелькнула детская фигура. Куноичи уже не думала. Она рванулась к дому, чувствуя, как внутри всё сжимается от осознания: если она побежит за ними — погибнут те, кто и так едва выжил. Чакра хлынула в ноги, она прыгнула, врезалась плечом в обугленную дверь, выламывая остатки косяка. Дым ударил в лицо, горло обожгло.       — Всё хорошо! — крикнула она, хватая ребёнка и вынося его наружу.       — Э-это он! Тот человек в маске! — сказал вдруг кто-то из прибежавших на звук.       — Он сейчас призовет биджу! Вдруг это война?!       — Ками, ну и бред! Еще скажите, что он детей ест, — уже срывается Харуно, не в силах и далее слушать гражданские бредни и сказки.       — Он ест детей? За спиной треск, вспышки, металлический звон — бой смещался всё дальше, в сторону леса. Она потушила пламя коротким импульсом чакры, проверила дыхание мальчика, передала его подоспевшим взрослым. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Он уводил их намеренно. Подальше от беззащитных. Когда она, наконец, освободилась и метнулась в сторону леса, бой уже гремел вдалеке — вспышки молнии между деревьями, глухие удары, звук разрезаемого воздуха. Сакура ускорилась, ощущая, как внутри нарастает странная смесь тревоги и… надежды. Если это действительно он — тогда всё меняется. Деревья превратились в бесконечный коридор скорости. Сакура бежала быстро, но не бездумно, удерживая чакру в мышцах ровным, экономным потоком, чтобы не выдать себя всплеском; впереди, сквозь переплетение стволов, время от времени вспыхивали резкие, ослепительно-белые отблески, и воздух приносил с собой запах озона, сухой и металлический, как перед грозой. Молния. Значит, она не ошиблась. Или её хотят заставить так думать. Она перепрыгнула через поваленный ствол, едва коснувшись его подошвой, и в тот же миг земля где-то справа вздрогнула от глухого удара, будто массивное тело врезалось в почву. Чакра впереди была искажена, рваная, перемешанная — несколько источников, переплетающихся и сталкивающихся, но один из них… один был знаком до боли, до почти физического сжатия в груди. Она пыталась уловить его отчётливее, отделить от остальных, и всякий раз ощущение ускользало, словно её сознание намеренно скользило по поверхности, не давая нырнуть глубже. Ещё один всплеск света — ярче предыдущих, и лес на мгновение стал чёрно-белым, как негатив старой фотографии. В ту же секунду воздух прорезал звук — не просто треск молнии, а что-то более низкое, более густое, похожее на рык, в котором было слишком много силы для человеческого горла. Сакура инстинктивно замедлилась, поднимаясь на ветвь высокого дерева, чтобы получить обзор, и тогда это случилось. Сквозь кроны, далеко, почти на границе видимости, поднялась тень — огромная, неестественная, и на мгновение среди всполохов света ей почудился силуэт морды: вытянутая пасть, массивные клыки, контур, который невозможно спутать с обычным зверем. Оно было слишком далеко, слишком размыто, чтобы разглядеть детали, и всё же ощущение давило, точно бы сама земля под этим существом прогибалась. Рёв прокатился по лесу, сотрясая воздух. Сакура замерла. «Биджу?..» Мысль показалась безумной, но не невозможной. Все девять хвостатых находились под контролем великих деревень — так утверждали отчёты, так писали в книгах бинго, так повторяли на собраниях. Их передавали, охраняли, запечатывали, за ними следили. Невозможно было просто… взять одного. Если только не обладать средством управления. Её пальцы невольно сжались. Шаринган. Красное свечение, мелькнувшее в прорези маски, вспыхнуло в памяти, и холодное, неприятное предположение медленно оформилось, как трещина по стеклу: а если слухи о доудзютсу были не просто слухами? Если он действительно каким-то образом заполучил шаринган, чтобы управлять целым биджу? «Нет», — резко оборвала себя Сакура, спрыгивая с ветви и продолжая бег. — «Он не стал бы…» Но уверенность звучала уже не так твёрдо, как раньше. Чем ближе она подбиралась, тем отчётливее становились следы боя: земля была вспахана, словно по ней прошёлся гигантский плуг; корни деревьев вывернуты наружу, стволы расколоты, кора обожжена чёрными, неровными пятнами. В воздухе висел густой запах гари и электричества, и сама тишина изменилась — она стала тяжёлой, оглушающей, как после взрыва, когда мир на секунду перестаёт дышать. И вдруг — ничего. Ни звука металла, ни крика, ни вспышек. Только ветер, медленно проходящийся по обломанным ветвям. Сакура остановилась на краю небольшой поляны, сердце её билось так громко, что казалось, его слышно в радиусе десятков метров. Она шагнула вперёд осторожно, будто входила в операционную, где малейшая ошибка может стоить жизни пациенту. Первое, что она увидела — вмятина в земле, глубокая, как кратер, и тёмные пятна крови, впитавшиеся в почву. Второе — обломок маски, серой, расколотой пополам. И только потом — его. Он лежал чуть дальше, среди поваленных деревьев, наполовину скрытый тенями, и в первое мгновение её сознание отказалось воспринимать картину целиком, будто защищаясь. Она видела детали, но не соединяла их: ткань жилета, пропитанная кровью; разорванный рукав; рану на груди. Сакура сделала шаг. Ещё один. Мир сужался, как будто всё вокруг утратило значение. Он лежал на спине, голова чуть запрокинута, седые волосы рассыпались по грязи. Левая сторона лица была залита кровью, и там, где должен был быть тот самый шаринган, зияла пустота — тёмная, неровная, с запёкшимися краями. Левая рука обрывалась у локтя, срез был чистым, практически хирургическим. Она не сразу поняла, что не слышит дыхания. Сакура опустилась на колени рядом с ним, движения её были механическими, отточенными годами практики. Пальцы нашли сонную артерию — ничего. Она приблизила ухо к его губам — ни малейшего движения воздуха. Кожа уже начинала холодеть, и этот холод, казалось, проникал через её перчатки прямо в кости. «Нет». Слово не прозвучало вслух. Её взгляд скользил по ранам, анализируя автоматически: угол отсечения, глубина повреждений, объём кровопотери. Разум медика работал, фиксировал, классифицировал — смертельно. Слишком поздно. Даже при немедленном вмешательстве шансов почти нет. Человек, который когда-то учил её держать кунай правильно, который лениво опирался на перила академии и делал вид, что читает, а на самом деле наблюдал за каждым их движением. Тот, чьё имя она так упрямо защищала последние дни, отвергая любые обвинения. Грудь сжало так, что стало трудно вдохнуть. Холодный, выверенный разум шиноби треснул, как тонкий лёд под тяжёлым шагом.       — …Какаши-сенсей… Голос сорвался, прозвучал чужим, надломленным. Она не помнила, как воздух заполнил лёгкие, но крик вырвался сам — пронзительный, рвущий горло, лишённый всякой сдержанности. В нём было всё: страх, отрицание, боль, злость на саму себя за то, что допустила мысль о его вине, за то, что не успела оказаться рядом. Лес отозвался эхом. И в тот же миг тело перед ней резко дёрнулось. Сакура отшатнулась, не веря глазам: он резко сел, будто вынырнул из воды, на секунду пошатнулся, а затем — живой, быстрый — подался к ней и закрыл ей рот ладонью.       — Тише! — шёпот был резким, почти раздражённым. Второй раз за день ее затыкают. Она замерла, ощущая под пальцами его тёплую кожу, чувствуя, как кровь — липкая, ещё свежая — касается её губ. Запах железа ударил в нос, и всё это было слишком реальным, слишком противоречивым, чтобы разум успевал перестраиваться. Сакура резко отдёрнула его руку.       — Что… это… — слова застревали, ломались. Он смотрел на неё — и в этом взгляде было нечто странное, почти растерянное, как будто её крик застал его врасплох. Затем его выражение изменилось, стало привычно спокойным, сосредоточенным. Он сложил одной рукой печать. Чакра вспыхнула мягкой волной, и картина перед её глазами дрогнула, словно отражение в воде. Кровь исчезла. Пустая глазница растворилась, будто её никогда не было. Отрубленная рука вновь была на месте. Через мгновение перед ней стоял абсолютно целый и невредимый Какаши. Ни единой раны и ни капли крови. Только лёгкая усталость в глазах и напряжение в плечах. Сакура смотрела на него, пытаясь совместить две реальности — ту, где он лежал мёртвым, и эту, где он стоял перед ней, живой. Разум искал объяснение: хенге? Гендзюцу? Насколько сложной должна быть техника, чтобы обмануть даже её медицинское восприятие? Она открыла рот, чтобы потребовать объяснений, чтобы задать тысячу вопросов сразу, но в ту же секунду за их спинами раздался крик — резкий, полный боли и ярости. Серые фигуры вынырнули из тени, и металл вновь рассёк воздух. Разговору не было места. Крик за спиной ещё не успел стихнуть, как тени вновь сорвались с места — три силуэта, серые, упрямые и уцелевшие. На этот раз они не говорили, не пытались убеждать, не играли в предупредительную вежливость. Их движения стали быстрее, резче, в них исчезла демонстративность — осталась только цель. И эта цель стояла рядом с Сакурой, лениво перехватывая рукоять клинка так, будто собирался не вступить в смертельную схватку, а поправить слишком свободно висящий пояс. Она видела усталость в его плечах. Не показную, не театральную — настоящую, глубинную, словно каждое движение давалось ему через внутренний износ. В повороте корпуса читалась не спешка, а экономия. В шаге — не азарт, а точный расчёт. Он не складывал печатей. Не поднимал руку, чтобы вызвать молнию. Чакра вокруг него была спокойной, почти ленивой, будто он сознательно отказывался от всего, что могло бы ускорить исход. Либо же — понимала она — просто истратил лишнюю чакру. Первый из АНБУ атаковал с левой стороны, короткий выпад в область сердца, чистый, выверенный, рассчитанный на мгновенный финал. Какаши сместился всего на полшага — слишком мало, чтобы это выглядело как полноценное уклонение — и его клинок скользнул по чужому лезвию, отводя его вниз, к земле. Рука в сером попыталась вернуть траекторию, но танто уже оказалось ближе к шее, чем предполагал нападавший. Движение было почти незаметным. Короткая линия и тонкий, аккуратный разрез. Кровь не брызнула сразу — лишь тёмная полоса обозначила место, где металл прошёл по коже. Лишь через мгновение тело дрогнуло, глаза под маской расширились, и фигура осела на колени, хватаясь за горло, из которого вырвался глухой, влажный звук. Сакура не успела даже вдохнуть. Второй напал сверху, с ветви, рассчитывая на эффект неожиданности. Какаши поднял взгляд лениво, будто его отвлекли от чтения, и развернулся на пятке, позволяя клинку противника пройти мимо плеча. Его собственное лезвие описало полукруг — не широкий, не эффектный, а короткий, почти скупой. Сталь вошла под нижний край маски, вышла с другой стороны, и серый силуэт замер в воздухе на долю секунды, прежде чем тяжело рухнуть на землю. Третий отступил, осознав слишком поздно, что численное преимущество исчезло. Он попытался сложить печать — пальцы едва соединились, — но Какаши уже был рядом. Без рывка, без вспышки чакры. Просто шаг вперёд. И ещё один короткий разрез по горлу. Тишина накрыла поляну так же внезапно, как и бой. Три тела лежали у их ног, кровь медленно впитывалась в изрытую землю, запах железа становился густым, ощутимым, почти осязаемым. Какаши опустил клинок, стряхнул с него алую дугу лёгким движением кисти и, не спеша, убрал оружие в ножны. Сакура стояла неподвижно. Её разум отчаянно пытался догнать то, что только что произошло. Он просто… перерезал им горло. Холодно. Быстро. Без колебаний. Человек перед ней — ни за что в жизни не предающий дом — только что расправился с тремя шиноби своей родной деревни, не моргнув. Сердце пропустило удар. Тсунаде-сама говорила быть осторожной. Тсунаде говорила… что она говорила? Паника охватила сердце и накрыла волной, что же говорила Пятая? Если он проявит враждебность — устранить. Слова всплыли в памяти слишком чётко. Зрачки Сакуры метнулись в сторону, затем обратно к нему. Рука сама собой легла на рукоять куная, пальцы сжались крепче, чем нужно. Она чувствовала, как дрожат мышцы предплечья, как предательски подрагивают пальцы. Руки не должны дрожать. Она ведь куноичи. Она должна быть холодной. Но перед ней стоял Хатаке Какаши, точно только что не убивший трёх АНБУ, и смотрел на неё так же, как когда-то смотрел после очередной их неудачной тренировки — чуть лениво, чуть иронично, с этим вечным ощущением недосказанности во взгляде. Он смотрел. Даже не так… Всматривался. В душу? Ждал, когда она сделает первый шаг? Когда нападёт? Когда решится?       — Сакура, как ты здесь оказалась? Голос его прозвучал так привычно неряшливо, так обыденно, будто они столкнулись где-нибудь в кафе на окраине Конохи, а не стояли посреди леса, пропитанного кровью, после боя, в котором он только что убил троих. Она сглотнула.       — Что… что произошло? — слова путались, спотыкались, — Зачем вы убили их…       — О, — он опустил взгляд к телам, будто только сейчас вспомнил об их существовании, — Ну, очевидно, потому что они напали первыми? Это прозвучало почти легкомысленно. Почти насмешливо. И от этого стало ещё страшнее.       — А вы в курсе, что объявлены в международный розыск? — её голос дрогнул, но она не отступила ни на шаг, ноги стояли упрямо, ровно, — В курсе, что убийство АНБУ Конохи будет сулить последствиями?! Какаши-сенсей, если вы не объясните свои действия, я буду вынуждена задержать вас как нукенина. Как будто бы у нее хватит что. Слова дались тяжелее любого удара. Как же сильно она не хотела их произносить. Он посмотрел на неё внимательнее. Взгляд стал темнее, глубже, и в этом взгляде было что-то, от чего внутри Харуно медленно зарождалась паника.       — Если я и так уже в розыске, — его голос опустился на тон ниже, стал менее рассеянным, — То какой смысл мне объясняться? Воздух между ними словно стал плотнее. Сакура чувствовала, как внутри растёт тревога, как сердце начинает стучать быстрее, как сознание просчитывает расстояние между ними, скорость его возможного рывка, вероятность того, что она успеет активировать усиление. Он запросто убил троих АНБУ, чего стоит убить и ее?       — Ну ладно, — вдруг выдохнул он, и напряжение будто немного рассеялось, — На самом деле ты немного испортила мои планы. Он почесал затылок тем самым жестом — неловким, чуть растерянным, который всегда делал его одновременно сильнейшим шиноби и самым странным человеком в комнате. Этот жест резанул по ней сильнее, чем кровь на земле.       — Я испортила ваши планы?! — у неё дёрнулся глаз.       — Да-а… — протянул он, — Клон должен был привести их сюда, пока я профессионально притворяюсь трупом. Они, быть может, наконец отстали бы от меня при виде такого мастерски изуродованного тела. Он сказал это так, будто речь шла о розыгрыше. Сакуры, очевидно, в его планах не было. Она молчала, пытаясь сложить всё в единую картину: розыск, нападение, клон, «труп», биджу в лесу, три мёртвых АНБУ у её ног. Мужчина перед ней не выглядел как сверхопасный преступник, способный подчинить хвостатого зверя и уничтожать деревни. Он выглядел… как Какаши. Уставший. Немного раздражённый. С ироничной складкой в голосе. И всё же этот же мужчина без колебаний перерезал горло трём шиноби Конохи. Она ощущала странное, противоречивое чувство — облегчение от того, что нападавшие на неё устранены, и одновременно — ужас от способа, которым это было сделано. Что она скажет Тсунаде? Что скажет сама себе?       — Давно не виделись, Сакура, — его голос мягко вернул её в реальность. Три года. Три долгих года. И вот они стоят посреди леса, разделённые не расстоянием, а кровью.       — Предлагаю устроить привал.