Mission 16: «Пробуждение пламени»

Раннее утро в дешевой гостинице «Уютный уголок» встречало Августа привычным набором раздражителей: продавленный диван, на котором он даже не пытался спать, предпочитая кресло у окна; кофе из автомата в пластиковом стаканчике, успевший остыть еще час назад; и серая стена соседнего здания за мутным стеклом. Он сидел в простой черной футболке, давно потерявшей форму, и старых джинсах — единственной одежде, в которой чувствовал себя более-менее комфортно. Ярко-рыжие волосы, еще влажные после утреннего душа, торчали в разные стороны многослойной колючей шапкой. Длинная прядь, как всегда, упрямо спадала на левое плечо, закрывая часть шеи — он уже давно перестал с ней бороться. Босиком, с небрежно закатанными рукавами, он был похож не на охотника на демонов, а на обычного парня, который только что проснулся и пытается привести мысли в порядок. Повязка на левом глазу — белая, медицинская, аккуратно закрепленная — сидела на месте. Он проверил ее рефлекторно, как делал сотни раз в день. Правый глаз — темно-серый, почти черный в утреннем сумраке — скользнул по разобранному дробовику. Фулмен лежал на столе разобранный: ствол, приклад, затвор, магазин. Тряпка скользила по металлу, собирая остатки вчерашней смазки, но оружие было чистым. Оно было чистым уже третий день подряд. Просто нужно было занять руки. Прошла неделя после церкви. Семь дней, за которые он мог бы сто раз принять приглашение той странной беловолосой девчонки. Семь дней, за которые он мог бы уже обжиться на том старом диване, о котором она говорила. Семь дней одиночества в этой коробке без окон. Телефон лежал рядом с патронами. Моррисон сказал: «Адрес помнишь?» Он помнил. Наизусть помнил. Даже карту не пришлось смотреть — память у него была цепкая, профессиональная. Но набрать номер не решался. Август отложил тряпку, откинулся на спинку стула, запустил пальцы в рыжие волосы. Прядь снова упала на лицо — он даже не дернулся. Взгляд темно-серого глаза ушел куда-то в стену, сквозь нее, в прошлое. Воспоминания приходили всегда не вовремя. Сегодня они пришли вместе с запахом дешевого кофе — запах дешевого растворимого напитка вдруг превратился в запах дыма. Того самого дыма, который он почувствовал пять лет назад, возвращаясь из леса в свою деревню. Лес тогда пах сыростью и грибами. А когда он вышел на опушку, запах сменился гарью. Деревня горела. Его дом горел. Люди — те, кого он знал всю свою жизнь — лежали на улицах, и над ними уже кружились вороны. Он бежал. Бежал так быстро, как никогда в жизни. Влетел во двор, увидел перевернутую телегу, разбитую бочку с водой, тело соседского мальчишки, с которым они вчера играли в прятки. И дом. Его дом, объятый пламенем. Он не нашел матери. Ни тела, ни даже костей — только обгоревшие останки дома и черные лужи демонической крови на пороге. А потом демон пришел за ним. Август даже не понял, откуда он взялся — просто огромная тень упала сверху, когти полоснули по лицу, и мир взорвался болью. Он упал, зажимая рукой глаз, чувствуя, как кровь хлещет между пальцев, и думал только одно: «Сейчас я умру. И мама никогда не узнает, что я вернулся». Но смерть не пришла. Вместо нее пришел грохот выстрелов — тяжелых, мощных, разносящих демона в клочья. А потом чьи-то руки подхватили его, и низкий голос сказал: «Тихо, парень. Ты в безопасности». Моррисон. Август резко встряхнул головой, прогоняя воспоминания. Рыжие волосы взметнулись и снова упали на лоб. Руки уже собрали дробовик — пальцы сделали это на автомате, пока мысли были далеко. Он встал, подошел к окну, уперся лбом в холодное стекло. — С чего бы им меня ждать? — пробормотал он в пустоту. — Я им никто. Просто парень, который отработал долг. Телефон зазвонил. Моррисон. — Ну что, ворона, — раздался в трубке довольный, низкий голос, от которого, казалось, даже динамик задымился. — Все еще гостиничную пыль глотаешь? Я думал, ты уже у Данте обживаешься, диван продавливаешь и пиццу их знаменитую пробуешь. — Я не ворона, — машинально ответил Август, проводя рукой по волосам. — И не решил еще. — Слушай, — Моррисон понизил голос, стал серьезнее, и в этой серьезности чувствовалась та самая мудрость, которая держала его на плаву все эти годы. — Ты парень умный, сам все понимаешь. Но я скажу. Одиночество — это не сила. Это броня, которая рано или поздно треснет. И под ней окажется не закаленный воин, а испуганный мальчишка, который боится, что его снова бросят. — Он помолчал. — Эти люди… Они знают, что такое терять. И знают, что такое находить заново. Они не бросят. Подумай. — Я подумаю, — ответил Август и отключился. Он смотрел на дробовик. На телефон. На серую стену за окном. Где-то там, за этой стеной, был город. А в городе — агентство с неоновой вывеской и странной семьей, которая почему-то решила, что он им нужен. Август подошел к единственному мутному зеркалу в углу, посмотрел на свое отражение. Бледная кожа, резкие черты лица, темно-серый глаз смотрит устало. Под повязкой пульсирует — демонов рядом нет, просто память. Рыжие волосы торчат в разные стороны — надо бы причесаться, если уж идти в гости. — Ладно, — сказал он в пустоту. — Может, завтра. Но эхо собственного голоса в пустом номере прозвучало так жалко, что он сам себе не поверил. Утро в агентстве «Devil May Cry» начиналось поздно. Это было незыблемое правило, которое Беатрис пыталась оспорить ровно три раза — и три раза проиграла. Данте просто не просыпался раньше полудня, и точка. Но сегодня было исключение. — Поднимайся, мелкая, — Данте стоял над диваном, на котором Беатрис досматривала последние сны, и тряс ее за плечо. — Солнце уже встало, демоны не дремлют, а мы с тобой совсем обленились. — Пап, — простонала она, зарываясь лицом в подушку. — Еще семь утра. У нас тут не армия, а частное агентство. Мы можем позволить себе поспать. — Можем, — согласился он. — Но твой новый друг Август уже неделю торчит в гостинице и боится сделать первый шаг. А ты знаешь, какое лучшее лекарство от страха? — Пицца? — Тренировка! — он стащил с нее одеяло. — Вставай, боец. Покажем этому снайперу, что мы тут не просто так диван продавливаем. Беатрис вздохнула, но спорить не стала. Через десять минут она уже была во дворе — в синей куртке, расстегнутой поверх черной майки, с деревянным мечом в руке. Волосы, как обычно, были распущены — длинные белые пряди падали на плечи, и она то и дело поправляла их, убирая с лица. — Почему ты никогда не собираешь волосы? — поинтересовался Данте, разминаясь. — Мешают же. — Потому что нравится, — пожала плечами она. — И потом, если они мешают в бою, значит, я плохо дерусь. А я дерусь хорошо. — Самоуверенность — это хорошо. — Данте принял боевую стойку. — Показывай, чему научилась. Они сцепились. Деревянные мечи мелькали в воздухе, высекая щепки. Беатрис двигалась быстро, агрессивно, используя скорость и гибкость. Данте — лениво, почти небрежно, но каждый его уход, каждый блок был точным и выверенным. — Медленнее, — комментировал он, уходя от ее выпада. — Ты не демона рубишь, а воздух. А воздух, Беа, очень обидчивый. Он может обидеться и перестать тебя пускать. — Очень смешно, пап, — она сделала серию быстрых атак, заставив его отступить на шаг. — А так? — Уже лучше. Но ты все еще думаешь. — Он парировал удар, контратаковал, заставляя ее отскочить. — В бою надо не думать. Чувствовать. Тело знает быстрее головы. — Легко тебе говорить. У тебя сто лет опыта. — Сто лет? — Данте притворно обиделся. — Мелкая, тебе папины годы считать не стыдно? Мне всего тридцать девять! Ну, плюс-минус пара лет бессмертия и бесконечных долгов Леди. — Пап, ты и в сорок будешь вести себя как подросток. — Это не подросток, это стиль жизни. — Он вдруг резко сократил дистанцию, ткнул ее деревянным мечом в плечо. — А это — стиль победы. Не отвлекайся. Беатрис атаковала с новой силой, и на какое-то время они забыли о разговорах, погружаясь в ритм спарринга. Деревянные мечи стучали, подошвы ботинок скользили по мокрой траве, дыхание сбивалось, но останавливаться не хотелось. В какой-то момент Данте замер, глядя на дочь. Она только что выполнила серию движений — уход в сторону, разворот на пятке, контратака с выпадом. И в этой последовательности было что-то до боли знакомое. Та же экономия движений. Тот же холодный расчет. Та же идеальная стойка перед ударом — ноги на ширине плеч, меч выставлен вперед, левая рука поддерживает правое запястье. Стойка Вергилия. — Беа, — позвал он. Она обернулась, поправляя выбившуюся прядь. Длинные волосы растрепались, прилипли к вспотевшему лбу. — Что? — Ничего. — Он прогнал наваждение. — Продолжаем. Они снова сошлись, но в голове у Данте уже поселилась тревога. С каждым днем, с каждым спаррингом это сходство становилось все явственнее. Вергилий. Его брат. Его тень, которая теперь жила в движениях его дочери. — Ты напряжен, пап, — заметила Беатрис, останавливаясь. — Что-то не так? — Все так, — соврал он. — Просто… Я просто задумался. — О чем? — О том, что ты слишком быстро растешь. — Он подошел, взъерошил ей волосы, окончательно разрушая прическу. — Еще немного — и начнешь меня побеждать. Придется искать новый способ тебя доставать. — Ты и так меня достаешь, — фыркнула она, но улыбнулась. — И всегда найдешь способ. — Это да. — Он отступил, принял боевую стойку. — Давай, мелкая. Еще круг. И без поблажек. Она кивнула, сосредоточилась, сделала глубокий вдох… И замерла. Жар пришел неожиданно. Сначала легкое тепло где-то в груди, у самого сердца. Она подумала — разгорячилась после спарринга, бывает. Но тепло не уходило. Оно росло, расползалось по венам, заполняло каждую клетку. Странное чувство. Не боль. Что-то другое. — Беа? — голос Данте донесся будто издалека. Она хотела ответить, но не могла. Жар достиг пика — и прорвался наружу. Алый свет взорвался вокруг нее. Данте отшатнулся, закрывая лицо рукой. Свет был настолько ярким, что на секунду мир исчез, осталась только багровая пелена. Трава под ногами Беатрис мгновенно высохла, потом почернела, потом начала плавиться. Воздух вокруг дрожал от жара, и даже с расстояния в несколько метров Данте чувствовал, как огонь лижет его кожу. А когда зрение вернулось, он увидел… Беатрис стояла на том же месте, но она изменилась. Изменилась до неузнаваемости. Пламя танцевало на ее коже — нет, не на коже, а внутри нее, прорываясь наружу алыми и багровыми сполохами. Ее тело окутала огненная дымка, которая колыхалась и переливалась, словно живая. Контур фигуры размылся, утолщился этим пламенем, и казалось, что сама реальность не могла удержать ее форму. Но самым страшным были глаза. Глаза Беатрис превратились в два горящих рубина. Ни зрачков, ни белков — только чистое, пылающее пламя. Из уголков глаз вырывались тонкие язычки огня, лизали виски и исчезали в волосах. В этом взгляде не было ничего от той девочки, которая только что шутила про завтрак. Только сила. Огромная, пугающая, первобытная сила, которая сейчас искала выход. Ее волосы — длинные, белоснежные, всегда такие спокойные — взметнулись вверх, будто охваченные огнем. Они не горели. Они светились, став жаркими, живыми, создавая над головой эффект белого пламени, бушующего на ветру. Каждая прядь пульсировала, переливалась, и казалось, что сам воздух вокруг нее плавился. Из головы, чуть выше висков, прорастали два рога. Закрученные, как у барана, они выходили из-под кожи — темные, с красными прожилками, пульсирующие в такт ее сердцебиению. Рога не выглядели чужеродными — они словно всегда были там, просто ждали своего часа. Кожа приняла оттенок красного янтаря. По ней бежали светящиеся прожилки — как магма, текущая по склонам вулкана. Руки изменились — это уже были не просто руки, а лапы, покрытые той же красноватой кожей, с удлиненными, острыми когтями. Сила пульсировала в них, просилась наружу, требовала действия. — Беа… — выдохнул Данте. В его голосе не было страха. Только изумление и что-то похожее на благоговение. Она услышала его. Повернула голову — и в этом движении не было ничего от прежней Беатрис. Только сосредоточенность. Целеустремленность. Сила. Она сделала шаг к нему. Трава под ее ногами не просто плавилась — она превращалась в стекловидную массу, которая остывала и трескалась с тихим звоном. Каждый шаг оставлял за ней оплавленные следы, от которых поднимался пар. Вокруг нее слышался странный звук — легкий шелест, напоминающий треск огня в камине, но многократно усиленный. Будто сама стихия разговаривала с ней, придавала уверенности, нашептывала что-то на древнем, забытом языке. — Пап, — сказала она, и голос ее звучал иначе — глубже, ровнее, в нем слышался тот же треск огня, что и в воздухе вокруг. — Я… Я не могу это остановить. — Не надо останавливать, — ответил он, и в его голосе было абсолютное спокойствие. Только уверенность. Он сделал шаг навстречу, хотя жар уже стал невыносимым. — Дыши. Помнишь, я учил? Дыши, Беа. Просто дыши. Она зажмурилась — рубиновые глаза исчезли за веками, — и попыталась дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Но огонь не уходил. Он пульсировал в такт дыханию, то затухая, то разгораясь с новой силой. Рога на висках пульсировали ярче, когти удлинились еще на пару сантиметров. — Я не могу, — выдохнула она. Голос сорвался, в нем появились панические нотки. — Он слишком сильный. Он… Он хочет вырваться. Я чувствую. Он хочет жечь. — Пусть хочет, — спокойно сказал Данте. Теперь он стоял прямо перед ней, хотя воздух вокруг плавился. — Но под твоим контролем. Это твоя сила, Беа. Не чья-то чужая. Твоя. Ты ее хозяйка, а не она твоя. Скажи ей, что ты здесь главная. Она открыла глаза. Посмотрела на свои руки-лапы, на когти, на пульсирующие прожилки. Потом подняла взгляд на отца. В рубиновых глазах мелькнуло что-то человеческое — узнавание, любовь, доверие. — Я главная, — сказала она вслух. Сначала тихо, почти шепотом. Потом громче. — Я главная. Это моя сила. Моя. Я здесь главная. Огонь вокруг нее вспыхнул ярче — на секунду Данте показалось, что сейчас она просто сгорит, испепелит себя и все вокруг. Но вместо этого пламя начало угасать. Медленно, неохотно, будто сопротивляясь, но угасать. Рога втянулись обратно в виски — сначала медленно, потом быстрее, исчезая под кожей без следа. Кожа посветлела, возвращая обычный оттенок, прожилки побледнели и пропали. Когти укоротились, руки снова стали обычными — детскими, с обкусанными ногтями. Глаза возвращались дольше всего. Рубиновый свет держался, пульсировал, не желая уходить. Но потом в них снова появились зрачки, белки, радужка — знакомая голубизна, которая всегда была у Беатрис. Волосы опали на плечи, теряя огненное свечение. Длинные пряди упали на лицо, закрывая его от отца. Она дрожала — крупной, но мелкой дрожью, как в лихорадке. Через минуту Беатрис стояла перед отцом — обычная, запыхавшаяся, с растрепанными волосами и расширенными от потрясения глазами. Только выжженная земля вокруг и оплавленные следы от каждого ее шага напоминали о том, что только что произошло. — Пап… — прошептала она. Голос сорвался, стал едва слышным. — Что это было? Данте молчал. Он смотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. Потом подошел, обнял — крепко, как в детстве, когда ей снились кошмары. — Это твой демонический триггер, Беа, — сказал он тихо. Голос его звучал глухо, но в нем не было страха — только бесконечная усталость и такая же бесконечная любовь. — Пробуждение силы. У каждого из нас это случается по-своему. У меня это случилось, когда я был старше. Но у тебя… — У меня что? — У тебя это случилось раньше. — Он отстранился, посмотрел ей в глаза. — Ты сильнее, чем думаешь. Сильнее, чем я был в твоем возрасте. Но эта сила… Ей нужен контроль. Иначе она сожрет тебя. — Как сожрала… — она запнулась, не решаясь произнести имя. — Как сожрала твоего брата? Данте замер. В его глазах мелькнула боль — старая, глубокая, незаживающая. Но он не отвел взгляда. — Вергилий выбрал силу, — сказал он наконец. Голос его звучал ровно, хотя Беатрис чувствовала, как дрожала его рука на ее плече. — Он думал, что сможет контролировать ее. А она контролировала его. Это не значит, что с тобой будет так же. Это значит, что ты должна сделать другой выбор. — Какой? — Выбрать тех, кто рядом. — Он положил руку ей на плечо, сжал чуть сильнее. — Сила — это не только про одиночество, Беа. Иногда сила — это про то, чтобы довериться другим. Чтобы позволить им быть рядом, даже когда внутри все горит. Понимаешь? Она смотрела на него долго. Потом кивнула. — Я поняла, пап. Но в ее глазах все еще плескался страх. И Данте это видел. Он видел и другое — то, о чем не говорил вслух. В момент трансформации, в этом рубиновом взгляде, в этих рогах у висков, в этом огненном ореоле — он видел не только свою дочь. Он видел Вергилия. Своего брата, который точно так же когда-то стоял в огне, выбирая между силой и теми, кого любил. И теперь этот выбор предстоял его дочери. Они сидели на скамейке у забора. Беатрис была укутана в плед, который Данте принес из агентства — ее до сих пор слегка потряхивало, то ли от холода, то ли от пережитого шока. Длинные волосы растрепались, закрывали половину лица, но она даже не пыталась их поправить. — Пап, — сказала она тихо, глядя на свои руки — обычные, с обкусанными ногтями. — А что, если это повторится? В городе? При людях? — Повторится, — честно ответил Данте. — Это не разовый эффект. Твоя сила растет, и она будет просыпаться. Но теперь ты знаешь, как это чувствуется. Сможешь контролировать. — А если не смогу? — Сможешь. — Он посмотрел на нее уверенно. — Ты моя дочь. У нас в крови упрямство и способность выживать даже в самых дурацких ситуациях. Помнишь, как ты впервые вызвала Серену? — Помню. Я умирала. — И справилась. И сейчас справишься. — Он вздохнул. — Но кое-что нам нужно сделать. — Что? — Рассказать остальным. Леди, Триш, Неро… И Нико. Они должны знать. На случай, если это случится не здесь, а где-то еще. Чтобы не стреляли в тебя с перепугу. — Нико будет в восторге, — слабо усмехнулась Беатрис. — Она же мечтает «замерить показания приборами». — Вот видишь, уже плюсы. — Данте улыбнулся. — А еще… — Что? — Тот парень. Август. — Данте посмотрел на нее внимательно. — Ты говорила, он тебе понравился. — Ну да, понравился. Странный, но нормальный. — Может, это знак? — Данте пожал плечами. — Что новые люди в нашей жизни появляются не просто так. Что твоя сила… Она не про одиночество. А про то, чтобы собрать вокруг себя тех, кто пойдет с тобой до конца. Беатрис молчала, обдумывая его слова. Потом достала телефон. — Ты думаешь, он еще не уехал? — Моррисон сказал, он в гостинице торчит, — ответил Данте. — Все ждет, когда кто-то сделает первый шаг. Прямо как ты в шесть лет, если честно. — Я не ждала, я боялась. — А он боится. — Данте кивнул на телефон. — Позвони. Скажи, что у нас тут… Ну, случилось кое-что. И что нам нужен еще один человек, который умеет держать язык за зубами и не паниковать по пустякам. Беатрис посмотрела на экран. Пальцы зависли над кнопками. — А вдруг он откажется? — Не откажется. — Данте усмехнулся. — Ты его «белой» назвала, а он тебя «вороной». Такое не забывают и не бросают. Она набрала номер. Гудок. Еще один. Еще. — Алло? — раздался в трубке знакомый, чуть хрипловатый голос. — Август? — Беатрис говорила и чувствовала, как внутри снова начинал разгораться тот самый жар. Но теперь он не пугал. Теперь он казался… Ну, правильным. — Это Беатрис. Та самая «белая». Помнишь? Пауза. Потом в трубке раздался короткий смешок. — Помню, «черная ворона». Что-то случилось? — Случилось. — Она посмотрела на отца, на выжженную землю вокруг, на свои обычные руки. — Мне нужна помощь. И, кажется, ты тоже кому-то нужен. Приезжай. Длинная пауза. Беатрис уже думала, что он повесит трубку. — Адрес помню, — сказал Август наконец. — Буду через час. Связь оборвалась. Беатрис посмотрела на телефон, потом на отца. — Приедет, — сказала она. — Я знал. — Данте поднялся, потянулся. — Ладно, мелкая. Иди в душ, переоденься. А я пока позвоню Моррисону, скажу, что его ворона скоро переезжает. И что нам понадобится еще пиццы. Много пиццы. — Пап… — А? — Спасибо. Что не испугался. Данте посмотрел на нее долгим взглядом. Потом подошел, обнял снова. — Глупая, — сказал он тихо. — Ты моя дочь. Я никогда тебя не испугаюсь. Даже если ты превратишься в огненного дракона и начнешь жевать демонов. Я просто попрошу тебя жевать аккуратнее, чтобы крошек меньше было. Она засмеялась — сквозь слезы, сквозь страх, сквозь все, что с ней сегодня случилось. — Иди уже, — он подтолкнул ее к агентству. — Август приедет, а ты тут в саже вся. Беатрис ушла. Данте остался во дворе, глядя на оплавленную землю. — Вергилий, — прошептал он в пустоту. — Это ты в ней или это она сама? И что мне теперь делать? Ветер шелестел в кронах деревьев, но ответа не было. Август стоял перед неоновой вывеской агентства «Devil May Cry» и чувствовал себя полным идиотом. Он приехал. Через час, как обещал. Стоял сейчас, сжимая в руке сумку со всеми своими пожитками, и смотрел на красные и синие буквы, пульсирующие в лучах заходящего солнца. Вывеска отражалась в лужах после недавнего дождя, создавая странную, почти мистическую атмосферу. В груди было странное чувство. Не страх. Скорее предвкушение. Смешанное с недоверием. Август поправил воротник белой классической рубашки — единственной более-менее приличной вещи, которая у него была. В гостинице он переоделся, решив, что в футболке и джинсах как-то несолидно для первого визита. Поверх рубашки был небрежно накинут пиджак, темно-серый, с потертыми локтями. Волосы он кое-как пригладил, но многослойная колючая прическа все равно торчала в разные стороны, а длинная прядь, как всегда, упрямо спадала на левое плечо. Он заправил ее за ухо — бесполезно, через минуту выбилась снова. Повязка на левом глазу — белая, медицинская, уже аккуратно закрепленная — сидела на месте. Он проверил ее рефлекторно, как делал сотни раз в день. Правый глаз — темно-серый, почти черный в сумерках — еще раз окинул вывеску. Вспомнился утренний разговор с Беатрис. Ее голос в трубке звучал странно — не так, как в церкви. Более напряженно. Будто случилось что-то, что выбило ее из колеи. И она позвала его. Почему его? Они знакомы неделю. Виделись один раз. А она позвала. — Черт, — пробормотал он и толкнул дверь. Внутри пахло пиццей, порохом и еще чем-то неуловимым — тем самым «запахом дома», которого он не чувствовал пять лет. В кресле развалился Данте, листая журнал с характерным содержанием. На диване, укутанная в плед, сидела Беатрис. Она подняла голову, и Август поймал ее взгляд. Длинные белые волосы рассыпались по плечам, влажные после душа, на лице — следы усталости, но глаза живые, внимательные. Она рассматривала его — пиджак, рубашку, повязку, рыжие волосы, — и в этом взгляде не было осуждения. Только любопытство. — Приехал, черная ворона, — сказала она наконец, и на ее губах появилась та самая кривая улыбка, которую он уже запомнил. — А я уж думала, струсишь. Вырядился-то как… Прямо жених на выданье. А утром, небось, в футболке по номеру ходил, волосы дыбом? Август моргнул. Откуда она… — Нико сказала, — пояснила Беатрис, усмехаясь. — Она в той гостинице пару раз останавливалась, знает, какие там номера. И что по утрам все постояльцы выглядят одинаково хреново. — Я не хреново выгляжу, — буркнул Август, но в голосе не было обиды. — Я нормально выгляжу. Просто… Ну, утром футболка, да. А тут все-таки в гости. — Ну да, ну да. — Беатрис окинула его оценивающим взглядом. — Пиджак зачем? У нас тут дресс-кода нет. Папа в одном пальто уже десять лет ходит. — Это стиль, — лениво заметил Данте из кресла. — Это отсутствие вкуса. Август невольно усмехнулся — коротко, но вполне искренне. — Я не трус, — ответил он, ставя сумку у двери. — Я осторожный. Разные вещи. И пиджак… Просто вещи нормальные. В футболке как-то несолидно. — Ладно, проходи давай, жених. — Беатрис похлопала по дивану рядом с собой. — Рассказывай, чего неделю в гостинице просидел. Боялся? — Не боялся. Думал. — О чем? — О том, нужен ли я кому-то. — Он сел, и диван жалобно скрипнул. — Пять лет никому не был нужен. Привык уже. Беатрис посмотрела на него долгим взглядом. Потом протянула левую руку. — Смотри. Она сосредоточилась. И на его глазах ее рука начала меняться. Кожа потемнела, покрылась узорами, ногти удлинились, стали острыми, хищными. Багровый свет пульсировал под кожей. Август смотрел на это спокойно. Без страха, без отвращения. Только с интересом. Правый глаз чуть прищурился, изучая трансформацию. — У меня тоже, — сказал он и коснулся повязки на левом глазу. — Только шрам здесь. Светится, когда рядом демоны. Ты поэтому позвала? Похвастаться? — Нет. — Она вернула руку в норму, спрятала под плед. — Сегодня утром случилось кое-что еще. Я превратилась. Полностью. Ненадолго, но превратилась. — Она помолчала, подбирая слова. — Рога, глаза, кожа — все горело. Я испугалась. Сама себя испугалась. Август молчал, переваривая информацию. Его пальцы машинально теребили край пиджака — старая привычка, когда нужно было сосредоточиться. Потом он кивнул. — Понимаю. — Правда? — Я пять лет просыпаюсь от того, что моя пустая глазница пульсирует, как живая. — Он усмехнулся — горько, но без жалости к себе. Рыжие волосы упали на лоб, он откинул их назад. — Иногда мне кажется, что тот демон оставил во мне частицу себя. Что я сам становлюсь чудовищем. — И как ты с этим живешь? — Привык. — Он пожал плечами, и пиджак чуть сполз с плеча, открывая потертый рукав рубашки. — И решил, что если я чудовище — то буду чудовищем, которое защищает людей. А не тем, которое их убивает. Беатрис смотрела на него долго. Очень долго. На его бледную кожу, резкие черты лица, темно-серый глаз, в котором не было ни капли фальши. На повязку, скрывающую шрам. На рыжие волосы, которые в свете лампы отливали медью. — Ты правда понимаешь, — сказала она наконец. Не вопрос — утверждение. — Правда. — Тогда оставайся. — Она кивнула на его сумку. — Места много. Диван старый, но мягкий. Папа пиццу обещал. И, — она усмехнулась, — если будешь ходить в пиджаке, хоть у нас будет на кого посмотреть. А то папа в своем красном пальто уже приелся. А я в куртке вечно. — Я уже заказал, — донеслось из кресла. — С двойным сыром и пепперони. Как ты любишь, Беа. Август, ты какую предпочитаешь? Только учти, если скажешь «без ананасов», мы подружимся. Август посмотрел на них — на отца и дочь, таких разных и таких похожих. На этот бардак, который почему-то казался уютным. На пиццу, которая вот-вот прибудет. На девчонку с белыми волосами, которая смотрела на него так, будто он действительно был ей нужен. И вдруг понял: он дома. — С грибами, — ответил он. — Если можно. И без ананасов, конечно. Я не псих. — Можно, — кивнул Данте из-за журнала. — Беа, запиши. Август любит грибы и не ест ананасы. Будем иметь в виду. Уже плюс в карму. Она потянулась к блокноту, который всегда лежал рядом, но Август опередил ее. — Покажешь? — спросил он, кивая на блокнот. — Я видел краем глаза в прошлый раз. Интересно, что ты там рисуешь. Она удивленно подняла бровь, но протянула блокнот. Он взял его осторожно, будто величайшую драгоценность, и начал листать. Там был Данте в бою — летящий в прыжке, с мечом наперевес, красное пальто развевается. Данте с пиццей — сидящий в кресле с довольной физиономией. Данте спящий в кресле — с журналом на лице и открытым ртом. Август хмыкнул — узнаваемо. Там были Неро, Кирие, Нико. Неро с Алой Королевой, Кирие с цветами, Нико с сигаретой и гаечным ключом. Там была церковь, в которой они дрались — нарисованная так подробно, что можно было разглядеть каждый камень. И огромный демон, которого они убили вместе. А в конце… Август замер. На рисунке был он. Август с дробовиком, в той самой стойке, в какой он замер перед решающим выстрелом в церкви. Серьезный, сосредоточенный, с повязкой на глазу. Рыжие волосы были переданы удивительно точно — та самая многослойная колючая прическа, длинная прядь, спадающая на плечо. Пиджак, рубашка с воротником, даже потертые локти — все было на месте. И подпись внизу, выведенная аккуратным, чуть детским почерком: «Черная ворона. Снайпер. Почти свой». — Это я, — сказал он. Не вопрос — утверждение. — Ты, — подтвердила Беатрис. — Ты сказал, что снайперы не вороны. Я нарисовала снайпера. Старалась, кстати. Волосы твои рисовать — тот еще квест. Столько слоев… Он смотрел на рисунок долго. Потом закрыл блокнот, вернул ей. Темно-серый глаз блестел — то ли от света лампы, то ли от чего-то другого. — Спасибо. — За что? — За то, что позвала. — Он посмотрел на нее прямо. — Я пять лет никому не был нужен. А ты позвала. И за рисунок спасибо. Давно меня никто не рисовал. Вообще никогда, если честно. — Ты прикрыл мне спину, — просто ответила она. — И назвал «белой». Теперь ты должник. — Я в порядке с этим. С кухни донесся звонок в дверь — курьер с пиццей. Данте лениво поднялся, пошел открывать, на ходу поправляя пальто. — Дети, — бросил он через плечо, — мойте руки. У нас семейный ужин. Август, расслабь пиджак, ты не на собеседовании. У нас тут демонов мочат, а не резюме рассылают. И вообще, после сегодняшнего дня нам всем надо расслабиться. Август усмехнулся, расстегнул пиджак, откинулся на спинку дивана. Рыжая прядь снова упала на плечо, но он даже не попытался ее убрать. Беатрис и Август переглянулись. Она улыбнулась — тепло, почти по-родному. Он ответил легким кивком. Впереди были новые битвы, новые тайны и новая семья. И, кажется, они оба были готовы к этому. Где-то в городе, в этот самый момент, Нико возилась в гараже с очередным механизмом, Неро чинил мотоцикл, а Кирие пекла пирог к приходу новых гостей. Леди и Триш, каждая в своей части города, чувствовали, что что-то меняется. Что их странная, разношерстная семья снова становится больше. А в агентстве «Devil May Cry» трое людей — легендарный охотник в красном пальто, его дочь с пробудившейся древней силой и снайпер с рыжими волосами и пульсирующим шрамом под повязкой — ели пиццу, спорили о том, кто больше заплатит Моррисону, и медленно, но верно становились друг для друга теми, кого называют словом «дом». — Пап, — сказала Беатрис, жуя пиццу. — А можно Август будет спать на диване, а не ты? — Это мой диван. — Но ты в кресле лучше спишь. — Я вообще не сплю, я медитирую. — Ты храпишь. — Это звук силы. Август слушал их перепалку и чувствовал, как уголки его губ сами собой поднимаются в улыбке. Давно он не улыбался. Очень давно. — Август, — позвала Беатрис. — Скажи ему. Он посмотрел на Данте. Тот смотрел на него с прищуром, в котором читалось: «Только попробуй». — Я на диване посплю, — сказал Август. — А он пусть медитирует. Мне не жалко. — Предатель, — констатировал Данте. — Мы даже не познакомились толком, а ты уже с ней заодно. — Она меня нарисовала, — пожал плечами Август. — Тебя тоже, кстати. С открытым ртом. — Это был творческий замысел! Беатрис рассмеялась — звонко, свободно, совсем по-детски. И Август поймал себя на мысли, что этот смех — лучшее, что он слышал за последние пять лет. А за окном зажигались огни ночного города, где-то выли демоны, и жизнь продолжалась. Но здесь, в этом прокуренном, пропахшем пиццей и порохом агентстве, было тепло и безопасно. И Август вдруг понял, что больше не хочет уходить. Никогда.