Mission 21: «Обещание, данное в тишине»

Два дня, проведенных в логове Вергилия, Беатрис запомнила как череду серых, напряженных часов. Башня Ордена жила своей жизнью — гудели где-то в глубине генераторы, мерцали экраны, отслеживающие активность Лимбо, а сам Вергилий появлялся только для коротких, сухих инструкций. Он не смотрел на нее иначе, чем на полезный инструмент, и Беатрис, привыкшая к теплу отцовских взглядов, чувствовала этот холод каждой клеткой. Сегодня все изменилось. Они собрались в главном зале — Вергилий у карты, Кэт с баллончиком краски в руках, Август, прислонившийся к колонне с неизменным напряжением в плечах, и Данте, который, кажется, единственный из всех умудрялся выглядеть расслабленным в этой гробовой тишине. — Еще раз, — Вергилий говорил ровно, без эмоций, но в его голосе чувствовалась сталь, не терпящая возражений. — Ты войдешь в Лимбо в руинах нашего старого дома. Только пережив воспоминания заново, ты сможешь пробудить свою истинную силу. Силу нефилима. Данте лениво почесал затылок, взлохмачивая и без того торчащие в разные стороны короткие темные волосы. — Звучит как очередной ритуал из твоих книжек, брат. Может, просто пойдем и набьем морду этому Мундусу? Без всей этой мистики? — Ты не справишься, — отрезал Вергилий. — Сейчас ты даже не половина того, кем можешь стать. Твоя сила спит. Ее нужно разбудить. Август, стоявший у колонны, мрачно перевел взгляд на Беатрис. Его рыжие волосы сегодня казались особенно взъерошенными — он нервно проводил по ним рукой каждые несколько минут. Длинная прядь, как всегда, упрямо спадала на левое плечо, закрывая шею. Темно-серый глаз встретился с ее голубыми глазами, и она прочитала в этом взгляде все: страх, недоверие, желание схватить ее и утащить подальше от этого места. Беатрис покачала головой — едва заметно, только для него. Все будет хорошо. — Август остается снаружи, — продолжил Вергилий, даже не глядя в их сторону. — Кэт нарисует глиф. Данте входит один. — А я? — Беатрис шагнула вперед, и ее голос прозвучал громче, чем она ожидала. В тишине зала он отскочил от стен, и даже Данте удивленно приподнял бровь. Вергилий наконец повернулся к ней. Его ледяные голубые глаза скользнули по ее лицу, по синей куртке с меховым воротником, по серьгам-крестикам, качнувшимся от резкого движения. — Ты остаешься с ним, — кивок в сторону Августа. — Прикрываете. Это был приговор. Беатрис почувствовала, как внутри закипает знакомое, тягучее тепло — та самая злость, которую она научилась контролировать, но которая никогда не исчезала полностью. — Я тоже чувствую Лимбо, — сказала она, встречая его взгляд без тени страха. — Я разрезала реальность, чтобы спастись. Я могу помочь. — Можешь, — согласился Вергилий. — Но не сегодня. Сегодня его испытание. Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Беатрис стиснула зубы, но промолчала. Только когда Вергилий отошел к карте, обсуждая с Кэт детали глифа, Август бесшумно оказался рядом. — Он прав, — тихо сказал он, касаясь ее локтя. Пальцы у него были холодными, но в этом прикосновении чувствовалась такая поддержка, что гнев немного отпустил. — Там опасно. Я не хочу, чтобы ты… — Я знаю, — перебила она, накрывая его руку своей. — Но если он думает, что я буду просто стоять и ждать, он плохо знает дочь Данте. Август усмехнулся — коротко, едва заметно, но в его темно-сером глазу мелькнуло что-то теплое. — В этом ты на него и похожа. Такая же упрямая. — Это комплимент? — Это констатация факта. Перед самым выходом Вергилий жестом подозвал Беатрис. Они отошли в сторону, к огромному окну, за которым ночной город переливался тысячами огней. Отсюда, с сорок седьмого этажа, люди внизу казались муравьями — маленькими, беззащитными, не знающими, какая угроза нависла над их миром. — Ты чувствуешь это место, — сказал Вергилий, не оборачиваясь. Не вопрос — утверждение. Беатрис помедлила, прислушиваясь к себе. Кулон на шее — тот самый, с гравировкой «Тони Редгрейв» — заметно нагрелся, почти обжигал кожу сквозь ткань. — Да, — честно ответила она. — Оно зовет меня. Почему? Вергилий повернулся. В свете уличных огней его лицо казалось вырезанным из мрамора — безупречное, холодное, без единой трещины. — Кровь Спарды не терпит одиночества, — произнес он медленно, словно пробуя каждое слово на вкус. — Она ищет себе подобных. Чувствует их на расстоянии. Сегодня Лимбо может захотеть не только его. — Меня? — Беатрис нахмурилась. — Зачем? — Не знаю. — Вергилий впервые позволил себе легкое движение — чуть заметный вздох. — Но будь готова. Ты можешь увидеть там нечто большее, чем просто чужие воспоминания. Своя сила тоже имеет цену. И иногда эту цену платят не сразу. Он развернулся и пошел к выходу, оставив Беатрис одну у окна. Она смотрела на его прямую спину, на идеально сидящее темно-синее пальто, на катану на поясе, и чувствовала, как внутри растет странное, необъяснимое волнение. Август ждал ее у двери. Когда она подошла, он молча взял ее за руку и сжал. Этого было достаточно. Фургон Кэт, старый, дребезжащий, пропахший краской и табачным дымом, петлял по ночным улицам, пока город не остался позади. Беатрис смотрела в окно на серые ленты дорог, на редкие огни придорожных закусочных, на бесконечные ряды деревьев, тянущихся к небу голыми ветвями. Август сидел рядом, их плечи соприкасались при каждом повороте. Он молчал, но Беатрис чувствовала его напряжение — мышцы под пиджаком были твердыми как камень, рука, сжимающая ее ладонь, чуть заметно дрожала. — Я вернусь, — тихо сказала она, наклоняясь к его уху, чтобы не слышали остальные. — Обещаю. — Ты не туда идешь, — буркнул он, но руку не отпустил. — Данте идет. Ты остаешься. — Посмотрим. Август повернул голову, и их лица оказались в сантиметре друг от друга. В полумраке фургона его темно-серый глаз казался почти черным, а рыжие волосы — медными. — Беа, — начал он, но она покачала головой. — Я знаю. Но если что-то пойдет не так, я не смогу просто стоять. Ты бы смог, если бы я была там? Он промолчал. Это было ответом. Руины особняка возникли из темноты внезапно — огромный, обгоревший остов, возвышающийся над пустырем, как скелет давно умершего зверя. Колонны, еще сохранившие остатки лепнины, тянулись к небу, пустые окна зияли чернотой, а ветер завывал в развалинах так жутко, что у Беатрис побежали мурашки по коже. Данте вышел из фургона первым. Он остановился перед руинами, засунув руки в карманы своей разорванной парки с красной подкладкой, и молчал долгую минуту. Беатрис видела, как напряглись его плечи, как сжалась челюсть. Короткие темные волосы трепал ветер, закрывая часть лица, но даже в полумраке было видно, как побледнел Данте. — Здесь пахнет… — начал он и запнулся. — Детством, — закончил Вергилий, появляясь рядом. — И болью. Кэт уже рисовала на фундаменте сложный глиф. Ее руки двигались быстро, уверенно — баллончик с краской шипел, оставляя на камне светящиеся голубые линии, которые пульсировали в такт ее дыханию. На митенках оставались свежие следы краски, въевшиеся в ткань. — Десять минут, — бросила она, не оборачиваясь. — Глиф должен стабилизироваться. Вергилий инструктировал Данте, объясняя, как сосредоточиться, как позволить Лимбо затянуть себя, не сопротивляться. Данте слушал вполуха, то и дело косясь на руины. Август стоял рядом с Беатрис, его рука лежала на ее талии — не собственнически, а защитно. Она чувствовала, как его шрам под повязкой пульсирует — слабо, ровно, без угрозы. — Демонов рядом нет, — тихо сказал он. — Пока. — Они придут, — ответила Беатрис, не отрывая взгляда от глифа. — Они всегда приходят. И в этот момент она почувствовала это. Сначала легкое давление в висках, знакомое, почти привычное за последние дни. Потом — резкий, пронзающий импульс, от которого перехватило дыхание. Кулон на шее раскалился добела, обжигая кожу даже сквозь ткань. Перед глазами поплыли образы — горящий приют, детский смех, переходящий в крики, женский голос, поющий колыбельную… — Беа? — голос Августа донесся будто издалека. — Беа, что с тобой? Она зажала виски руками, пытаясь справиться с наплывом видений. Сквозь пелену она видела, как Данте сделал глубокий вдох — и исчез в багровой вспышке. Глиф Кэт нестабильно замерцал. Девушка вскрикнула, отшатнувшись, когда энергетический выброс едва не сбил ее с ног. — Нет! — закричала она. — Аномалия! Лимбо нестабильно, оно… Она не договорила. Энергетический импульс, вырвавшийся из глифа, ударил прямо в Беатрис. Она не успела даже вскрикнуть. Мир вокруг исчез, растворился в ослепительно-багровой вспышке. Последнее, что она увидела — лицо Августа, искаженное ужасом, и его руку, тянущуюся к ней. А потом была только пустота. Август бросился к месту, где только что стояла Беатрис. Руки хватали пустой воздух. Ее не было. Только слабый багровый шлейф, тающий в ночном небе. — Нет! — воскликнул он, заметался, вглядываясь в темноту, будто она могла материализоваться из воздуха. Вергилий перехватил его за плечо железной хваткой. Август рванулся, но не смог высвободиться — силы были неравны. — Пусти! — зарычал он, и в его голосе слышалась такая ярость, что даже Кэт замерла. — Я должен… Она там! — Ты не войдешь, — голос Вергилия звучал ровно, но в нем впервые проскользнуло что-то, похожее на эмоцию. — Ты порвешь якорь, и они оба застрянут там навсегда. — Я не могу просто стоять! — Август рванулся снова, но хватка Вергилия была как тиски. — Можешь и будешь. — Вергилий развернул его к себе, заставив смотреть в глаза. В ледяной голубизне мелькнуло что-то, похожее на понимание. — Им нужен кто-то, кто вытащит их, когда они найдут выход. Это будешь ты. Готовься. Он сжал плечо Августа — жест, который должен был означать поддержку, но для Вергилия, никогда не касавшегося никого без необходимости, это было почти невероятно. Август замер. Его шрам под повязкой пульсировал с бешеной силой — Беатрис была там, живая, но далеко, и он чувствовал каждую вспышку ее страха, как свою собственную боль. Кэт, дрожащими руками, пыталась стабилизировать глиф. Краска на ее митенках смешалась с кровью из разбитой губы — в падении она прикусила ее. — Я держу, — прошептала она, не оборачиваясь. — Я держу якорь. Они смогут вернуться. Август смотрел на пульсирующий глиф, на багровое марево над руинами, и молчал. Только его кулаки сжимались так, что костяшки побелели. Падение было бесконечным и мгновенным одновременно. Беатрис кувыркалась в багровой пустоте, не чувствуя ни верха, ни низа, пока с глухим стуком не врезалась во что-то твердое. Боль пронзила плечо, вышибла воздух из легких. Она перекатилась, вскочила на ноги, машинально выхватывая Люмен и Умбру. И замерла. Рядом с ней, отряхиваясь и матерясь сквозь зубы, поднимался Данте. — Твою мать, — выдохнул он, оглядываясь. — Мелкая, какого черта ты здесь делаешь? Я же сказал, блять, ждать снаружи! — Похоже, Лимбо решило, что я тоже хочу на экскурсию, — ответила Беатрис, убирая пистолеты и оглядываясь. Голос звучал ровно, но сердце колотилось где-то в горле. — Не могла же я пропустить твое свидание с прошлым. Данте хмыкнул, но его лицо оставалось напряженным. Он тоже смотрел по сторонам, и с каждой секундой его глаза становились все шире. Перед ними возвышался особняк. Беатрис узнала его по фотографиям, которые мельком видела в логове Вергилия — величественные колонны, витражные окна, широкая лестница к парадному входу. Но стены… Они были другими. Серыми. Казенными. С облупившейся краской и мелкими трещинами, которые она узнала бы из тысячи. — Это стены приюта, — прошептала она, проводя рукой по шершавой поверхности. Пальцы наткнулись на знакомую выбоину — ту самую, которую она рассматривала часами, сидя в углу спальни. — Я их узнаю. Каждую царапину. Данте перевел взгляд с нее на особняк, с особняка на нее. — Лимбо сплело наши воспоминания, — медленно произнес он. — Я слышал о таком. Когда два сильных источника… Но чтобы настолько… Из темноты донесся звук. Детский смех, переходящий в плач. Беатрис вздрогнула — она слышала этот смех тысячи раз в приюте, но сейчас он звучал иначе, искаженно, зловеще. — Нам нужно двигаться, — сказала она, беря себя в руки. — Стоять на месте нельзя. Лимбо это не любит, и я это уже в первый раз поняла. Они двинулись вперед, к особняку. Каждый шаг давался тяжело — воздух здесь был густым, вязким, словно патока. Пахло гарью и сыростью одновременно, и этот запах смешивался в тошнотворный коктейль. Первая дверь, в которую они вошли, вела в холл особняка — роскошный, с мраморным полом и хрустальной люстрой. Но стоило им сделать несколько шагов, как мрамор под ногами превратился в вытертый линолеум приюта, а люстра — в тусклую лампочку под потолком. — Твою мать, — снова выдохнул Данте. — Это сбивает с толку. Из коридора справа донесся шум. Беатрис прижалась к стене, жестом показывая Данте замереть. Он кивнул, выхватывая Эбони и Айвори. Из темноты вылетели демоны. Трое — не обычные твари, а какие-то искаженные, гибридные. У одного было лицо Грегори, мальчишки из приюта, но тело покрывала чешуя и длинные когти. Второй напоминал тень Евы — ту самую, что мелькала в воспоминаниях Данте. Беатрис выстрелила первой. Люмен и Умбра заговорили дуэтом, пули вошли точно в головы тварей. Данте добил третьего ударом Мятежника, разрубив пополам. — Они используют наши страхи, — сказала Беатрис, перезаряжаясь. Пальцы дрожали, но она заставила их успокоиться. — Принимают облики тех, кто нас ранил. — Знаю, — Данте вытер пот со лба. На его скуле горела свежая царапина — зацепило когтем. — Вопрос в том, как далеко это зайдет. Они двинулись дальше, и Лимбо вело их через лабиринт, где каждая дверь открывалась то в детство Данте, то в кошмары Беатрис. Комната с игрушками перетекала в холодную спальню приюта. Библиотека с книгами Евы — в столовую, где Беатрис кормили баландой. В какой-то момент они оказались в детской. Кроватка, плюшевый мишка, обои с зайчиками. И тень — маленький мальчик, забившийся в угол. — Данте… — Беатрис схватила его за руку, не давая шагнуть вперед. — Это ловушка. — Я знаю, — ответил он, но голос его дрожал. — Но я не могу… Я должен… Из тени выступила фигура. Женщина — прекрасная, с длинными рыжими волосами, в белом платье. Она протягивала руки к мальчику, и на ее лице застыла маска ужаса. — Данте, беги! — закричала она. — Спрячься! — Мама… — выдохнул Данте, делая шаг вперед. — Это не она! — Беатрис рванула его назад, и в тот же миг «Ева» обернулась демоном — пасть полная игл, глаза, горящие багровым. Когти полоснули воздух там, где только что стоял Данте. — Сука! — заорал он, обрушивая на тварь всю свою ярость. Мятежник врубался в плоть снова и снова, пока демон не рассыпался пеплом. Беатрис стояла рядом, тяжело дыша. Ее трясло — не от страха, от напряжения. — Спасибо, — выдохнул Данте, опуская меч. — Я чуть не… — Знаю, — перебила она. — Мои тоже здесь. Я чувствую. Они ждут. Они шли через сплетенный кошмар еще долго. Беатрис сбилась со счета времени — в Лимбо оно текло иначе, то замедляясь до тягучей патоки, то ускоряясь до бешеного водоворота. Ноги гудели, плечо, которым она ударилась при падении, ныло глухой болью, но останавливаться было нельзя. В какой-то момент Данте споткнулся и едва не упал. Беатрис поддержала его, и он посмотрел на нее с благодарностью. — Ты держишься лучше меня, — признал он. — Для мелкой. — Я привыкла к боли, — ответила она просто. — В приюте это был единственный способ выжить. Он хотел что-то сказать, но в этот момент стены перед ними раздвинулись, и они оказались в огромном зале. Это было сердце лабиринта. Беатрис поняла это сразу — по пульсации в висках, по тому, как Серена внутри нее отозвалась тревожным звоном. Зал был разделен пополам невидимой, но ощутимой границей. Слева — горящий приют «Святой Анны». Крики детей, сестер Марии и Анны, силуэты демонов в окнах. Моросил холодный дождь, смешиваясь с пеплом, и Беатрис почувствовала, как знакомый ужас сжимает сердце. Она помнила этот запах — гарь, сырость, смерть. Справа — горящий дом Данте. Пламя пожирало стены с жадным треском, тень Евы мелькала в окне второго этажа, и где-то внутри отчаянно плакал маленький мальчик. Данте замер, глядя на это, и Беатрис видела, как дрожит его рука, сжимающая меч. В центре, между двумя мирами, пульсировала багровая энергия — живая, дышащая, словно сердце самого Лимбо. — Нам туда? — спросила Беатрис, кивая на пульсацию. — Не знаю, — честно ответил Данте. — Но выбора у нас нет. Они сделали шаг вперед — и пол под ногами начал проваливаться. Беатрис едва успела отпрыгнуть, когда трещина разверзлась прямо перед ними, оставляя только два пути — в огонь приюта и в огонь особняка. — Нас разлучают, — поняла она. — Лимбо хочет, чтобы мы пошли по отдельности. — Я не пойду, — Данте шагнул к ней, но невидимая стена отбросила его назад. — Беа! — Я справлюсь, — крикнула она, чувствуя, как приют за ее спиной затягивает, манит, зовет. — Встретимся там, в центре! Я найду тебя! — Беа! — его голос тонул в гуле пламени. А потом она провалилась в свой кошмар. Приют встретил ее холодом и болью. Беатрис бежала по знакомым коридорам, но теперь они были искажены, перекручены, словно кто-то сжал пространство в гармошку. Стены то сужались, угрожая раздавить, то расширялись до бесконечности. Из темноты доносились голоса — детские, злые, шепчущие: «Белая ворона… Ведьма… Никому не нужна…» Она зажимала уши, но голоса проникали сквозь пальцы, въедались в мозг. Перед глазами мелькали сцены из прошлого — вот ее толкает Грегори, вот дети швыряют в нее камнями, вот сестра Мария смотрит с холодным осуждением. — Это нереально, — шептала она, заставляя себя двигаться дальше. — Это просто воспоминания. Они не могут мне навредить. Но Лимбо могло. Из стен лезли демоны, принимая лица ее обидчиков, и каждое движение давалось тяжелее предыдущего. Серена пела в ее руках, разрубая тварей, но их становилось только больше. Она ворвалась в спальню — ту самую, где провела шесть лет. Кровати, заправленные казенными одеялами, пустые тумбочки, серый свет из зарешеченного окна. И на одной из кроватей — она сама. Маленькая, лет шести, сжавшаяся в комок и тихо плачущая в подушку. — Мама… — шептал ребенок. — Почему ты меня оставила? Почему я одна? Беатрис замерла. Ее сердце разрывалось от боли — не своей, а той, маленькой девочки, которой она когда-то была. — Ты не одна, — прошептала она, садясь на край кровати. Маленькая Беатрис не видела ее, не слышала, но Беатрис знала — слова достигают цели. — Ты вырастешь. Ты станешь сильной. И ты найдешь семью. Я обещаю. Видение растаяло, оставляя после себя только пустоту и тишину. Беатрис вытерла слезы — она даже не заметила, когда они потекли — и пошла дальше. Коридоры снова менялись, перестраивались, и вдруг Беатрис вырвалась в пространство, которое не было ни приютом, ни особняком. Нечто среднее — комната, где стены были наполовину серыми, казенными, наполовину отделанными благородным деревом. Посередине стоял большой дубовый стол, а над камином… Над камином висел портрет. Беатрис подошла ближе, забыв об осторожности. Лимбо вокруг затихло — ни демонов, ни криков, ни шепота. Только тишина, густая и тяжелая, как перед грозой. На портрете была семья. Мужчина в центре — статный, с благородной внешностью человека, но в его облике чувствовалась скрытая мощь, нечто древнее и величественное. Белоснежные волосы, аккуратно зачесанные назад, обрамляли лицо с резкими, но не лишенными красоты чертами. Высокий лоб, прямой нос, твердая линия подбородка. Но самое главное — его глаза. Светлые, глубокие, в них читалась мудрость тысячелетий и бесконечная усталость от бремени выбора, который он сделал. Он был одет в простую, но дорогую рубашку с высоким воротником, поверх которой был накинут длинный плащ темно-фиолетового цвета. Никаких доспехов, никаких атрибутов силы — только спокойное достоинство человека, знающего себе цену. Спарда. Легендарный демон, предавший свой род, чтобы защитить людей. Ее дед. В этом облике не было ничего демонического — только глубокая, скрытая сила, которую невозможно спрятать. Рядом с ним сидела женщина. Беатрис замерла, разглядывая ее. Волосы — огненно-рыжие, ниспадающие на плечи мягкими волнами, переливающиеся в свете, словно впитали в себя все тепло домашнего очага. В них играли золотистые искорки, делая ее похожей на язычок пламени, застывший в идеальном мгновении. Лицо — прекрасное, с мягкими чертами и лучистой улыбкой, от которой становилось тепло на душе. Глаза — большие, выразительные, в которых светилась такая безграничная любовь, что у Беатрис перехватило дыхание. На ней было простое светлое платье, открывающее изящную шею, а на коленях покоилась раскрытая книга — будто она только что читала детям и отвлеклась на художника. Ева. Но не та. Не та версия, к которой она привыкла. Но та, кого Беатрис видела лишь мельком в тенях Лимбо, но сейчас, глядя на портрет, она впервые разглядела ее по-настоящему. Рыжие волосы, так непохожие на волосы ее сыновей, делали ее образ еще более живым, еще более настоящим. А перед ними, у ног, стояли двое мальчиков. Старший — серьезный, с холодными голубыми глазами, в которых уже сейчас читалась та самая сталь, что Беатрис видела у Вергилия. Белые волосы, такие же, как у отца, но с мягкостью, свойственной детству, обрамляли лицо, на котором не было и тени улыбки. Он сжимал в руках игрушечный меч с такой серьезностью, будто это было настоящее оружие. Смотрел в камеру с вызовом, будто уже тогда знал, кем станет, какую цену придется заплатить за силу. Младший — прижимался к матери, и его поза выдавала в нем того, кто еще не научился бояться. Растрепанные темные волосы торчали в разные стороны, на лице застыла озорная улыбка, а глаза — такие же голубые, как у брата, но с искорками веселья — смотрели куда-то в сторону, будто художника отвлекло что-то более интересное за пределами картины. Данте. Таким, каким она никогда его не видела — беззаботным, счастливым, не знающим еще, что такое потеря. Беатрис смотрела на портрет долго. Очень долго. — Это вы, — прошептала она в тишину. — Настоящие. Семья. В груди защемило. Рыжие волосы Евы напомнили ей кое-что другое — рыжую шевелюру Августа, вечно торчащую в разные стороны. Странная, почти невероятная ассоциация, но от этого сердце сжалось еще сильнее. Она думала о своем отце — о том Данте, ее Данте, который нашел ее в грязи у сгоревшего приюта, который учил ее дышать, когда просыпалась демоническая сила, который сжигал яйца каждое утро и называл это «высокой кухней». Он никогда не видел такого портрета. Никогда не знал своей семьи такой — целой, счастливой, живой. Она думала о Вергилии — холодном, расчетливом, одиноком. Каково это — помнить это тепло и потерять его? Каково это — носить в себе образ любящей матери и знать, что никогда больше ее не увидишь? Она думала о себе. О матери, Лилиане, которую не помнила. Об отце, который подарил ей кулон и имя. О том, как сама годами мечтала о семье — и наконец нашла ее в самом неожиданном месте. И о рыжих волосах человека, который ждал ее там, за пределами этого кошмара. Портрет дрогнул. По краям поползла багровая рябь — Лимбо напоминало о себе, не позволяя задерживаться. Беатрис сделала шаг вперед и положила ладонь на раму. Дерево было теплым, почти живым. — Я не знала вас, — сказала она тихо, но твердо. — Ни Спарду, ни Еву. Ни того Вергилия, который в моем мире… Но я знаю их. — Она кивнула куда-то в сторону, туда, где за стенами Лимбо ждали Данте и Вергилий. — Я знаю, этих. И знаю, кем они стали. И я обещаю. Она помолчала, собираясь с мыслями. — Я обещаю, что не дам им потерять друг друга снова. Что буду рядом, когда им будет больно. Что напомню этому, — она коснулась изображения маленького Вергилия, — что сила — это не все. И что этому, — палец скользнул к Данте, — что иногда можно перестать шутить и просто быть рядом. Слеза скатилась по щеке. Беатрис вытерла ее быстрым движением. — Я обещаю, что кровь Спарды во мне будет нести не только силу, но и память. О том, что было. И о том, что может быть. — Она перевела взгляд на рыжеволосую Еву. — И я обещаю, что найду в себе ту же любовь, что была у тебя. К своей семье. К тем, кто ждет меня там. Она убрала руку. Портрет мигнул в последний раз и начал таять, рассыпаясь багровыми искрами. — Я никому не скажу об этом обещании, — прошептала Беатрис уже в пустоту. — Но я его сдержу. Лимбо вокруг взорвалось движением. Стены покачнулись, пол под ногами дрогнул, и из темноты донесся знакомый рев — демоны снова почуяли ее. Беатрис развернулась и побежала дальше, унося в сердце образ рыжеволосой женщины с лучистой улыбкой и двух мальчиков, которым только предстояло стать теми, кого она знала теперь. И странное тепло разливалось в груди — будто Ева оттуда, с портрета, благословила ее на этот путь. Данте бежал по горящему дому. Пламя лизало стены, потолок угрожал рухнуть в любую секунду, а он искал ее — ту самую дверь, за которой слышался плач маленького мальчика. — Где ты? — кричал он, переворачивая мебель, пробивая стены. — Где, сука?! Лимбо бросало ему новые вызовы — демоны с лицами матери, с лицами Вергилия, с лицами всех, кого он потерял. Он рубил их, не останавливаясь, не думая, движимый только одной целью. Наконец он нашел ее. Дверь в гардеробную, за которой прятался маленький Данте. Он рванул ручку, но дверь не открывалась. — Откройся! — заорал он, пиная ее ногой. — Откройся, твою мать! — Данте. Голос был тихим, спокойным. Он обернулся и увидел Еву. Настоящую. Не демона, не тень — ее. В белом платье, с длинными светлыми волосами, с той самой улыбкой, которую он помнил только в самых смутных, самых ранних воспоминаниях. — Мама… — выдохнул он, и меч выпал из ослабевшей руки. — Ты не виноват, — сказала она, приближаясь. — Ты должен это знать. Ни ты, ни Вергилий. Это был мой выбор — защищать вас. — Я не смог… Я не спас тебя… — голос его сорвался на хрип. — Ты был ребенком. — Ева протянула руку, коснулась его щеки — и это прикосновение было таким реальным, таким теплым, что у Данте перехватило дыхание. — Ты выжил. Вы оба выжили. Это всё, что я хотела. — Я не помню твоего голоса, — прошептал он, чувствуя, как слезы текут по щекам. — Только крики. И пламя. — Теперь вспомнишь. — Она улыбнулась. — Иди. Та, кто ждет тебя там… Она права. Семья — это не только кровь. Это выбор. Ты сделал правильный выбор, сын. Я люблю тебя. Она исчезла, и дверь в гардеробную распахнулась сама собой. Беатрис вышла в центральный зал через минуту после Данте. Они встретились взглядами — оба мокрые, грязные, в крови и копоти, но живые. В глазах у обоих стояли слезы, которые они даже не пытались скрыть. — Ты видел ее, — сказала Беатрис. Не вопрос — утверждение. — Да. — Данте вытер лицо рукавом разорванной парки. — Она сказала… Сказала, что я не виноват. — Я тоже видела себя. Маленькую. Сказала, что все будет хорошо. — Она помолчала. — И еще кое-что. Я видела портрет. Вашу семью. Спарду, Еву… Вас с Вергилием маленькими. Данте замер. В его глазах мелькнуло что-то — боль, надежда, благодарность. — Какими мы были? — Счастливыми, — тихо ответила Беатрис. — Ты улыбался. А Вергилий сжимал игрушечный меч так, будто это было настоящим оружием. Ева была рыжей. Очень красивой. А Спарда… Он выглядел как человек. Уставшим, но добрым. Данте молчал долгую секунду. Потом кивнул. — Спасибо, что рассказала. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было столько всего, что слова были не нужны. Потеря. Боль. И надежда. А потом стены зала начали рушиться. Лимбо схлопывалось, сжималось, пытаясь удержать их в себе навсегда. — Нам нужно уходить! — крикнула Беатрис, призывая Серену. Меч вспыхнул в ее руке багровым светом. — Я знаю как! — Данте закрыл глаза, сосредотачиваясь. И когда он открыл их снова, Беатрис ахнула. Он изменился. Не внешне — внутренне. От него исходила такая сила, что воздух вокруг вибрировал. Он поднялся в воздух — легко, естественно, словно делал это всю жизнь — и посмотрел на нее сверху вниз. — Я чувствую это, — сказал он, и голос его звучал ровно, уверенно. — Структуру Лимбо. Я вижу, где оно тоньше всего. — Тогда показывай! — крикнула Беатрис, отбиваясь от очередного демона. Данте рванул вперед, расчищая путь. Он двигался с невероятной скоростью, Мятежник в его руках пел, разрубая тварей, и каждое движение было точным, выверенным, смертоносным. Беатрис прикрывала его спину, и они работали идеально синхронно, словно делали это всю жизнь. — Сюда! — Данте указал на точку в центре зала, где пульсация была слабее всего. — Бей туда! Беатрис вложила в удар всю свою силу, всю свою волю, всю свою надежду. Серена вошла в ткань реальности, как нож в масло — и перед ними открылся проход. За ним она увидела размытые фигуры: Вергилий, удерживающий рвущегося Августа, и Кэт, стоящую на коленях у пульсирующего глифа. Реальность. Жизнь. Дом. — Прыгаем! — крикнул Данте, хватая ее за руку. Они прыгнули. Удар о землю был жестким. Беатрис перекатилась, вскочила на ноги, но ее тут же сбил с ног Август, влетевший в нее с такой скоростью, что они оба покатились по гравию. — Жива? — его голос срывался на хрип, руки шарили по ее лицу, плечам, рукам, проверяя, цела ли. — Цела? Говори! — Жива, — выдохнула она, глядя в его темно-серый глаз, в котором плескалось столько облегчения, что у нее защипало в глазах. — Цела. И кажется, даже сильнее, чем была. Он прижал ее к себе так крепко, что затрещали ребра. Она чувствовала, как дрожит его тело — от напряжения, от страха, от невыносимого счастья, что она вернулась. Рыжие волосы щекотали ей щеку, пахло от него потом, порохом и чем-то родным, домашним, тем самым запахом, который она уже научилась ассоциировать с безопасностью. Домом. Тем домом. — Я здесь, — шепнула она в его плечо. — Я вернулась. Прости, что заставила ждать. Он ничего не ответил, только сильнее сжал объятия. Рядом зашевелился Данте. Он поднимался медленно, но в его движениях появилась новая грация, новая уверенность. Он смотрел на свои руки, сжимал и разжимал кулаки, словно пробуя новую силу. Вергилий стоял в стороне, наблюдая за ним с непроницаемым лицом. Но Беатрис, уже научившаяся читать оттенки в его ледяном взгляде, заметила — в глубине его глаз мелькнула гордость. Данте подошел к брату. Они смотрели друг на друга долгую минуту — два брата, разделенные разными мирами, но связанные одной кровью. — Я вспомнил, — сказал Данте. Голос его звучал ровно, без привычной дерзости. — Все. И я чувствую это. Силу, о которой ты говорил. — Ты стал тем, кем должен был стать, — ответил Вергилий. — Нефилимом. — Я видел ее. Маму. — Данте сглотнул. — Она сказала, что я не виноват. Вергилий молчал долгую секунду. Потом чуть заметно кивнул — для него это был жест, равный объятиям. — Она была права, — тихо сказал он. — Никто из нас не виноват. Мы были детьми. Данте хмыкнул, но в этом звуке не было насмешки. — И ты нашел меня. Спасибо, брат. Они не обнялись — это было бы слишком для них обоих. Но Беатрис видела, как что-то изменилось в их позах, в их взглядах. Стена между ними, стоявшая годами, дала первую трещину. Вергилий перевел взгляд на Беатрис. Она все еще была в объятиях Августа, но уже пришла в себя и смотрела на происходящее с легкой улыбкой. Он сделал шаг к ней, и Август инстинктивно напрягся. Беатрис легким касанием остановила его. — То, что ты сделала там, — медленно произнес Вергилий, останавливаясь в шаге от нее. — Ты вошла в его сознание. В его самую глубокую рану. И не сломалась. Более того — ты вытащила его. Знаешь, сколько воинов, сильнее тебя, не смогли бы этого сделать? Беатрис чуть заметно пожала плечами, но руку Августа не отпустила. — Я не воин, — ответила она. — Я — охотник. И я просто была рядом. Он бы явно сделал для меня то же самое. — Скромность — удел слабых, — Вергилий покачал головой, и в этом жесте мелькнула тень той самой холодной усмешки, что бывала у Данте. — Ты не слаба. Я видел это. И я видел кое-что еще. Он сделал еще один шаг, теперь почти вплотную. Август сжал кулак, но Беатрис даже не вздрогнула. — Когда ты разрезала пространство в Лимбо, чтобы вытащить нас, я почувствовал это, — продолжил Вергилий. — Эхо. Ты не просто используешь силу — ты танцуешь с ней. Но твои движения несовершенны. Интуитивны. Ты тратишь слишком много энергии на то, что можно делать легко. Беатрис приподняла бровь — жест, который она скопировала у Данте и теперь оттачивала до совершенства. — И ты, конечно, знаешь, как это исправить? Вергилий чуть заметно усмехнулся — впервые так открыто. Это не было насмешкой. Это было одобрение. — Я знаю, как научить тебя двум вещам, — сказал он. — Смотреть. И двигаться. Он протянул руку. Не приказывая, не требуя — предлагая. Беатрис смотрела на его ладонь долго. Потом перевела взгляд в его глаза. Там, за ледяной коркой, она увидела то, чего не ожидала — уважение. Настоящее, заслуженное. Она приняла его руку. Вергилий сжал ее ладонь — не больно, но твердо. И в этот момент в ее сознание хлынули образы. Призрачные клинки. Она видела, как Вергилий одним лишь взглядом создает десятки энергетических лезвий, парящих в воздухе, готовых обрушиться на врага по его команде. Она чувствовала структуру этой техники — концентрация, намерение, воля. Это не просто оружие, это продолжение мысли. Трюк. Она видела, как Вергилий исчезает и появляется в другой точке пространства, оставляя после себя лишь багровый шлейф. Она чувствовала, как это работает — не телепортация, а перемещение через границу миров, через ту самую ткань реальности, которую она уже научилась разрезать. Видение длилось всего секунду, но когда оно закончилось, Беатрис знала — эти движения уже не чужие. Они отпечатались в ее мышцах, в ее крови, в самой ее сути. Вергилий отпустил ее руку. — Кровь Спарды дает силу, — сказал он, и в его голосе прозвучала странная, почти отеческая нотка. — Но техника дает контроль. Ты заслужила и то, и другое. Осваивай. Тренируйся. И помни: призрачные клинки — это не просто оружие. Это воля, обретшая форму. А трюк — это не побег. Это выбор позиции. Настоящий воин всегда там, где нужно быть. Беатрис смотрела на свои руки. Она чувствовала это — новую способность, дремлющую внутри, готовую проснуться. Потом подняла взгляд на Вергилия и впервые улыбнулась ему не насмешливо, а благодарно. — Я не подведу. — Я знаю. Данте, наблюдавший за этой сценой, присвистнул. — Ничего себе! — воскликнул он, всплеснув руками. — Мой ледяной братец кого-то хвалит и учит? Я сейчас расплачусь от умиления. Беа, ты точно особенная. Он даже мне ничего такого не показывал. Только тыкал меня мордой в Лимбо и говорил «вспоминай». Буквально! — Ты и так достаточно силен, брат, — холодно ответил Вергилий, но в его голосе послышалась тень усмешки. — Еще немного — и ты начнешь командовать. — О, не надейся, — отмахнулся Данте. — Командовать — это твоя работа. Я просто буду эффектно появляться в последний момент и всех спасать. Беатрис фыркнула, и даже Август позволил себе короткую улыбку. Кэт, стоящая рядом, смотрела на Беатрис с новым выражением — не просто симпатия, а восхищение. — Попробую, — сказала Беатрис, делая шаг в сторону, чтобы размять затекшие ноги. И случайно активировала трюк. Мир вокруг исчез на долю секунды — и она появилась в трех метрах левее, чуть не врезавшись плечом в стену. Равновесие удержала чудом. — Ого, — выдохнула она, оглядываясь на то место, где только что стояла. Август подлетел к ней мгновенно. — Ты в порядке? — Кажется, да, — Беатрис с изумлением смотрела на свои руки. — Я просто… Переместилась. Сама не поняла как. Вергилий наблюдал за этим с тенью удовлетворения. — Инстинкт, — прокомментировал он. — Хороший знак. Теперь учись контролировать это, а не полагаться на случай. Беатрис кивнула, но в ее глазах уже горел азарт. Она посмотрела на Вергилия с вызовом. — Покажешь еще? — В другой раз, — ответил он. — Сначала — дело. Тишину прервал далекий, низкий гул. Где-то в глубине города Лимбо снова пульсировало, но теперь это было далеко, не опасно. Они чувствовали это — каждый по-своему, но одинаково ясно. — У нас мало времени, — Вергилий уже взял себя в руки, снова став тем холодным, расчетливым лидером, каким они его знали. — Мундус знает, что мы активизировались. Ему нужен Данте. Нам нужна информация. Клуб «Неон». Там мы найдем ответы. Данте усмехнулся, поправляя разорванную парку. — Клуб? Вот это я понимаю — боевое задание. Надеюсь, там есть бар. А то после такого приключения я бы не отказался от чего-нибудь покрепче. Все поднялись. Беатрис опиралась на Августа, который все еще не выпускал ее руку. Данте подошел, хлопнул ее по плечу и подмигнул. — Неплохо для первого совместного семейного сбора, сестренка, — сказал он. — И теперь у тебя есть парочка новых фокусов, чтобы удивлять демонов. — Семейные сборы у тебя — то еще приключение, — парировала Беатрис, но в ее глазах было тепло. — В следующий раз хотя бы предупреждай, что будет больно. И что я получу новые способности прямо на месте. — Жизнь — боль, — философски заметил Данте. — Привыкай. Вергилий уже направлялся к фургону, но на его лице, освещенном тусклым светом уличного фонаря, Беатрис заметила тень улыбки. Самой настоящей. Фургон отъехал от руин особняка. Внутри было тесно, но уютно. Беатрис сидела, прижавшись к плечу Августа, чувствуя тепло его тела и ровное биение сердца под пиджаком. В руке она сжимала кулон — просто сжимала, как якорь, как напоминание о том, откуда пришла и куда идет. В голове всплыл образ рыжеволосой женщины с портрета. Ее улыбка, ее глаза, полные любви. Беатрис улыбнулась своим мыслям — обещание, данное в Лимбо, останется с ней навсегда. Она сдержит его. Чего бы это ни стоило. Август смотрел на нее. На ее спокойное лицо, на длинные белые волосы, разметавшиеся по плечам, на серьги-крестики, покачивающиеся в такт движению фургона. И впервые за долгое время позволил себе улыбнуться — широко, открыто, счастливо. Его шрам под повязкой больше не пульсировал. Только тихое, ровное тепло. Данте, сидящий напротив, переглянулся с Вергилием. Братья обменялись понимающими взглядами. Война только начиналась. Но теперь они были не одни. У них была команда. У них была семья. И у этой семьи теперь была не только сила, но и новые трюки. А значит, у них было все.