Mission 22: «Урок крови»

Ночь в башне Ордена никогда не казалась Беатрис такой бесконечной. Она сидела на холодном бетонном полу, прислонившись спиной к стене, и смотрела, как тусклый свет от мониторов рисует на противоположной стене причудливые узоры — голубоватые, пульсирующие, похожие на карту кровеносной системы гигантского зверя. Где-то глубоко внизу гудели генераторы — мерно, убаюкивающе, но сон не приходил. Уже третий час. Беатрис сбилась со счета, сколько раз она перебирала в голове события последних дней, сколько раз прокручивала один и тот же вопрос: почему она не может контролировать то, что Вергилий, по сути своей, передал ей в одно мгновение? Она вытянула перед собой левую руку, разжала пальцы, сосредоточилась. Знакомое тепло разлилось по венам, кровь отозвалась привычной пульсацией — где-то глубоко, в самой груди, там, где обычно спала Серена. Беатрис закрыла глаза, пытаясь ухватить это ощущение, направить его, заставить подчиниться. В голове всплыл образ Вергилия — как он поднял руку, и десятки клинков материализовались из пустоты, послушные его воле, как хорошо обученные псы. Ничего. Только легкое покалывание в кончиках пальцев, которое тут же исчезло, стоило ей открыть глаза. Она раздраженно сжала кулак, ударила им по колену — не больно, скорее от бессилия. Костяшки отозвались глухой болью, но это даже помогло — отвлекло от зудящего чувства внутри. — Да что ж такое, — прошептала она в пустоту, и голос ее прозвучал глухо, потерялся в гулком пространстве. Рядом тихо посапывал Август. Он устроился на куче старых мешков, которые они натащили в угол, прикрывшись своим неизменным пиджаком вместо одеяла. Рыжие волосы разметались по импровизированной подушке, длинная прядь, как всегда, упрямо спадала на левое плечо, закрывая шею. Даже во сне его рука лежала на поясе — там, где раньше висел Фулмен. Привычка, от которой у Беатрис каждый раз сжималось сердце. Она знала, что он чувствует потерю острее, чем показывает. Знала по тому, как он по ночам, думая, что она спит, шарил рукой по пустому месту, где должен был лежать дробовик. Она смотрела на его спокойное лицо, на темно-серый глаз, скрытый под опущенным веком, на едва заметную улыбку, тронувшую уголки губ. Ему снилось что-то хорошее. Впервые за долгое время. Беатрис боялась дышать, боялась спугнуть этот сон — его редкие минуты покоя. Потом перевела взгляд на свои руки. Обычные. С обкусанными ногтями и карандашным грифелем под пальцами — она так и не отмыла его после того, как рисовала вчера вечером. Ничего особенного. Но внутри, где-то под кожей, в каждой мышце, в каждой кости, жило то, что она не могла контролировать. То, что Вергилий передал ей в одно мгновение, когда их ладони соприкоснулись. Призрачные клинки. Трюк. Она чувствовала их. Знала, как они должны выглядеть, как двигаться, как подчиняться воле. Воспоминание о том моменте было таким ярким, таким реальным — будто она сама сотни раз создавала эти клинки, будто трюк был для нее таким же естественным, как дыхание. Но стоило попытаться — и сила ускользала, оставляя после себя только раздражение и пульсирующую боль в висках. «Почему?» — думала она, в сотый раз прокручивая в голове этот вопрос. — «Почему в Лимбо, когда я должна была спасти Августа, все получалось само? А теперь, когда я спокойна и сосредоточена — ничего?» Ответ был где-то рядом, но ускользал, как вода сквозь пальцы. Она вспомнила слова Вергилия: «Сила требует уважения и контроля. Иначе она сожрет тебя». Но как контролировать то, что не подчиняется? Как уважать то, что пугает? Внутри поднялась знакомая, тягучая волна — смесь страха и злости. Беатрис стиснула зубы, заставила ее уйти. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Папа учил. — Завтра, — прошептала она, откидывая голову назад и закрывая глаза. — Завтра я заставлю тебя научить меня. Она не знала, кого имеет в виду — себя или Вергилия. Но это было неважно. Рассвет пробивался сквозь грязные окна башни робкими серыми лучами, когда Беатрис уже стояла на ногах. Она двигалась бесшумно, как учил ее отец — ступая на носки, задерживая дыхание на каждом шагу, используя каждую тень как укрытие. Многолетние тренировки въелись в подкорку, тело работало само, пока мозг лихорадочно прокручивал предстоящий разговор. Август даже не пошевелился, только вздохнул во сне чуть глубже и перевернулся на другой бок, поджав под себя ноги. Рыжая прядь упала на лицо, закрывая половину. Беатрис замерла на секунду, глядя на него. Потом шагнула ближе, осторожно, почти невесомо, убрала волосы с его щеки. Пальцы на мгновение задержались на теплой коже. Он что-то пробормотал — неразборчивое, сонное — но не проснулся. — Я скоро вернусь, — шепнула она и выскользнула за дверь, стараясь, чтобы та не скрипнула. Коридоры башни встретили ее привычной тишиной и запахом бетонной пыли. Беатрис шла быстро, но не бежала — шаги гулким эхом отдавались от стен, и она знала, что здесь, в этом месте, каждый звук контролируется. Здесь не бывает случайностей. Камера слежения на потолке проводила ее равнодушным красным глазом, и Беатрис поймала себя на мысли, что Вергилий, наверное, уже знает о ее передвижениях. Знал с того момента, как она покинула их угол. Эта мысль не пугала. Почему-то она даже успокаивала. Она нашла его в той самой комнате с картами. Вергилий стоял у огромного окна, выходящего на город, спиной к двери. Лучи восходящего солнца отражались в стекле, делали его фигуру почти призрачной — темный силуэт на фоне золотистого неба, размытый, нереальный. Длинное пальто-тренч ниспадало с плеч идеальными складками — ни морщинки, ни пылинки, будто он только что из химчистки, а не провел ночь в этой башне. Белые волосы, аккуратно зачесанные назад, отливали серебром, и несколько непокорных прядей, как всегда, спадали на высокий лоб, обрамляя лицо, которое казалось вырезанным из мрамора. Он стоял так неподвижно, что, казалось, даже не дышал. Беатрис замерла на пороге. Сердце колотилось где-то в горле — она чувствовала каждый удар, каждую пульсацию крови в висках. Ладони вспотели, и она машинально вытерла их о джинсы. Глупо. Она не боится его. Она не должна бояться. Она сделала шаг вперед. Потом еще один. — Вергилий. Он не обернулся. Голос его был низким, ровным, без тени эмоций — таким же холодным и безупречным, как его пальто: — Ты не спишь. Почему? Она сделала еще один шаг. Теперь между ними было не больше пяти метров. Она видела его отражение в стекле — непроницаемое лицо, прямой нос, твердая линия подбородка. Ни единого намека на то, о чем он думает. — То, что ты показал мне, — начала она, и голос ее прозвучал тверже, чем она ожидала. Внутри все дрожало, но годы с Данте научили ее одному: никогда не показывай слабость. Даже когда внутри все кричит. — Призрачные клинки. Трюк. Я чувствую их внутри, но не могу заставить подчиняться. Это как зуд, который нельзя почесать. Она замолчала, ожидая реакции. Ее не последовало. — Я пробовала сама, — продолжила Беатрис, и в голосе ее появились нотки раздражения. — Всю ночь. Ничего. В Лимбо, когда нужно было спасти Августа, все получалось само. А теперь, когда я спокойна и сосредоточена — ничего. Пустота. Вергилий медленно повернулся. Солнечный свет упал на его лицо, высветив идеальные черты, ледяную голубизну глаз, легкую тень под скулами — следы бессонной ночи, которые он даже не пытался скрыть. Беатрис вдруг поняла, что он тоже не спал. И, кажется, не спал уже давно. В его взгляде мелькнуло что-то, похожее на интерес. Живой, настоящий интерес — не та холодная оценка, с которой он смотрел на нее раньше. — Ты хочешь, чтобы я научил тебя? — спросил он. Это был не вопрос. Это было утверждение, обернутое в вежливую форму. Беатрис встретила этот взгляд без страха. Подбородок чуть приподнялся, плечи расправились сами собой. — Я хочу, чтобы ты показал мне, как это делать правильно. — Она сделала паузу, подбирая слова. — Инстинкт — это хорошо, но контроль — лучше. Ты сам так сказал. В тот раз, когда показал мне знания этих способностей. Ты сказал, что техника дает контроль. Вергилий молчал долго. Очень долго. Беатрис слышала, как тикают часы на стене — механические, старые, с маятником. Каждое тик-так отдавалось в висках, сливаясь с биением ее сердца. Она считала про себя: раз, два, три, четыре… На счет «двенадцать» Вергилий наконец подал голос. Уголок его губ чуть заметно приподнялся. Не улыбка — тень улыбки. Но для Вергилия, для этого ледяного, непроницаемого человека, это было почти невероятно. Беатрис показалось, что она заметила, как что-то дрогнуло в глубине его глаз. Что-то, похожее на одобрение? — Хорошо, — сказал он. — Следуй за мной. Он прошел мимо нее, даже не взглянув, но Беатрис почувствовала — он доволен. Или, по крайней мере, заинтригован. А для Вергилия это было одно и то же. Тренировочный зал оказался в самом сердце башни — огромный пустой ангар, залитый холодным белым светом, от которого слезились глаза. Беатрис зажмурилась на секунду, привыкая. Пахло металлом, озоном и чем-то еще — тем особенным запахом, который остается после долгих часов тренировок, когда пот смешивается с пороховой гарью и кровью. Пол был исцарапан до состояния наждачной бумаги — глубокие борозды тянулись в разных направлениях, пересекались, накладывались друг на друга. Стены покрывали такие же следы — от клинков, от пуль, от чего-то, чему Беатрис не могла подобрать названия. Вергилий остановился в центре, и эхо его шагов заметалось под высокими сводами, многократно усиленное акустикой. Он стоял там, как статуя, — идеально прямой, неподвижный, и только легкое покачивание пол пальто выдавало, что он живой. — Ты чувствуешь энергию, — начал он, даже не оборачиваясь. Голос его разнесся по залу, отразился от стен, вернулся эхом. — Это хорошо. Но чувствовать и направлять — разные вещи. Он поднял правую руку. Просто поднял — без напряжения, без видимых усилий. И в тот же миг воздух вокруг него взорвался. Беатрис отступила на шаг, хотя понимала, что опасности нет. Но зрелище было невероятным. Десятки призрачных клинков материализовались из пустоты — сияющие, полупрозрачные, пульсирующие голубым и багровым светом. Они парили вокруг Вергилия, как верные псы, готовые сорваться по первому слову, по первому движению мысли. Свет от них заливал весь зал, отбрасывал причудливые тени на стены, заставлял Беатрис щуриться. Воздух вокруг клинков слегка искрил, и от этого по коже бежали мурашки. Беатрис смотрела, затаив дыхание. В голове пульсировала только одна мысль: «Я тоже так хочу. Я должна так мочь». — Призрачные клинки, — продолжил Вергилий, и голос его звучал ровно, хотя вокруг него бушевала энергия. — Это не просто оружие. Это продолжение твоей воли. Чтобы создать их, ты должна не желать, а приказывать. Он опустил руку. Клинки исчезли так же мгновенно, как появились, — будто их никогда и не было. Только легкое покалывание в воздухе напоминало о том, что только что произошло, да искорки еще несколько секунд плясали там, где только что парили лезвия. — Трюк, — Вергилий повернулся к ней. Теперь он смотрел прямо в глаза. В его ледяном взгляде Беатрис увидела отражение собственного азарта. — Это не телепортация. Это перемещение через грань. Ты не исчезаешь — ты проходишь сквозь ткань реальности в ту точку, где хочешь быть. Он сделал шаг. Обычный шаг. Но в тот же миг он оказался в трех метрах левее, оставив после себя лишь голубовато-багровый шлейф, который растаял через секунду, растворившись в воздухе, как дым. — Чтобы сделать это, ты должна видеть цель не глазами, а кровью. — Его голос доносился уже с другой стороны зала. — Чувствовать ее, как чувствуешь собственное сердцебиение. Беатрис слушала, впитывая каждое слово. В голове откладывались образы, движения, интонации. Руки слегка подрагивали — пальцы сами собой пытались повторить жест, которым Вергилий создавал клинки. Она чувствовала, как энергия внутри нее откликается на его слова, как кровь начинает пульсировать быстрее, как Серена в груди просыпается, требуя действия. — Пробуй, — сказал он просто. Первые попытки были жалкими. Унизительными. Беатрис поднимала руку, сосредотачивалась, чувствовала, как энергия закипает внутри, готовая вырваться наружу… И ничего не происходило. Воздух оставался пустым, клинки не появлялись. Только легкое покалывание в кончиках пальцев — насмешка, напоминание о том, как далеко ей до совершенства. Она пробовала снова. И снова. И снова. На пятый раз в воздухе вспыхнул один-единственный клинок — слабый, едва заметный, похожий на призрак самого себя. Он продержался секунду и рассыпался с тихим звоном, похожим на разбитое стекло. Осколки энергии разлетелись в стороны и исчезли, не долетев до пола. — Черт! — Беатрис сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль пронзила руки, но это было даже хорошо — отвлекло от зудящего чувства внутри. Злость закипала, горячая, знакомая, та самая, что всегда помогала в бою. Но сейчас она только мешала. Она чувствовала это, но не могла остановиться. Вергилий наблюдал молча. Без осуждения, без подсказок. Просто стоял в стороне, скрестив руки на груди, и смотрел. В его взгляде не было ни жалости, ни насмешки. Только спокойное, ровное ожидание. И это было хуже всего. «Он ждет, что я сдамся? — думала Беатрис, раз за разом пытаясь создать клинок. — Думает, что я не справлюсь? Или хочет убедиться, что я жалкая?» Злость усиливалась, и вместе с ней росло раздражение. На десятой бесплодной попытки она ударила кулаком по стене так, что костяшки побелели, а по бетону побежала тонкая трещина. Боль была резкой, обжигающей, и это помогло. Хотя бы на секунду. — Ты слишком сильно хочешь, — раздался голос Вергилия за спиной. Спокойный, ровный, без тени эмоций. — Желание застилает глаза. Беатрис обернулась. Он стоял в двух метрах, и в его взгляде не было насмешки. Только констатация факта. — А что мне делать? — выдохнула она. Голос сорвался — она даже не заметила, как сильно устала. — Не хотеть? Не стараться? — Не сопротивляться, — поправил Вергилий. — Ты воюешь сама с собой. Своим страхом, своим желанием доказать. Сила не терпит насилия над собой. Беатрис замерла. Его слова эхом отдались в голове, перекликаясь с тем, что говорил Данте: «Сила — это не только про одиночество. Иногда сила — это про то, чтобы довериться». Она сделала глубокий вдох. Потом еще один. «Дыши, Беа. Просто дыши». Голос отца звучал в голове так отчетливо, будто он стоял рядом. Она закрыла глаза. Отбросила злость. Отбросила раздражение. Отбросила желание во что бы то ни стало доказать, что она может. Осталась только пустота и ровное, спокойное тепло где-то в груди. Она представила, как это тепло растекается по венам, заполняет каждую клетку, каждую мышцу, каждую кость. Как становится частью ее, не чужой, не враждебной — своей. Она подняла руку. Не сжала кулак — просто позволила энергии течь, как вода течет по руслу реки, не спрашивая разрешения, не сопротивляясь. Воздух вокруг нее вспыхнул. Три клинка. Три идеальных, ровных, сияющих клинка парили вокруг нее, повинуясь ее воле. Они мерцали, переливались, отбрасывали багровые тени на бетонный пол. Беатрис открыла глаза и замерла, боясь дышать, боясь, что они исчезнут. Они не исчезли. — Получилось, — выдохнула она. В голосе звучало недоверие, смешанное с восторгом. Она чувствовала, как уголки губ сами собой растягиваются в улыбке — той самой кривой улыбке. Вергилий чуть заметно кивнул. В его глазах мелькнула тень одобрения. И что-то еще — может быть, удивление? Беатрис не была уверена, но ей показалось, что в ледяной голубизне промелькнуло что-то живое. — Ты перестала сопротивляться и позволила, — сказал он. — Это первый шаг. Трюк давался сложнее. Беатрис сосредотачивалась на точке в десяти метрах от себя — старом ржавом контейнере, оставленном в углу зала. Пыталась «почувствовать ее кровью», как сказал Вергилий. Представляла, как ее тело просачивается сквозь ткань реальности, как грань между «здесь» и «там» становится тоньше. Делала шаг — и проваливалась в пустоту. Ощущение было странным — будто мир исчезает на долю секунды, будто время останавливается, а потом резко дергается вперед. Она появлялась в трех метрах левее цели, чуть не потеряв равновесие и больно ударившись плечом о стену. — Ближе, чем в прошлый раз, — сказала она, потирая ушиб. Плечо ныло, но это была приятная боль — боль усилия, боль прогресса. — Ты все еще думаешь, — ответил Вергилий. Он стоял на том же месте, даже не пошевелившись. — Не надо думать. Надо знать. — Легко сказать, — буркнула Беатрис, но продолжила. На десятый раз она появилась в пяти метрах от цели, зато приземлилась ровно, без потери равновесия. На пятнадцатый — сократила расстояние до двух метров, но влетела прямо в стену, разбивая нос до крови. Красные капли брызнули на бетон, и Беатрис зашипела сквозь зубы. — Черт! — зашипела она, зажимая нос. Кровь сочилась сквозь пальцы, теплая, липкая. Боль была резкой, но терпимой. Вергилий подошел ближе. Беатрис даже не заметила, как он оказался рядом — просто вдруг почувствовала его присутствие за спиной. В его руке оказался платок из чистой белой ткани — откуда, она не поняла. Он протянул ей, даже не глядя. — Ты слишком сильно хочешь, — сказал он. — Желание застилает глаза. Трюк не терпит суеты. Беатрис заткнула ноздри, чтобы кровь не мешала. Посмотрела на Вергилия. В его ледяных глазах все так же не было насмешки. Только спокойное, ровное ожидание. И что-то еще — может быть, уважение к ее упорству? — Еще раз, — сказала она. Вергилий чуть заметно кивнул и отошел в сторону, освобождая пространство. — Защищайся. Голос Вергилия прозвучал неожиданно. Беатрис обернулась — и увидела, как Ямато выходит из ножен одним плавным, неуловимым движением. Клинок сверкнул в холодном свете, отразившись в ее расширившихся зрачках. Металл запел, разрезая воздух, и этот звук отозвался в самой глубине ее существа. Она не успела даже испугаться. Рука сама потянулась в пустоту — и Серена с тихим звоном, отозвавшимся в зубах и в самой глубине груди, появилась в ладони. Меч пульсировал багровым, откликаясь на ее страх, на ее адреналин, на ее готовность. Первый удар Вергилия был быстрым, но не смертоносным — пробный, оценивающий. Беатрис блокировала инстинктивно, даже не думая. Клинки встретились, высекли сноп искр, разлетевшихся по залу. Отдача пронзила руку, но она даже не поморщилась. Второй удар пришелся сбоку. Она ушла перекатом, вскочила, контратаковала. Серена пела в ее руках, разрубая воздух, оставляя за собой багровые шлейфы. Вергилий парировал, даже не сходя с места, — просто двигал клинком ровно настолько, чтобы ее удары проходили впустую. — Быстрее, — сказал он, отбивая очередной выпад. — Ты все еще думаешь. Беатрис стиснула зубы. Злость снова начала закипать, но она заставила ее уйти. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Папа учил. Она атаковала снова. Быстрее. Резче. Злее. Вергилий ускорился в ответ. Их клинки мелькали в воздухе с такой скоростью, что, казалось, сам воздух плавился от жара. Они двигались по залу, оставляя за собой выжженные следы на бетонном полу, высекая искры из стен. Беатрис не думала — тело работало само, повинуясь древним инстинктам, которые проснулись в ней еще с детства. Она уходила в трюк, появлялась с другой стороны, атаковала, снова уходила. Вергилий был везде. Он предугадывал каждое ее движение, каждую атаку, каждый уход. Но в какой-то момент Беатрис заметила — он перестал просто защищаться. Он начал двигаться с ней в одном ритме. Они будто танцевали. Танец смерти, танец стали и крови, танец двух хищников, загоняющих добычу. Только добычи не было — были только они двое, зеркально отражающие движения друг друга. Беатрис чувствовала это каждой клеткой — их движения были синхронны, их удары встречались в одной точке, их уходы были идеально согласованы. В какой-то момент, в пылу схватки, Беатрис сделала выпад и замерла в идеальной стойке. Ноги на ширине плеч, меч выставлен вперед, левая рука поддерживает правое запястье. Та самая стойка, которую она неосознанно приняла. Та, которая была не ее. Вергилий замер. Его глаза расширились — всего на мгновение, но Беатрис заметила. В ледяной голубизне промелькнуло что-то, чему она не знала названия. Узнавание? Боль? Гордость? Он смотрел на нее, и в этом взгляде было столько всего, что у Беатрис перехватило дыхание. Пауза длилась всего секунду. Потом Вергилий атаковал снова. Быстрее, чем прежде. Жестче. Злее. Беатрис отвечала. И в какой-то момент, уходя от его выпада, она сделала то, чему он ее не учил. Вместо того чтобы уйти в сторону, она активировала трюк прямо в его атаку. Исчезла на долю секунды — и появилась в сантиметре от него, с другой стороны, приставив Серену к его горлу. Ямато замер в сантиметре от ее бока. Тишина. Она навалилась так внезапно, что заложило уши. Только тяжелое дыхание Беатрис эхом разносилось по залу, отражаясь от стен, множась, умирая где-то под потолком. Она чувствовала, как колотится сердце — где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Чувствовала, как дрожат руки от перенапряжения. Вергилий смотрел на нее. В его ледяных глазах происходило что-то, чему она не могла найти названия. Удивление? Узнавание? Гордость? — Ты использовала трюк не для ухода, — сказал он наконец. Голос его звучал ровно, но Беатрис уловила в нем новую нотку. Что-то, похожее на уважение? — А для атаки. — Ты сказал, что трюк — это выбор позиции. — Беатрис опустила Серену, убрала меч. Руки дрожали, и она позволила им дрожать — не было сил скрывать. — Я выбрала. Вергилий убрал Ямато в ножны. Посмотрел на нее долгим взглядом. Потом чуть заметно усмехнулся — впервые так открыто, так по-настоящему. Усмешка вышла кривой, почти незаметной, но Беатрис ее увидела. И в этой усмешке было столько всего, что у нее защипало в глазах. — Неплохо, — сказал он. — Для начинающей. — Для начинающей, которая только что чуть не прикончила Вергилия? — Беатрис попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой — слишком много сил ушло. — Чуть не считается, — ответил он, но в голосе не было привычной холодности. Адреналин схлынул, и Беатрис почувствовала, как дрожат ноги. Она опустилась на пол, прислонившись спиной к холодной стене, и закрыла глаза. Тело гудело, каждая мышца ныла, дыхание сбивалось, но внутри было странное, непривычное спокойствие. Она сидела так, слушая, как стучит сердце — медленнее, ровнее, спокойнее. Пот лился по лицу, смешиваясь с пылью, волосы прилипли ко лбу мокрыми прядями. Она даже не пыталась их убрать. Вергилий стоял рядом. Она слышала его дыхание — ровное, спокойное, совсем не такое, как у человека, только что участвовавшего в таком бое. Он не ушел. Просто стоял и смотрел на нее. — Ты двигалась так, будто всю жизнь только этим и занималась, — сказал он наконец. Голос его звучал глухо, задумчиво. — Откуда? Беатрис открыла глаза. Посмотрела на свои руки — обычные, подростковые, с обкусанными ногтями и свежими мозолями на ладонях. Кровь на платке, который все еще был в носу, уже запеклась, превратившись в темное нечто. — Не знаю, — честно ответила она. — Наверное, это во мне. Папа говорил, что у меня иногда прослеживаются, так сказать, повадки его брата. — Она помолчала, подбирая слова. — Теперь, когда увидела тебя, то я понимаю, о чем он говорил. Вергилий молчал. Она чувствовала его взгляд — тяжелый, изучающий, но не враждебный. — Иногда мне кажется, что я не одна, — продолжила Беатрис тихо. — Что кто-то подсказывает, куда ударить, как повернуться. Это не страшно. Это… Это будто часть меня, которую я не знала. И вряд ли узнаю, когда мы с Августом вернемся в свой мир. Вергилий сел рядом. На пол. В своем идеальном пальто, которое стоило, наверное, больше, чем весь ее гардероб за последние пять лет. Он сел на грязный бетон, даже не обратив внимания. Беатрис заметила, как дрогнула его рука, когда он оперся о стену — жест, который она видела у своего отца тысячи раз. Жест усталости. — Кровь Спарды хранит память, — сказал он. Голос его звучал глухо, но в нем не было обычной ледяной отстраненности. — Не только силу — память. О том, кто был до тебя. О том, как они сражались, как любили, как умирали. Он повернул голову, посмотрел на нее. В полумраке его глаза казались почти черными, но в них было что-то, чего она раньше не видела. Что-то живое. — Ты чувствуешь это потому, что во мне течет та же кровь. И в том, другом Вергилии, о котором ты говоришь. — Он помолчал, и в этом молчании было столько всего, что Беатрис затаила дыхание. — Ты не одна, Беатрис. Ты никогда не была одной. В тебе живут они все. Спарда, Ева, твой отец и тот Вергилий. Да даже мы с Данте тоже, пусть и из другого мира. Мы все — часть тебя, как и ты — часть нас. Она смотрела на него, боясь дышать, боясь спугнуть этот момент. В его глазах она видела отражение собственных мыслей, собственных страхов, собственной надежды. — Выбирай, что с этим делать, — закончил он. И отвернулся к стене, давая понять, что разговор окончен. Но Беатрис знала — он сказал больше, чем когда-либо говорил кому-либо. И это стоило дороже любых техник. Когда Беатрис вернулась в их угол, Август уже не спал. Он сидел, привалившись к стене, с чашкой остывшего кофе в руках, и смотрел на дверь немигающим взглядом. Рыжие волосы торчали в разные стороны колючей шапкой, длинная прядь, как всегда, упрямо спадала на левое плечо, закрывая шею. Увидев ее, он дернулся, едва не расплескав кофе. Но чашка все же выпала и жалобно звякнула о бетонный пол, темная жидкость разлилась лужей, но он даже не заметил. — Где ты была? — голос его звучал хрипло, но в нем слышалась тревога, которую он даже не пытался скрыть. — Я проснулся, а тебя нет… Я думал… Он осекся, заметив ее лицо. В нем не было усталости — только свет. Беатрис подошла, села рядом, коснулась его плеча. Пальцы ощутили тепло даже сквозь ткань рубашки. Он был горячим — то ли от сна, то ли от пережитого страха. — Тренировалась, — сказала она просто. — С Вергилием. Август напрягся мгновенно. Мышцы под рубашкой стали твердыми как камень, челюсть свело судорогой. — С этим? — В его голосе появились стальные нотки. — Зачем? — Он показал мне, как использовать то, что дал. — Беатрис улыбнулась. — И знаешь… Она протянула руку. Сосредоточилась. И в воздухе вокруг нее вспыхнули четыре призрачных клинка — ровных, стабильных, красивых. Они парили, переливались, отбрасывали багровые тени на серые стены. Беатрис чувствовала их как продолжение себя — как еще одну руку, еще одну ногу, еще одно дыхание. — Кажется, у меня получается. Август смотрел на клинки, потом на нее. В его темно-сером глазу мелькнуло изумление, смешанное с гордостью. Он даже забыл про кофе — чашка так и осталась на полу, забытая. — Нико обделается, когда узнает, — выдохнул он наконец. — Ей же теперь не только шрам мой мерить, но и это… Беатрис рассмеялась. Звонко, свободно, совсем по-детски. Призрачные клинки исчезли, растворившись в воздухе. Она прижалась к плечу Августа, чувствуя, как тепло его тела проникает сквозь уставшие мышцы, успокаивает, согревает. — Ты как? — спросил он тихо, убирая прядь волос с ее лица. Пальцы задержались на щеке, гладя скулу. — Устала, — честно призналась она. — Но это хорошо. Очень хорошо. Он не ответил. Только притянул ее ближе и поцеловал в макушку. В другом конце башни Вергилий стоял у окна. Солнце уже поднялось, заливая город золотым светом. Огни внизу переливались, мерцали, создавали иллюзию второго, перевернутого неба. Где-то там, в этой россыпи огней, жили люди, которые даже не подозревали, какая сила дремлет в стенах этой башни. Вергилий смотрел на свои руки. Потом перевел взгляд на Ямато, висящий на поясе. Клинок пульсировал ровно, спокойно, будто тоже отдыхал после долгой ночи. В голове всплывали образы — ее стойка, ее взгляд перед атакой, ее движения, зеркально отражающие его собственные. Та же экономия сил, тот же холодный расчет, та же идеальная линия клинка перед решающим ударом. Он почти слышал голос того Данте из другого мира. Того, кого никогда не знал, но чья кровь текла в жилах этой девочки. «Она моя дочь». Вергилий закрыл глаза. Впервые за долгое время он позволил себе думать не о цели, не о плане, не о войне. О другом. О той, кто смотрела на него без страха, кто спорила с ним, кто заставила его сесть на грязный пол и говорить о вещах, которые он хоронил глубоко внутри. О той, в ком текла его кровь. И впервые за долгое время Вергилий чувствовал не холод. Не пустоту. Не только цель, ради которой он жил все эти годы. Что-то другое. Тепло. Гордость. Надежда. — Интересно, — прошептал он в пустоту, глядя на свое отражение в темном стекле. — Интересно, кем бы мы стали, если бы у нас с тобой был такой учитель, брат? Ответа не было. Только далекий гул Лимбо, пробивающийся сквозь стены башни, и мерцание огней дневного города. Вергилий чуть заметно улыбнулся — одними уголками губ. Улыбка вышла грустной, почти незаметной, но настоящей. А потом развернулся и пошел прочь, оставляя вопрос без ответа. Где-то в глубине башни, в углу, заставленном старыми мешками, спали двое. Снайпер с пульсирующим шрамом под повязкой, прижимающий к себе девушку с белыми волосами, и сама эта девушка, в которой текла кровь Спарды, улыбавшаяся во сне, прижимаясь к его плечу. Ей снилось что-то хорошее. Впервые за долгое время. А значит, все было правильно.