Mission 25: «Голос Лжи»

Утро в башне Ордена встретило Беатрис привычным гулом генераторов и серым светом, сочащимся сквозь бронированные стекла. Она сидела в своем углу, прислонившись плечом к теплому боку Августа, и машинально перебирала пальцами бахрому старого пледа, который где-то раздобыла. Рыжие волосы напарника щекотали щеку, пахло табаком, порохом и чем-то неуловимо родным — тем особенным запахом, который появляется только когда долго живешь с человеком в одном пространстве, спишь рядом, делишь с ним еду и опасность. Август спал. По-настоящему спал, впервые за последние дни не вздрагивая от каждого шороха. Беатрис смотрела на его спокойное лицо, на темно-серый глаз, скрытый под опущенным веком, на длинную рыжую прядь, упавшую на щеку, на то, как вздымается и опускается его грудь в ровном ритме, и чувствовала, как уголки губ сами собой приподнимаются в улыбке. Пояс с кобурами лежал рядом, на старом деревянном ящике. Пустой. Люмен и Умбра — белые пистолеты с изящной гравировкой, подогнанные под ее руку, привычные, почти живые — сейчас были не здесь. Беатрис перевела взгляд на спящего Августа и заметила, как его рука, даже во сне, машинально тянется к поясу, проверяя, на месте ли оружие. Пальцы натыкались на пустоту, вздрагивали и опадали. Фулмен пропал в Лимбо. И Август, потерявший свой дробовик — единственную вещь, которая была с ним все пять лет одиночных скитаний, — чувствовал себя голым, уязвимым, неполноценным, хотя ни разу не пожаловался. Только по ночам, когда думал, что она спит, его пальцы шарили по пустому месту, где раньше висело оружие, и Беатрис видела, как дергается его лицо, когда он натыкался на пустоту. Она осторожно, стараясь не разбудить, убрала прядь волос с его лица. Рыжие волосы были мягкими на ощупь, чуть сальными — здесь, в башне, с душем были проблемы, и они оба уже привыкли к этому состоянию перманентной нечистоты и удивительного порядка. — Беатрис. Голос Вергилия прозвучал неожиданно, но тихо — настолько, насколько этот человек вообще мог говорить тихо. Она подняла голову. Он стоял в двух метрах, сложив руки на груди, и смотрел на нее своим обычным холодным, изучающим взглядом. Темно-синее пальто с высоким воротником ниспадало безупречными складками — ни пылинки, ни морщинки, будто он только что из химчистки, а не провел ночь в этой бетонной коробке. Белые волосы, аккуратно зачесанные назад, отливали серебром в тусклом свете мониторов. — Через час выступаем, — произнес он ровно. — Будь готова. — Куда? — Беатрис осторожно высвободилась из-под плеча Августа, стараясь не разбудить его. Тот что-то пробормотал во сне — неразборчивое, сонное — перевернулся на другой бок и поджал под себя ноги, инстинктивно сворачиваясь в клубок. Пиджак, которым он укрывался, сполз на пол, обнажая бледную руку в закатанном рукаве рубашки. — Увидишь. — Вергилий уже развернулся, чтобы уйти, но на секунду задержался. — И… Хорошо, что он спит. Ему это нужно. Беатрис моргнула, не веря своим ушам. Вергилий — и такие слова? Но тот уже скрылся за дверью, оставив после себя только легкий запах дорогого одеколона, стали и недоумение. Через час они собрались в командном центре. На голографической карте пульсировала трехмерная модель небоскреба — огромного, монолитного, увенчанного гигантскими антеннами-тарелками, которые вращались, сканировали пространство, втягивали в себя невидимые нити страха и лжи. От одного взгляда на это сооружение веяло холодом и чужеродностью. — Raptor News Network, — голос Вергилия звучал ровно, но в нем чувствовалась сталь. — Башня Боба Барбаса. Главный рупор пропаганды Мундуса. На соседнем экране ожил выпуск новостей. Беатрис увидела неизвестное лицо — идеальный костюм, пластиковая улыбка, прилизанные седые волосы, безупречный макияж, скрывающий то, что под этой человеческой оболочкой пряталось нечто древнее и мерзкое. Боб Барбас вещал с экрана своим вкрадчивым, доверительным голосом, от которого по коже бежали мурашки: «… террористическая группировка, возглавляемая так называемым «охотником на демонов» Данте и его сообщницей, несовершеннолетней преступницей Беатрис Редгрейв, продолжает сеять хаос в нашем городе. Эти чудовища в человеческом обличье несут ответственность за разрушение завода «Virility» и гибель сотен невинных рабочих. Если вы увидите этих преступников — немедленно сообщите властям. Они опасны, непредсказуемы и не остановятся ни перед чем…» На экране мелькнули их лица. Ее лицо. Беатрис смотрела на себя со стороны — растрепанные белые волосы, серьезное лицо, пистолеты в руках — и чувствовала, как внутри закипает странная, тягучая смесь: злость, обида и липкий, въедливый страх. Она выглядела чудовищем. Монстром. Именно так, как ее всегда называли в приюте. «Белая ворона». «Ведьма». «Никому не нужная». — Барбас не просто ведущий, — продолжил Вергилий, жестом отключая трансляцию. Экран погас, но изображение еще несколько секунд стояло перед глазами. — Он демон. Один из Высшего Круга. Его башня — это гигантский передатчик, который накачивает население страхом и ненавистью. Пока он вещает, Мундус контролирует сознание города. Люди перестают мыслить критически. Они верят всему, что видят на экранах. Данте, развалившийся на стуле с остатками вчерашней пиццы, присвистнул. Коробка была помята, на дне валялось два остывших куска с засохшим сыром. — То есть мы идем мочить телезвезду? — он откусил огромный кусок, прожевал и довольно ухмыльнулся, демонстрируя зубы, перепачканные томатным соусом. — Обожаю свою работу. У этого типа морда как у подгоревшей пиццы, кстати. Давно мечтал с ней познакомиться поближе. Ну, чтобы исправить этот кулинарный провал. Он дожевал, вытер руки прямо о джинсы, оставив на потертой ткани жирные пятна, и потянулся, хрустнув суставами. — Ты идешь внутрь, — Вергилий проигнорировал его комментарий, переводя взгляд на Беатрис. — Вы вдвоем. Барбас прячется в Лимбо, в своей башне. Прорветесь через охрану, найдете его и заставите замолчать. Навсегда. — А мы? — Август шагнул вперед, и Беатрис почувствовала, как напряглись его плечи, а под глазами залегли глубокие тени — он все-таки не выспался, как следует, только делал вид. — Вы остаетесь у глифа, — отрезал Вергилий. — Кэт обеспечит стабильность портала. Твоя задача — прикрывать ее и ждать. Если Данте и Беатрис не вернутся в течение двух часов — уходите в убежище. — Я не буду просто ждать! — Август сделал еще шаг, и Беатрис увидела, как его кулаки сжимаются, костяшки белеют. — Я пойду с ними. Я прикрою. У меня есть… — У тебя нет оружия, — перебил Вергилий, и его голос прозвучал как удар хлыста. — У тебя есть два чужих пистолета, к которым ты только начинаешь привыкать. В башне Барбаса тебе не место. Ты будешь обузой. Август дернулся, как от пощечины. Беатрис видела, как побелели его скулы, как заходили желваки, как дернулся кадык, когда он сглотнул. Он открыл рот, чтобы возразить, но она шагнула к нему и положила ладонь на его сжатый кулак. Пальцы у него были холодными и дрожали мелкой, едва заметной дрожью. — Все в порядке, — тихо сказала она, глядя ему в глаза. В темно-серой глубине плескалась буря, которую он с трудом сдерживал. — Правда. Я справлюсь. А ты будешь нас ждать. Ладно? Он смотрел на нее долго. Очень долго. Потом его пальцы медленно разжались под ее ладонью, и он чуть заметно кивнул. — Два часа, — прошептал он так, чтобы слышала только она. Голос его сорвался на хрип. — Если через два часа вас не будет, я пойду за вами. Даже если придется рвать этот глиф голыми руками. И стрелять из твоих пистолетов, пока патроны не кончатся. И зубами грызть, если придется. — Договорились, — улыбнулась она той самой кривой улыбкой, которую переняла у Данте. Она чувствовала, как под ладонью бьется его пульс — быстро, неровно, взволнованно. Совсем не так, как у спокойного снайпера. Сборы заняли не больше десяти минут. Беатрис проверила пустой пояс с кобурами — пальцы привычно скользнули по коже, по застежкам, по пустым гнездам, где должны были лежать пистолеты. Странное, непривычное чувство — выходить на задание без Люмен и Умбры. Пистолеты остались у Августа, и она знала, что в надежных руках, но все равно ощущала себя голой, уязвимой, словно лишилась части себя. Серена отозвалась в груди ровным, спокойным теплом — успокаивала, обещала, что будет рядом. Она глубоко вздохнула, прислушиваясь к этому теплу. Оно было там, где-то за грудиной, чуть левее центра — привычное, почти незаметное, но сейчас ставшее единственной опорой. Куртка с меховым воротником — ее любимая синяя куртка, которую она носила почти не снимая все эти годы, — была застегнута. Мех на воротнике чуть свалялся от постоянной носки, но все еще был мягким, приятно щекотал шею. Длинные волосы она так и не собрала. Серьги-крестики, подарок Триш, тихо звенели при каждом движении — привычный, успокаивающий звук. Август стоял у стены, наблюдая за ней. В его руках были зажаты Люмен и Умбра — ее пистолеты, доверенные ему на время. Беатрис видела, как его пальцы поглаживают гладкие рукояти, привыкая к новому весу, к новому балансу. Он проверял затворы, целился в пустую стену, снова опускал оружие. В этом жесте было столько тоски по утраченному Фулмену, столько попытки найти опору в чужом, непривычном. — Август, — позвала она, подходя ближе. Он поднял голову. В его единственном глазу плескалась тревога, которую он даже не пытался скрыть. Под повязкой слабо пульсировало — демонов рядом не было, просто нервное, привычное. — Я вернусь, — сказала она просто. — Обещаю. — Ты всегда так говоришь, — ответил он хрипло. Голос сорвался, пришлось откашляться. — И всегда возвращаюсь. Она протянула руку и на мгновение коснулась его щеки. Кожа была теплой, чуть колючей от небритой щетины, под пальцами билась жилка. Он замер, не двигаясь, боясь спугнуть этот момент, только закрыл глаз на секунду, прижимаясь к ее ладони. А потом Беатрис развернулась и пошла к выходу, туда, где уже ждал Данте, насвистывающий какой-то дурацкий мотивчик себе под нос. — Эй, снайпер! — крикнул Данте через плечо, прежде чем скрыться за дверью. Его красная подкладка мелькнула в последний раз. — Присмотри за Кэт, пока нас нет! Ну, и за глифом тоже. А то Кэт без присмотра опять чего-нибудь взорвет. У нее эти баллончики с краской — просто химическое оружие массового поражения. — Иди уже! — огрызнулся Август, но в его голосе не было злости. Только усталая, привычная ворчливость. Дверь закрылась. Беатрис шагнула в багровое марево Лимбо, чувствуя на поясе непривычную легкость. Пустота там, где раньше висели пистолеты, казалась почти осязаемой — зияющей дырой, провалом в реальности. Но Серена была с ней. И этого было достаточно. Башня RNN в Лимбо встретила их кошмаром, воплощенным в стекле и бетоне. Она возвышалась над городом, уходя острым шпилем в багровое небо, и ее стены пульсировали в такт ритму, который Беатрис слышала где-то на грани восприятия — ритму сердцебиения миллионов людей, подключенных к этой гигантской машине лжи. Огромные антенны-тарелки, похожие на чудовищные уши, тянулись к облакам, втягивая в себя страхи, сомнения, ненависть, перерабатывая их в новые порции пропаганды. Они вращались медленно, хищно, и от их движения по коже бежали мурашки. Гигантские экраны, вмонтированные прямо в стены, вращались, следили, сканировали — глаза без век, без устали транслирующие образы, от которых хотелось зажмуриться и провалиться сквозь землю. Воздух здесь был спертым, тяжелым, с привкусом озона и чего-то сладковато-гнилостного, от чего першило в горле. Беатрис приходилось дышать ртом, чтобы не чувствовать этот запах. Внутри было еще хуже. Коридоры петляли, перестраивались, вели в тупики, из которых внезапно вырастали стены. Каждый поворот выводил их в очередную телестудию — с идеально ровным полом, слепящими софитами и демонами-операторами, у которых вместо голов были камеры. Они снимали все — каждое движение, каждый удар, каждое слово, транслируя это в реальный мир, где миллионы людей смотрели на «террористов» с ужасом и ненавистью. Красные огоньки на камерах мигали не переставая, записывая, передавая, множа ложь. — О, я прямо звезда экрана! — прокомментировал Данте, разбивая очередную камеру ударом приклада. Стекло брызнуло во все стороны, искры посыпались на пол. — Надеюсь, ракурс у них был удачный. Слева я всегда лучше получаюсь. Беа, улыбнись, тебя показывают всей стране! Сделай мордочку погрознее, чтоб боялись! Беатрис не ответила. Она уворачивалась от когтей демона, призывая Серену — меч появился в руке с тихим звоном, отозвавшимся в зубах и где-то глубоко в груди. Багровое лезвие рассекло воздух, разрубая тварь пополам. Черная кровь брызнула на пол, зашипела, испаряясь. Без пистолетов приходилось полагаться только на клинок, и это было… Было странно. Непривычно. Но Серена не подводила — она пела в руках, жила, дышала вместе с ней. — Они и так уже показывают нас чудовищами! — крикнула она, отбивая атаку следующего демона. Удар, блок, контратака — меч вошел в плоть с чавкающим звуком. — Ну, в чем-то они правы, — хмыкнул Данте, разрубая сразу двух тварей одним широким взмахом Мятежника. — Я сегодня просто красавчик. Особенно после вчерашнего душа. Жаль, Барбас не оценит. Они прорывались сквозь волны демонов, сквозь бесконечные студии, сквозь лабиринты коридоров, которые, казалось, никогда не кончатся. Беатрис сбилась со счета, сколько этажей они преодолели. Десять? Двадцать? Пятьдесят? Ноги гудели, плечо, которым она ударилась о стену на одном из поворотов, ныло глухой болью, на коже уже наливался синяк. Дыхание сбивалось, но останавливаться было нельзя. Серена пела в ее руках, разрубая плоть, рассекая воздух. Без пистолетов бой стал другим — более личным, более интимным, что ли. Каждое движение требовало больше силы, больше концентрации. Но и отдача была сильнее. Она чувствовала каждого демона, каждую тварь, каждую угрозу — и отвечала. Меч становился продолжением ее руки, ее воли, ее ярости. Наконец они добрались до вершины. Зал, в котором оказались, был огромным, пустым, залитым холодным белым светом, от которого слезились глаза. Никаких студий, никаких операторов, никаких демонов. Только стены, сплошь увешанные гигантскими экранами, и в центре — один-единственный экран, возвышающийся над ними, как трон. От него веяло древней, пульсирующей силой. На экране возникло лицо Боба Барбаса. Увеличенное до чудовищных размеров, оно заполняло собой все пространство, давило, гипнотизировало. Его глаза — два прожектора, направленных прямо на них, — смотрели без мигания, без эмоций, с холодным, расчетливым интересом коллекционера, рассматривающего новое приобретение. Каждая морщина на этом лице была видна с пугающей четкостью. Каждая пора кожи, каждая складочка вокруг рта — идеально, безупречно, нечеловечески правильно. — Добро пожаловать, добро пожаловать, добро пожаловать! — голос Барбаса разнесся под сводами зала, усиленный сотнями динамиков, встроенных в стены. Он звучал отовсюду — спереди, сзади, сверху, снизу, проникал в самую голову, въедался в мозг, заставлял зубы ныть от резонанса. — Какая честь! Какая невероятная честь принимать в своей скромной студии таких знаменитостей! Данте усмехнулся, перехватывая меч поудобнее. Лезвие Мятежника тускло блеснуло в белом свете. — Знаменитостей? — переспросил он, растягивая слова. — Слышишь, Беа? Мы знаменитости! Надо было брать автографы. Хотя кому нужен автограф от лица, которое выглядит как подгоревшая пицца с глазами? Да еще и с такими морщинами — их тут на целую пиццерию хватит! — О, Данте, Данте, Данте… — глаз на экране сузился, изображая насмешку. Голос стал маслянистым, вкрадчивым. — Все такой же остроумный. И такой же предсказуемый. Думаешь, ты первый Нефилим, который пытается со мной бороться? Думаешь, твоя грубая сила что-то значит против силы слова? Против силы правды? — Правды? — фыркнул Данте. — Ты называешь правдой эту мусорную жижу, которой кормишь людей? Эти фейки, эту ложь, эту дешевую пропаганду? — Я называю правдой то, во что они хотят верить, — вкрадчиво ответил Барбас. — Я даю им то, что им нужно. Врага. Чудовище. Того, кого можно ненавидеть. Это проще, чем думать. Это проще, чем сомневаться. Не так ли, Беатрис? Ее имя, произнесенное этим голосом, прозвучало как пощечина. Беатрис вздрогнула, сильнее сжала рукоять Серены. Пальцы вспотели, пришлось перехватить поудобнее. — Не слушай его, — бросил Данте, не оборачиваясь. — Он просто трепло. Сейчас я ему быстро закрою рот. Навсегда. Слышишь, телепузик! — крикнул Данте и, не дожидаясь ответа, прыгнул прямо в экран. Багровая вспышка — и он исчез, провалившись в искаженное пространство, оставив после себя только рябь на поверхности гигантского глаза, которая медленно расходилась кругами и затихала. Беатрис осталась одна. Тишина. Только гул голоса Барбаса, который продолжал звучать отовсюду, но теперь он обращался только к ней. — Беатрис, Беатрис, Беатрис… — голос стал тише, интимнее, почти ласковым. Глаз на экране уменьшился, превратился в обычный человеческий глаз, смотрящий прямо на нее. В зрачке плясали багровые искры. — Какое красивое имя. И какая трагическая история. Она хотела двинуться с места, последовать за Данте, но ноги словно приросли к полу. Что-то удерживало ее. Что-то внутри, что-то очень знакомое и очень страшное. Воздух вокруг стал вязким, как патока, не пускал, держал. — Сирота, — продолжил Барбас, и на экране рядом с его глазом начали появляться изображения. Серые стены. Холодные кровати. Детские лица, искаженные насмешками. Знакомые лица — Грегори, Марк, другие дети из приюта, чьих имен она уже не помнила, но лица врезались в память навсегда. — Брошенная. Никому не нужная. «Белая ворона». Так тебя называли, да? Шептались за спиной, показывали пальцами, смеялись, когда ты плакала по ночам в подушку. — Откуда ты… Замолчи, — прошептала Беатрис, но голос ее прозвучал тихо, жалко, неубедительно. Эхо заметалось по залу, но не заглушило шепота Барбаса. — А теперь? — Барбас будто не слышал. Изображения менялись. Данте с ленивой усмешкой. Вергилий с ледяным взглядом. Август, смотрящий куда-то в сторону. — Теперь ты с ними. С чудовищами, которые выдают себя за семью. Ты думаешь, ты нужна им? Посмотри на них, Беатрис. Посмотри внимательно. Изображения искажались, плыли, перетекали одно в другое. Улыбка Данте превращалась в насмешку, в снисходительную гримасу человека, который терпит рядом с собой назойливого щенка, которого подобрал из жалости и теперь не знает, куда деть. Взгляд Неро становился еще холоднее, еще отстраненнее — он смотрел сквозь нее, как сквозь пустое место, как на надоедливую муху. А Август… Лицо Августа исказилось гримасой отвращения, он отворачивался от нее, пряча глаз, закрываясь рукой, будто не мог на нее смотреть. — Это неправда, — выдохнула Беатрис, чувствуя, как к горлу подступает комок, как предательски защипало в глазах. — Ты врешь. Ты все врешь! — Вру? — Барбас усмехнулся, и эта усмешка прозвучала как приговор. — Я никогда не вру, Беатрис. Я просто показываю правду. Ту правду, которую ты боишься увидеть. Ты правда думаешь, что этот рыжий мальчик… Август… Любит тебя? Он жалеет тебя. Ты для него — очередной раненый зверек, которого нужно пригреть. Сначала был дробовик, потом ты. А когда ты перестанешь быть раненым зверьком, когда ты станешь сильной, опасной, настоящей… Он уйдет. Они все уйдут. И отец твой уйдет. Потому что ты — монстр. Ты всегда была монстром. И всегда будешь одна. Слова падали в душу, как капли расплавленного свинца. Беатрис смотрела на искаженные лица тех, кого успела полюбить за это время, и чувствовала, как внутри что-то ломается, рассыпается на мелкие осколки, как бьется посуда, упавшая с высоты. Она знала, что это ложь. Знала, что Барбас манипулирует ею, использует ее самые потаенные страхи. Знала, но страх оказался сильнее знания. Гораздо сильнее. Рука машинально потянулась к поясу — туда, где обычно висели Люмен и Умбра. Привычный жест за многие годы, когда нужно было успокоиться, найти опору, почувствовать знакомую тяжесть на бедре. Пальцы наткнулись на пустоту. Пустота. Пистолетов не было. Она отдала их Августу. Осталась только Серена, но сейчас, в этом кошмаре, даже ее тепло казалось далеким, приглушенным, словно через толстое одеяло. «А вдруг он прав? — шептал внутри противный, липкий голосок, так похожий на голос Барбаса. — Вдруг они действительно… И пистолеты… Ты отдала их, потому что подсознательно знала, что они тебе больше не понадобятся? Потому что ты им не нужна? Потому что ты всегда будешь одна, как в приюте?» — Беатрис! Голос Данте донесся откуда-то издалека, из-за искаженной реальности, из того мира, где он сейчас сражался с настоящим Барбасом. Глухой, приглушенный, едва слышный. Но она не могла ответить. Не могла пошевелиться. Стояла, пригвожденная к месту этим взглядом, этим голосом, этими образами, этим липким страхом, въевшимся в душу с детства. Секунда. Всего одна секунда слабости. И ее хватило. Из стен материализовались они — безликие фигуры в черных костюмах, с пустыми глазницами вместо лиц. Демоны-охранники Мундуса, элитные бойцы, беззвучные и быстрые, как тени. Они выползли из ниоткуда, из щелей в реальности, из экранов, из темноты. Беатрис попыталась призвать Серену, поднять руку, но рука не слушалась. Слишком много эмоций, слишком много страха, слишком много сомнений — демоническая сила отступила, спряталась в самую глубину, оставив ее беззащитной. Серена молчала. Впервые за долгое время — молчала. Холодные пальцы сжали ее плечи. Рванули, выворачивая руки, заламывая за спину. Куртка, которую она носила почти не снимая все эти годы, в которой она чувствовала себя в безопасности, затрещала по швам. Пуговицы отлетели, покатились по полу с тихим стуком. Мех на воротнике дернулся, когда ее рванули вверх. Острая игла вонзилась в шею — холодная, безжалостная, — и по телу разлилась ледяная, парализующая пустота. Не боль. Хуже. Полное отсутствие чувств, мыслей, желаний. Только холод, заполняющий каждую клеточку, вымораживающий душу. Последнее, что она увидела перед тем, как сознание погасло — гигантский глаз на экране. Он пульсировал, торжествуя, и в этом пульсе читалось: «Я же говорил. Ты одна. Всегда одна. Даже пистолеты, которые ты считала частью себя, остались с ним. Даже куртка, твоя защита, осталась здесь. У тебя ничего нет. Ты — никто». А потом была только тьма. Куртка, сорванная с ее плеч в суматохе похищения, бесформенным бело-синим пятном осталась лежать на холодном полу посреди пустого зала. Меховой воротник жалобно топорщился, пуговицы валялись рядом, одна закатилась под край экрана. Тишина. Данте вывалился из рушащегося пентхауса, когда башня уже начала складываться, как карточный домик. Барбас был повержен, разрублен пополам в собственном мире лжи, и теперь его творение умирало вместе с ним. Бетонные плиты падали вниз с оглушительным грохотом, экраны взрывались фонтанами искр, стены покрывались трещинами, из которых вырывались языки багрового пламени. Пол под ногами ходил ходуном. — Беа! — заорал Данте, оглядываясь по сторонам, перекрывая грохот разрушения. — Беа, где ты? Тишина. Только вой сирен и гул падающих обломков. Он метался по залу, отбрасывая летящие на него куски арматуры, заглядывая в каждую щель, в каждую трещину, в каждый темный угол, но Беатрис нигде не было. Только на полу, в том месте, где она стояла, казалось бы, минуту назад, валялась синяя куртка с почти оторванным меховым воротником — ее куртка. Данте замер. Сердце пропустило удар. Медленно, словно во сне, он подошел, наклонился. Пальцы сжали мягкую ткань — она была еще теплой. Меховой воротник хранил запах ее волос. Пуговицы были сорваны, одна валялась рядом, тускло поблескивая в свете умирающих экранов. — Беатрис… — выдохнул он, и впервые в его голосе не было ни лени, ни насмешки. Только холодная, ледяная ярость, от которой, казалось, сам воздух вокруг начал замерзать. Он прижал куртку к груди, на секунду зажмурился. Потом развернулся и побежал к выходу, перепрыгивая через трещины в полу, уворачиваясь от падающих обломков. Он выбрался из руин за минуту до того, как башня рухнула окончательно, подняв тучу пыли, закрывшую полнеба. Спотыкаясь, почти падая, он добрался до места, где мерцал глиф Кэт. В руках он сжимал куртку. Август рванул к нему раньше, чем Данте успел сделать шаг. — Где она?! — его руки сжали плечи Данте с такой силой, что, казалось, сейчас раздавят кости. Рыжие волосы встали дыбом, единственный глаз горел безумным огнем, шрам под повязкой пульсировал багровым, как живой. — Где Беатрис?! Данте молча разжал пальцы. Куртка упала на землю бесформенным синим пятном. Мех на воротнике испачкался в пыли. Август смотрел на это долгую, бесконечную секунду. На куртку. На пустые руки Данте. На то, как ветер шевелит мех, будто гладит кого-то, кого здесь больше нет. Потом его лицо исказилось. Не болью — яростью. Дикой, первобытной, не знающей границ яростью, от которой, казалось, сами демоны в Лимбо должны были разбежаться. — НЕТ! — заорал он, отталкивая Данте и бросаясь к глифу, к руинам, к багровому небу Лимбо. — Я НАЙДУ ЕЕ! Я… Вергилий перехватил его железной хваткой. Схватил за плечо и развернул к себе, заставив смотреть в глаза. Его пальцы впились в плечо Августа так, что, наверное, останутся синяки. — Ты никуда не пойдешь, — голос его звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась такая мощь, что Август замер на мгновение. — Ее там нет. Кэт, скажи. Кэт, бледная как полотно, смотрела на гаснущий глиф. Ее руки дрожали, на глазах выступили слезы, размазывающие тушь по щекам. Баллончик с краской выпал из ослабевших пальцев и покатился по земле. — Он прав, — прошептала она. Голос ее срывался. — Ее забрали. Не в Лимбо… А в реальный мир. В башню Мундуса. Я чувствую его след. Он… Он слишком сильный… Она не договорила, закусив губу. Август рванулся снова, но Вергилий держал крепко. — Отпусти! — зарычал Август, и в его голосе послышались нечеловеческие нотки. Шрам под повязкой пульсировал багровым, глаз налился кровью, налился такой ненавистью, что, казалось, сейчас лопнет. — Я должен… Я не могу… ОНА ТАМ ОДНА! БЕЗ ОРУЖИЯ, ОДНА! СЛЫШИШЬ?! ОДНА! — И мы вернем ее, — твердо сказал Вергилий, и в его ледяном голосе впервые прозвучало что-то, похожее на эмоцию. Ярость. Холодная, выверенная, смертоносная ярость. — Но не сейчас. Не так. Ты пойдешь туда и погибнешь — и чем это поможет ей? Ты хочешь, чтобы она осталась одна навсегда? Август замер. Его грудь вздымалась, дыхание вырывалось хриплыми, рваными всхлипами. Кулаки сжимались и разжимались, сжимались и разжимались, будто он пытался удержать реальность, не дать ей рассыпаться. На его поясе, в кобурах, были Люмен и Умбра. Пистолеты Беатрис, которые она оставила ему на хранение. Белые рукояти с изящной гравировкой, еще хранящие тепло ее ладоней. Он сжал их так крепко, что металл, казалось, должен был прогнуться, костяшки побелели до синевы. — Она отдала их мне, — прошептал он, глядя на пистолеты. Голос его сорвался, превратился в хрип, в шепот, в молитву. — Сказала, что верит мне. Что я прикрою. Сказала, что вернется. А я даже не пошел с ней. Я остался здесь. Ждать. Как последний трус. А теперь у нее ничего нет. Даже куртки. Даже этого… Он провел пальцем по гравировке на рукояти Люмен. — Ты выполнял приказ, — тихо сказала Кэт, но в ее голосе не было уверенности. Только желание утешить, успокоить, сделать хоть что-то. — К черту такие приказы! — Август поднял голову, и в его единственном глазу горела такая ненависть, такая боль, такая решимость, что Кэт отшатнулась. — Я должен был быть с ней! Должен был защищать! Я… Я ЛЮБЛЮ ЕЕ, понимаете?! Люблю! И не смог уберечь! Тишина повисла в воздухе. Даже ветер, казалось, перестал выть от такого признания снайпера. Август посмотрел на багровое небо, туда, где вдалеке, за пеленой дыма и лжи, возвышалась черная башня Мундуса. Огромная, невозможная, пульсирующая злом. — Я верну тебя, Беа, — прошептал он одними губами. — Слышишь? Я верну тебя. Чего бы это ни стоило. И эти пистолеты… Я верну их тебе лично. В твои руки. И куртку новую куплю. Такую же. С таким же мехом. Обещаю. Слышишь? Обещаю. Люмен и Умбра в его руках, казалось, чуть заметно пульсировали в ответ — отголосок той связи, что была у них с хозяйкой. Или просто игра света. Данте стоял рядом, подняв и прижав к себе куртку. Его лицо было мрачнее тучи, но в глазах горел тот же огонь, что и у Августа. Он смотрел на куртку, на мех, на оторванные пуговицы, и его челюсть была сжата так, что желваки ходили ходуном. За столь короткое время он уже привык к этой девчонке, которая стала для него почти что младшей сестрой. Вергилий переводил взгляд с одного на другого. Потом медленно, очень медленно, положил руку на плечо Августа — жест, который для него, никогда не касавшегося никого без необходимости, значил больше любых слов. Тепло его ладони проникло сквозь ткань пиджака. — Кэт, — сказал он ровно. — Готовься к тому, что нам потребуется глиф к башне Мундуса. Кэт кивнула, вытирая слезы рукавом, и принялась за работу. Ее руки дрожали, но линии глифа ложились ровно, уверенно — профессионализм брал свое. Август смотрел на багровое небо. Пистолеты Беатрис в его руках казались продолжением его собственной воли, его клятвой, его обещанием, его единственной связью с ней. — Я приду… — повторил он эхом. — Я приду за тобой, Беа. Данте все еще стоял у глифа, продолжая прижимать к себе куртку. Мех на воротнике мягко щекотал щеку, пахло от нее Беатрис — тем самым родным запахом, который он знал. Запахом человека, ставшего ему дороже многих. — Я найду тебя, мелкая, — прошептал он в тишину. — И этим ублюдкам мало не покажется. Я им всю башню разнесу. Камешек за камешком. Ветер шевелил его темные и короткие волосы, доносил запах гари и разрушения. Багровое небо над Лимбо пульсировало, жило своей жизнью. Где-то в башне Мундуса, в окружении безликих охранников, очнулась девочка с белыми волосами. Первое, что она почувствовала — холод. Холод каменного пола, холод стен, холод в груди, где обычно жило тепло Серены. Серена молчала — оглушенная, подавленная, спрятанная глубоко внутри. Второе — пустоту на плечах. Там, где всегда была ее куртка. Там, где всегда была защита. Она не чувствовала боли, не чувствовала страха — только ледяную пустоту, заполнившую каждую клеточку ее тела. Без куртки, без оружия, без всего, что делало ее собой. Только молчаливая Серена. Только тонкая майка на теле и холодный камень под спиной. Но даже сквозь эту пустоту, где-то на самой грани сознания, она слышала голос. Тихий, но настойчивый. Родной. Тот, который она уже научилась узнавать среди тысяч других. «Я приду за тобой. И я верну тебе твои пистолеты. И куртку новую куплю. Такую же. Обещаю». Она закрыла глаза и позволила тьме снова забрать себя, унося в спасительное забытье. Но перед тем, как провалиться, она улыбнулась — той самой кривой улыбкой, которой научилась у Данте. Потому что где-то там, за стенами этой тюрьмы, ее искали. Ее не бросили. А значит, все было не зря.