Mission 26: «В логове змея»

Сознание возвращалось не болью — пустотой. Беатрис открыла глаза и первые несколько секунд не понимала, где находится. Вокруг была абсолютная, непроницаемая тьма — ни проблеска света, ни очертаний, ни даже собственных рук, которые она попыталась поднять и не смогла. Тело не слушалось, будто налитое свинцом. Только сердце билось где-то в горле — часто, испуганно, как у пойманной птицы. Она лежала на чем-то мягком. Невероятно мягком. Не каменный пол лаборатории Агнуса, не холодный бетон башни, не те мешки, которые она и Август скидали в углу — настоящий ковер с длинным, пушистым ворсом, который щекотал голые плечи. Голые? Беатрис опустила взгляд и только сейчас осознала, что на ней только тонкая черная майка, в которой ее похитили. Куртки не было. Привычной тяжести на поясе — тоже. Только кулон на шее — холодный, бесполезный металл, единственное, что у нее осталось. И Серена, которая сейчас молчала. Эта тишина внутри оказалась страшнее любой боли. Беатрис привыкла к теплому присутствию меча в груди — оно было там всегда, с той самой ночи у приюта, успокаивало, обещало защиту. Сейчас там была только пустота и тишина. Холодная, звенящая, абсолютная. Она прижала ладонь к груди, туда, где обычно пульсировало тепло — ничего. Только биение сердца, слишком быстрое, слишком испуганное. — Очнулась. Голос раздался откуда-то справа. Низкий, вкрадчивый, с бархатными нотками, от которых по коже побежали мурашки. В этом голосе не было угрозы — только спокойная, уверенная власть человека, привыкшего, что ему подчиняются без вопросов. Раздвинулись тяжелые портьеры. Багровый свет хлынул в комнату, на мгновение ослепив Беатрис. Она зажмурилась, а когда снова открыла глаза, увидела его. Комната была огромной — настоящий пентхаус. Дорогая кожаная мебель, столики из черного дерева, картины в золоченых рамах, изображающие сцены, от которых мутило, если вглядываться слишком долго — корчащиеся фигуры, искаженные лица, что-то, что пыталось притвориться искусством, но было чистой, концентрированной жестокостью. Пол устилали персидские ковры ручной работы, в углах мерцали голограммы с биржевыми сводками и новостными лентами. Пахло дорогим табаком, кожей и чем-то сладковато-гнилостным, неуловимым, но въедливым — запах власти, разложения и абсолютного контроля. Где-то на периферии слышалась тихая, тягучая музыка — классика, искаженная до неузнаваемости, превращенная в колыбель для кошмаров. У огромного панорамного окна, выходящего на пульсирующий огнями город, в кресле сидел мужчина. Он не обернулся. Сидел, закинув ногу на ногу, с бокалом в руке, и смотрел на огни, как смотрят на свою коллекцию — с чувством глубокого, удовлетворенного обладания. Дорогой черный костюм сидел на нем безупречно, белая рубашка ослепительно контрастировала с темнотой, галстук завязан идеальным узлом. Короткие седые волосы аккуратно зачесаны назад, открывая высокий лоб с правильными, почти аристократичными чертами. Аккуратная седая борода обрамляла волевой подбородок. На пальце поблескивало массивное кольцо с черным камнем, в котором, если приглядеться, пульсировали багровые искры. — Знаешь, — произнес он, не оборачиваясь, и голос его обволакивал, проникал под кожу, — я много лет ждал, когда ко мне попадет кто-то вроде тебя. Настоящий экземпляр. Не сломанный, не переделанный. Чистая, сильная кровь, проявившаяся так неожиданно. Он повернулся. Беатрис смотрела на него и не могла отвести взгляд. Он был… Не столь прекрасным, но все же… В том смысле, в каком прекрасна идеально отточенная сталь или ядовитый цветок — опасно, завораживающе, смертельно. Ничего демонического, ничего отталкивающего. Только на лбу, чуть выше переносицы, виднелся круглый шрам — единственное, что нарушало идеальность этого человеческого облика. Тонкая, бледная ткань пульсировала едва заметно, как напоминание. И глаза — если смотреть слишком долго, в их глубине начинало мерещиться что-то древнее, голодное, бесконечное. Мундус. Это определенно был он. Он отставил бокал и поднялся. Движения были плавными, текучими, нечеловеческими в своей грации — хищник, который может позволить себе не спешить, потому что добыча уже в клетке. Бокал звякнул о столешницу — идеально чистый звук, без фальши. — Ты даже красивее и моложе, чем на записях, — произнес он, приближаясь. — Беатрис. Какое имя. Такое нежное для той, в ком течет кровь Спарды. Или, может быть, именно поэтому? Он остановился в двух метрах, разглядывая ее с любопытством коллекционера, рассматривающего редкий экспонат. Беатрис попыталась призвать Серену — дернулась рука, сжалась в кулак, но внутри было пусто. Тишина. Мертвая тишина там, где всегда жило тепло. Она попробовала снова — сжала пальцы так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Ничего. — Не старайся, — Мундус улыбнулся. Улыбка вышла теплой, почти отеческой, и от этого становилось еще страшнее. — Здесь правлю я. Твоя игрушка — просто забавный артефакт, который подчиняется только там, где позволяю я. А здесь, дитя, — он развел руками, — мой дом. Мои правила. Я здесь единственный, кто может что-то создать или уничтожить. Даже твою связь с этим клинком. Беатрис заставила себя сесть. Тело слушалось плохо — мышцы сводило судорогой, в висках пульсировала глухая боль. Она подтянула колени к груди, обхватила их руками, стараясь прикрыться, стать меньше, незаметнее — инстинкт, въевшийся в подкорку еще в приюте. Майка задралась, открывая полоску бледной кожи на животе, но она даже не заметила. — Чего ты хочешь? — спросила она. Голос прозвучал хрипло, но ровно — она не позволила ему дрожать. В горле саднило, будто она наглоталась песка. Мундус приподнял бровь, явно оценив это. — Сразу к делу. Похвально. — Он прошелся по комнате, касаясь пальцами спинок кресел, рам картин, голограмм, которые вспыхивали ярче от его прикосновения. Каждое касание оставляло на мгновение багровый след, тут же исчезающий. — Чего я хочу? Я хочу предложить тебе выбор, Беатрис. Настоящий выбор, не ту иллюзию, которую тебе подсунули твои так называемые друзья. — У меня нет друзей, — автоматически ответила она, и это было правдой лишь наполовину. — О, я знаю. — Мундус остановился, повернулся к ней. В его глазах — все еще человеческих, с теплыми искорками — мелькнуло что-то древнее, голодное. — Я знаю о тебе все. И даже больше, чем ты сама. Он сделал паузу, наслаждаясь ее замешательством. Подошел к небольшому столику в углу, где мерцала голограмма, и провел пальцем по сенсорной панели. Воздух наполнился образами — размытыми, пульсирующими, но узнаваемыми. — Ты думаешь, твои секреты умрут вместе с твоим миром? Наивная. Когда вы прорывались сквозь Лимбо, когда эта девчонка рисовала свои глифы, когда ты сама резала реальность своим маленьким клинком — вы оставляли следы. Энергетические отпечатки. Обрывки воспоминаний, чувств, мыслей. Лимбо — это не просто мир между мирами. Это архив. Библиотека всего, что когда-либо происходило во всех реальностях сразу. Он подошел ближе, теперь между ними было не больше метра. От него пахло дорогим одеколоном — сандал, бергамот, что-то еще, неуловимое — и под этим запахом угадывалось нечто древнее, как сама земля. — Я копался в этих обрывках, Беатрис. Собирал их по крупицам, как мозаику. И знаешь, что я увидел? Она молчала, вцепившись в кулон. Пальцы побелели от напряжения. — Я увидел тебя. Маленькую девочку в серых стенах приюта. Детей, которые швыряли в тебя камни и называли белой вороной. Сестер, которые смотрели с жалостью и делали вид, что ничего не замечают. Шесть лет одиночества, когда ты каждую ночь засыпала с мыслью, что никому не нужна. Я видел, как ты лежишь в кровати, свернувшись калачиком, и прикусываешь губу, чтобы не заплакать вслух — потому что за слезы наказывали. Каждое слово падало в душу, как капля расплавленного свинца. Беатрис чувствовала, как внутри что-то сжимается, сворачивается в тугой, болезненный узел. — Я видел, как ты впервые вызвала свой меч. В грязи, под дождем, истекая кровью. Как ты лежала лицом вниз, и демоническая кровь смешивалась с дождевой водой, а ты думала, что умираешь. Я видел твой страх — он был таким острым, таким настоящим, что я мог бы пить его годами. Голограмма мерцала, показывая размытые образы — дождь, огонь, маленькую фигурку, поднимающуюся с колен с клинком в руке. — Я видел, как этот рыжий мальчик с дробовиком прикрывал твою спину в какой-то церкви. Как вы дрались спина к спине, и ты впервые за долгое время чувствовала, что не одна. Я видел, как ты сжимала этот кулон и шептала имя «Тони Редгрейв», не зная, что это имя твоего отца из другого мира. Данте, если я правильно понял. Беатрис вздрогнула. Кулон обжег пальцы — или ей показалось? Она опустила глаза и увидела, что металл действительно слабо пульсирует — первый признак жизни за все время здесь. Или же ей кажется? — О да, — Мундус улыбнулся, заметив это. — Я знаю про него. Про Данте из твоего мира, который сжигает яичницу и называет это высокой кухней. Про Леди, которая подкидывает тебе деньги в блокнот. Про Неро с его демонической рукой и девушкой Кирие, которая печет пироги. Про Нико с ее взрывоопасными экспериментами. Про всех них. Я знаю, как пахнет в вашем агентстве — пылью, порохом и пиццей. Я знаю, на какой стороне дивана ты спишь и какие сны тебе снятся после кошмаров. Он перечислил имена с такой легкостью, будто читал светскую хронику. — Ты думала, что твой мир — тайна за семью печатями? Что Лимбо хранит ваши секреты? Лимбо не хранит секреты, Беатрис. Лимбо их выплевывает наружу, как море выбрасывает на берег обломки кораблекрушений. А я — тот, кто собирает эти обломки. Я — тот, кто читает по ним ваши судьбы. Она смотрела на него, не в силах пошевелиться. Каждое слово было ударом, каждое имя — ножом в сердце. Она чувствовала, как по щеке скатывается слеза — предательская, горячая, соленая. Вытерла ее быстрым движением, но Мундус заметил. Он всегда замечал. — А потом появился он. Данте. — Мундус произнес это имя с легкой насмешкой, почти снисходительно. — Легендарный охотник, спаситель сирот, герой с обложки дешевого журнала. Он подобрал тебя, пригрел, дал иллюзию семьи. Но скажи мне, Беатрис, — он шагнул ближе, теперь между ними было меньше метра, — разве ты не чувствуешь? Разве ты не видишь, что для него ты — просто очередной проект? Очередной способ заглушить собственную боль, заполнить пустоту, которую оставил в нем брат? Ты — замена, Беатрис. Замена тому, кого он потерял. — Заткнись, — прошептала Беатрис, но голос сорвался, превратился в хриплый шепот. — А этот рыжий мальчик. Август. — Мундус усмехнулся, и в этой усмешке было столько понимания, столько грязной, липкой правды, что у Беатрис перехватило дыхание. — Ты правда думаешь, что он тебя любит? Он жалеет тебя, дитя. Для него ты — еще один раненый зверек, который его и пригрел. Сначала утешением был дробовик, потом ты. А когда ты станешь сильной, опасной, настоящей… Он уйдет. Они все уйдут. Потому что ты — монстр. Ты всегда была монстром. И всегда будешь одна. Перед глазами поплыло. Беатрис зажмурилась, пытаясь отогнать наваждение, но слова проникали в самую душу, находили там давние, незаживающие раны и ковыряли в них с хирургической точностью. Она снова услышала детские голоса: «Белая ворона, белая ворона, никому не нужная ведьма…» — Неправда, — выдохнула она, открывая глаза. В них стояли слезы, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Ты врешь. Ты такой же лжец, как твой прихвостень Барбас. Мундус замер. На его лице мелькнуло что-то — не гнев, нет. Скорее разочарование. Как у учителя, чей любимый ученик вдруг показал полное непонимание элементарной истины. Он вздохнул — медленно, почти печально. — Барбас, — повторил он медленно. — Ты сравниваешь меня с этим шутом? Барбас видел только то, что я позволял ему видеть. Он — инструмент, громкоговоритель, даже не подозревающий, откуда берутся слова, которые он вещает. Он не знаел и сотой доли того, что знаю я. А я, Беатрис, я читаю саму ткань реальности. Я видел, как ты плакала по ночам, зарывшись лицом в подушку, чтобы никто не слышал. Я видел, как ты впервые взяла в руки пистолеты — эти белые игрушки, которые теперь носит твой рыжий мальчик. Я видел, как ты смотрела на Данте, когда он в очередной раз сжигал завтрак, и думала: «Это мой дом». Он шагнул вперед. Беатрис инстинктивно вжалась в ковер, но он уже нависал над ней, загораживая свет, заполняя собой все пространство. Тень от него была огромной, бесформенной, живой — она тянулась к ней, касалась лица, шеи, рук ледяными пальцами. — Я — истина, Беатрис. Я — та реальность, от которой ты так отчаянно пытаешься убежать. И твой мир — всего лишь одна из миллионов капель в океане, который называется Лимбо. Я могу утопить его, если захочу. Или могу сохранить. Все зависит от тебя. Он протянул руку. Беатрис дернулась, но он не ударил — просто убрал прядь волос с ее лица, заправил за ухо. Движение было почти нежным, и от этого контраста с его словами мурашки побежали по коже, волосы на затылке встали дыбом. Его пальцы были холодными — неестественно, нечеловечески холодными, будто он только что вынул их из ледяной воды. — Ты будешь отрицать, — сказал он почти ласково. — Ты будешь бороться. Это делает тебя интересной. Но в конце, дитя, ты поймешь. Ты примешь мою руку. Потому что другого выбора у тебя нет. — Нет, — ответила Беатрис, и впервые ее голос прозвучал твердо. — Ты ошибаешься. Мундус замер. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Интерес? — Ты знаешь о нас все, — продолжила она, глядя ему прямо в глаза. — Ты видел наши слабости, наши страхи, нашу боль. Но ты не видел главного. Ты не видел, как Август прошел сквозь Лимбо, чтобы найти меня, когда я была на грани смерти. Ты не видел, как Данте стоял между мной и демонами и даже не думал отступать. Ты не видел, как Неро прорывался ко мне, когда у меня не было сил. Ты не видел, как Кирие обнимала меня после кошмаров. Ты не видел, как Нико чинила мои пистолеты и говорила, что я справлюсь. Она поднялась на ноги. Тело дрожало, колени подкашивались, но она стояла. Стояла, глядя в глаза чудовищу, которое хотело ее сломать. — Ты можешь пытать меня. Можешь убить. Можешь стереть мои воспоминания, если можешь. Но ты никогда не сможешь заставить меня поверить в твою ложь. Потому что я знаю правду. Я знаю, что такое семья. Я знаю, что меня любят не за силу, а просто так. И никакой твой архив, никакие обрывки чужих воспоминаний этого не изменят. Мундус смотрел на нее долго. Очень долго. В тишине было слышно только ее прерывистое дыхание и гул генераторов где-то в глубине башни. Потом он улыбнулся. Улыбка была другой — не отеческой, не ласковой. Холодной, оценивающей, хищной. — Интересно, — произнес он медленно. — Очень интересно. В тебе действительно есть стержень. Не просто кровь — характер. Это делает тебя еще ценнее. Он развернулся и отошел к окну, заложив руки за спину. — Что ж, Беатрис. Ты выбрала трудный путь. Я уважаю выбор — даже глупый. Но теперь ты узнаешь, чего он стоит на самом деле. Он щелкнул пальцами. Стражи выступили из теней. — Уведите ее. И начните, наконец, серьезную работу. Следующие пять дней превратились в бесконечный, тягучий кошмар, в котором время потеряло всякое значение. Первый день. Ее привели в другую комнату. Здесь не было ковров, не было мягкой мебели — только голые стены, цементный пол и железный стул, привинченный к полу. Пахло сыростью, металлом и чем-то сладковато-тошнотворным — застарелой кровью, которой здесь пролилось немало. Стражи привязали ее к стулу. Запястья — к подлокотникам, лодыжки — к ножкам. Веревки впились в кожу, оставляя багровые следы. Беатрис дернулась, проверяя прочность — бесполезно. Сидела, стиснув зубы, глядя прямо перед собой. Мундус вошел не сразу. Она слышала его шаги за дверью — медленные, неторопливые, будто он прогуливался по парку. Когда дверь открылась, на нем был другой костюм — темно-серый, с серебристым галстуком. Безупречный. Спокойный. — Начнем с простого, — сказал он, останавливаясь перед ней. — Кто ты? — Беатрис Редгрейв. — Кто ты на самом деле? — Беатрис Редгрейв. Мундус вздохнул. Поднял руку — и воздух вокруг Беатрис сгустился, стал тяжелым, давящим. Давление нарастало медленно, методично — она чувствовала, как сжимаются легкие, как ребра начинают ныть, как в глазах темнеет от нехватки воздуха. — Кто ты? — повторил он. — Беатрис… Редгрейв… Давление исчезло. Беатрис судорожно вздохнула, закашлялась. Перед глазами плыли цветные круги. — Это было легко, — заметил Мундус. — Дальше будет сложнее. Он ушел. Стражи остались — безликие, молчаливые, наблюдающие. Беатрис просидела на стуле до вечера, пока мышцы не затекли, пока спина не онемела, пока веревки не начали врезаться в кожу до крови. Никто не приходил. Только гул ламп и собственное дыхание. Ночью ее бросили обратно в камеру. Беатрис упала на кровать и провалилась в сон без сновидений — организм брал свое, несмотря ни на что. Второй день. Ее снова привязали к стулу. На этот раз Мундус появился сразу. — Вчерашний урок ты усвоила? — спросил он. — Сопротивление бесполезно? Она молчала. Мундус кивнул — будто ожидал этого. Подошел ближе, взял ее левую руку, освободив от веревки. Положил на холодную металлическую пластину, прикрепленную к подлокотнику. — Твое тело регенерирует, — заметил он. — Это интересное свойство, даже у полукровки. Оно позволяет… Экспериментировать. В его руке появился нож. Небольшой, с тонким, хирургически острым лезвием. Беатрис смотрела на него, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее. — Первый палец, — сказал Мундус задумчиво, будто выбирал в меню. — Мизинец. Не самый важный, но без него жить неудобно. Лезвие коснулось кожи у основания мизинца. Холодное, острое. Беатрис закусила губу, готовясь. Мундус резал медленно. Не спеша, с хирургической точностью, давая ей прочувствовать каждый миллиметр, каждое движение лезвия, рассекающего кожу, мышцы, сухожилия. Боль была острой, невыносимой, выжигающей. Беатрис закричала — не сдержалась, не смогла. Крик эхом заметался по комнате. Мундус отрезал палец. Положил его на отдельный поднос, стоящий рядом. — Будет расти заново, — сказал он, разглядывая окровавленный кусочек плоти. — Часов через восемь-десять. Успеем повторить несколько раз. Он повторил. Безымянный палец. Средний. Каждый раз — медленно, методично, смакуя. Беатрис кричала, пока не сорвала голос, пока не осталась только хриплая, сиплая боль вместо крика. Кровь заливала пол, ее майку, руки Мундуса, который, казалось, не замечал этого. — Ты все еще Беатрис Редгрейв? — спросил он, когда от левой руки осталась только окровавленная культя. — Д-да… — прохрипела она. Мундус улыбнулся. По-настоящему, впервые — довольной, сытой улыбкой. — Прекрасно. Вечером, когда пальцы начали отрастать — медленно, болезненно, с невыносимым зудом и жжением — Беатрис лежала на полу камеры и смотрела в потолок невидящими глазами. Она не плакала. Слез не осталось. Только пустота и тупая, ноющая боль во всем теле. «Держись, — шептал внутренний голос. — Держись. Они придут». Третий день. Мундус экспериментировал с новыми методами. Он использовал электричество — разряды, от которых тело выгибалось дугой, а зубы крошились от судорог. Он использовал огонь — прижигал раны, не давая им заживать, продлевая боль. Он использовал воду — заставлял ее пить соленую жидкость, от которой потом разрывало желудок. К концу дня Беатрис не могла шевелиться. Она лежала на холодном полу, и каждое движение отдавалось чудовищной болью во всем теле. Но когда Мундус спросил: «Кто ты?» — она ответила: — Беатрис… Редгрейв… Четвертый день. Мундус применил психологические методы. Он показывал ей все — Августа, умирающего от рук демонов. Данте, предающего ее. Неро, смотрящего с ледяным презрением. Изображения были такими реальными, такими убедительными — она видела кровь, слышала крики, чувствовала запах смерти. — Это ложь, — шептала она, зажмуриваясь. — Это все ложь.… — Откуда ты знаешь? — вкрадчиво спрашивал Мундус. — Ты здесь. Они там. Ты не видишь, что происходит на самом деле. А я вижу. Я могу показать тебе правду. — Ложь… Он показывал снова и снова. Часами. Без остановки. Образы сменяли друг друга, въедались в мозг, начинали казаться реальными. Беатрис чувствовала, как внутри что-то идет трещинами, ломается, как грань между правдой и вымыслом начинает стираться. Но когда Мундус спросил в очередной раз, она ответила: — Беатрис Редгрейв. Пятый день. Утро. Беатрис сидела в углу камеры, обхватив колени руками. Она не спала уже двое суток — Мундус не давал, используя магию или же что-то другое, чтобы поддерживать ее в сознании, не давая провалиться в спасительное забытье. Тело превратилось в одну сплошную рану. Кожа горела в тех местах, где ее жгли. Пальцы отросли, но ногти были черными, поломанными. Ребра ныли после того, как Мундус ломал их по одному, давая заживать и ломая снова. Во рту было сухо, язык распух, губы потрескались до крови. Но она не сдалась. Что-то изменилось в ней за эти пять дней. Что-то глубоко внутри, там, где раньше жила надежда, где теплилась вера в лучшее. Это что-то не исчезло — оно трансформировалось. Стало другим. Она вспоминала рассказы отца о его брате. О Вергилии. О том, каким он был — холодным, расчетливым, несгибаемым. О том, как он мог терпеть любую боль, не показывая этого. О том, как сила стала для него не благословением, а проклятием, потому что он отверг все, кроме нее. Беатрис не хотела становиться такой. Но сейчас, в этой камере, проходя через ад, она понимала — что-то от Вергилия просыпалось в ней. Не холодность к близким — нет. А способность отключать эмоции, когда боль становится невыносимой. Способность смотреть на свои страдания со стороны, анализировать, просчитывать. Способность не ломаться. Глаза ее потускнели, стали жестче. В них появился тот самый стальной блеск, который Данте описывал, говоря о брате. Но внутри, в самой глубине, все еще горел огонек — тот, который Мундус не мог погасить. Любовь к тем, кто ждал ее там, за стенами этой тюрьмы. За границей этого чужого мира. Дверь открылась. Беатрис подняла голову — медленно, экономя силы. Вошел не Мундус. Один из стражей — безликий, молчаливый. Он остановился в дверях и произнес голосом, лишенным интонаций: — Господин желает, чтобы ты знала. Твои друзья захватили Лилит. Супругу Мундуса. Она носит его дитя. Они удерживают ее в своем убежище. Беатрис моргнула. Информация не сразу уложилась в голове — мозг работал медленно после дней пыток. — Что? — прохрипела она. — Лилит в плену. Беременная. Мундус будет благодарен, если ты поможешь нам… Повлиять на ситуацию. Он ждет твоего ответа. Страж ушел. Дверь захлопнулась. Беатрис сидела в темноте, переваривая услышанное. Лилит. Беременная. В плену у Данте. Она не знала, что чувствовать. Радость? Страх? Надежду? Если Лилит у них, значит, у них есть рычаг давления на Мундуса. Значит, они не просто сидят сложа руки — они действуют, они ищут способы ее спасти. Но если Лилит у них, значит, Мундус теперь будет еще более изощренным в своих пытках. Он будет использовать ее, чтобы давить на Беатрис, чтобы сломать ее через заложницу, пока или она сама не сломается, или Лилит не вернут. Беатрис закрыла глаза. В голове пронеслась мысль: «Август. Он там. Он с ними. Он не сдался». Она улыбнулась — впервые за пять дней. Улыбка вышла кривой, почти незаметной на разбитых губах, но настоящей. — Я еще не сломалась, — прошептала она в темноту. — И не сломаюсь. Слышишь, Мундус? Я — Беатрис Редгрейв. Внучка Спарды. Дочь Данте. Сестра Неро. И я никогда не сдамся. Где-то в глубине груди, там, где Серена молчала все эти дни, что-то дрогнуло. Тонкая, едва заметная вибрация. Первый признак жизни. Беатрис прижала ладонь к груди и закрыла глаза. — Я иду, — прошептала она. — Я иду.