Mission 27: «Трансляция»

Утро началось с того, что свет в камере зажегся рывком — не постепенно, как обычно, а мгновенно, ослепительно-белым, от которого защипало даже сквозь сомкнутые веки. Беатрис дернулась, вжимаясь в угол, закрывая лицо руками. Пальцы — с черными, поломанными ногтями, с зажившими, но все еще чувствительными кончиками — дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Пять дней в этом аду превратили ее тело в одну сплошную рану, но разум — разум держался. Цеплялся за образы: рыжие волосы Августа, ленивую усмешку Данте, теплые пироги Кирие, въедливый голос Нико, вечно спорящей с приборами, вечные подколы от Неро. Дверь распахнулась. На пороге стоял Мундус. Сегодня он был в идеальном черном костюме — безупречном, как всегда. Белая рубашка ослепительно контрастировала с темнотой, галстук завязан идеальным узлом. В руке он держал небольшую камеру — профессиональную, с красным огоньком, уже горящим. Вокруг объектива пульсировал слабый багровый свет — демоническая энергия, питающая запись. За его спиной, как всегда, застыли безликие стражи. Двое. Молчаливые, неподвижные, ждущие приказа. — Доброе утро, Беатрис, — произнес Мундус, и голос его звучал почти ласково. — Сегодня у нас особенный день. Ты будешь звездой экрана. Она не ответила. Только смотрела на него в упор — потускневшими, но не сломленными глазами. Мундус усмехнулся, подходя ближе. Остановился в метре, поднял камеру, навел объектив прямо на нее. — Твои друзья, — сказал он, — захватили Лилит. Мою супругу. Ты уже знаешь. Они думают, что это даст им преимущество. Что они смогут диктовать условия. — Он покачал головой с легкой, почти печальной улыбкой. — Они ошибаются. Он сделал шаг назад, жестом приказывая стражам. Те рванули к Беатрис, схватили за плечи, рывком поставили на ноги. Она не сопротивлялась — сил не было. Только зубы стиснула до скрежета, когда содранная кожа на спине коснулась холодных пальцев стражей. — Мы устроим небольшое шоу, — продолжил Мундус, идя следом, камера в его руках не дрожала. — Для Данте. Для его ледяного братца. Для твоего рыжего мальчика. Пусть посмотрят, что бывает с теми, кто переходит мне дорогу. Комната пыток встретила Беатрис привычным запахом — крови, страха и металла. За пять дней она выучила здесь каждый угол, каждую трещину на стенах, каждое пятно на полу. Сегодня здесь было свежее оборудование — штатив для камеры, несколько источников света, создающих идеальное освещение. Мундус готовился к съемкам серьезно. Стражи привязали ее к железному стулу в центре комнаты. Запястья — к подлокотникам, лодыжки — к ножкам. Веревки впились в свежие раны, и Беатрис зашипела сквозь зубы, но не закричала. Мундус установил камеру на штатив, навел объектив, проверил свет. Подошел к ней, поправил прядь волос, упавшую на лицо — жест почти нежный, от которого мурашки побежали по коже. — Ты должна выглядеть хорошо, — сказал он. — Твои зрители должны видеть каждую деталь. Он отошел к камере, нажал кнопку записи. Красный огонек замигал ровно, мерно. — Доброе утро, Данте, — произнес Мундус в объектив, и голос его звучал спокойно, даже дружелюбно. — Вергилий. И ты, рыжий мальчик. У меня для вас небольшое видео. Развлекательное. Смотрите внимательно. Он подошел к Беатрис, встал за ее спиной, положив руки ей на плечи. Она вздрогнула от прикосновения, но сдержалась — не дернулась. — Ваша маленькая девочка, — продолжил Мундус, — доставляет мне массу удовольствия. Она упрямая. Сильная. Это делает процесс более увлекательным. Сегодня я покажу вам, как именно мы здесь развлекаемся. Он отошел к верстаку у стены, где были разложены инструменты. Беатрис видела их краем глаза — ножи, щипцы, иглы, молоток, какие-то приспособления, назначения которых она не знала и не хотела знать. Первый час. Мундус взял молоток. Небольшой, с аккуратным, тяжелым бойком — идеально сбалансированный для ювелирной работы. Поднес к камере, демонстрируя. — Начнем с чего-то простого, но наглядного, — сказал он. — С костей. Он подошел к Беатрис, взял ее правую руку, освободив от веревки. Положил на подлокотник, прижал запястье к металлу. — Смотри в камеру, — приказал он. — Не отводи взгляд. Беатрис смотрела. В красный огонек, в объектив, за которым были они — те, кого она любила, те, кто сейчас смотрел это. Первый удар пришелся по мизинцу. Молоток опускался медленно — Мундус не спешил, давая ей прочувствовать каждую миллисекунду ожидания. Когда металл встретился с костью, звук был влажным, тошнотворным — глухой хруст раздробленных фаланг. Беатрис закричала. Не сдержалась — крик вырвался сам, дикий, нечеловеческий, полный боли. Эхо заметалось по комнате, отражаясь от стен, множась, возвращаясь обратно. Мундус улыбнулся в камеру. — Слышите? — спросил он почти ласково. — Это музыка. Ваша девочка поет для вас и для меня. Второй удар — по безымянному пальцу. Хруст был громче — кость раздробилась на несколько частей, палец расплющился, кожа лопнула, обнажая розовое месиво внутри. Кровь брызнула на подлокотник, на пол, на идеально чистый костюм Мундуса, но он не обратил внимания. Беатрис кричала, не переставая. Голос срывался на хрип, на вой, на что-то нечеловеческое. Она пыталась вырвать руку, но Мундус держал крепко — его пальцы были как тиски, как капкан, из которого нет выхода. Третий удар — средний палец. Четвертый — указательный. Пятый — большой. К концу первого часа правая рука Беатрис превратилась в бесформенную культю. Пальцы были раздроблены в кашу — кости перемешались с мясом, кровь заливала все вокруг, капала на пол тяжелыми, густыми каплями. Беатрис не кричала — у нее не было голоса. Только хриплое, сиплое дыхание и слезы, текущие по щекам, смешивающиеся с потом и кровью. И вдруг — вспышка. В глазах Беатрис, на долю секунды, вспыхнул багровый свет. Чистый, яростный, неконтролируемый — демоническая природа рвалась наружу, требуя защиты, требуя ответа на боль. Мундус замер. Камера поймала этот миг — багровое пламя в ее зрачках, исчезнувшее так же быстро, как появилось. — О, — произнес он с искренним интересом. — А это интересно. Твоя кровь пытается защититься. Прекрасно. Продолжим. Он подошел к камере, показал в объектив окровавленный молоток. — Это заживет, — прокомментировал он. — Часов через десять. Так что мы можем повторять это много раз. Сегодня мы повторим. Он отложил молоток. Второй час. Мундус взял щипцы. Он подошел к правой руке — к тому, что от нее осталось после молотка. Культя все еще кровоточила, кости торчали в разные стороны, кожа висела лоскутами. — Ногти, — сказал Мундус, поднося щипцы к камере. — Мелочь, но без них как-то неуютно. Он принялся вырывать ногти. Медленно, по одному, давая крови залить культю, прежде чем взяться за следующий. На пальцах, раздробленных в кашу, ногти держались плохо — они вырывались вместе с кусками мяса, с осколками костей, с обрывками сухожилий. Беатрис смотрела на свои руки — на то, что от них осталось — и считала про себя. Один, два, три, четыре. Десять ногтей на руках. Десять вспышек боли, каждая из которых длилась вечность. После четвертого ногтя ее глаза снова вспыхнули багровым. На этот раз ярче, дольше — почти секунда чистого, горящего света, прежде чем тьма снова взяла верх. Мундус довольно хмыкнул, но не остановился. После шестого она перестала считать. Просто смотрела в камеру и позволяла боли течь сквозь себя, как вода сквозь сито. Мундус работал методично, не спеша. Когда все ногти были вырваны, он поднес щипцы к камере, показывая окровавленные кусочки кератина, застрявшие между зубьями. — Сувениры, — сказал он. — Для коллекции. Третий час. Мундус взял нож. Тонкое, хирургически острое лезвие блеснуло в свете ламп. — А теперь, — сказал он, поднося его к камере, — перейдем к более деликатной работе. Он взял ее левую руку — пока еще целую, если не считать заживших следов от предыдущих дней. Положил на подлокотник, прижал запястье. — Первый палец, — сказал Мундус задумчиво, будто выбирал в меню. — Мизинец. Не самый важный, но без него жить неудобно. Лезвие коснулось кожи у основания мизинца. Холодное, острое. Беатрис закусила губу, готовясь. Мундус резал медленно. Не спеша, с хирургической точностью, давая ей прочувствовать каждый миллиметр, каждое движение лезвия, рассекающего кожу, мышцы, сухожилия. Боль была острой, невыносимой, выжигающей — совсем не такой, как тупая, дробящая боль от молотка. Эта боль была чистой, концентрированной, как кислота. Беатрис закричала снова. Голос, уже сорванный, превратился в хриплый, сиплый вой, от которого, казалось, стены вибрировали. И в этот момент, на пике крика, из ее висков рванули рога. Они появились на долю секунды — закрученные, как у барана, темные, с багровыми прожилками, пульсирующие в такт ее сердцебиению. А потом рассыпались багровой пылью, исчезнув так же внезапно, как появились. Мундус отшатнулся — впервые за все время на его лице мелькнуло нечто, похожее на удивление. Камера поймала этот миг — призрачные очертания рогов, тающую багровую дымку, искаженное болью, но не сломленное лицо Беатрис. — Великолепно, — выдохнул он. — Абсолютно великолепно. Твоя кровь пытается защитить тебя. Она рвется наружу, несмотря на мою печать. Ты даже не представляешь, какой редкий экземпляр мне достался. Он продолжил резать. Безымянный палец. Средний. Указательный. Большой. Каждый раз — медленно, методично, смакуя. Беатрис кричала, пока могла, а потом просто хрипела, открывая рот в беззвучном крике, когда связки отказали окончательно. Кровь заливала пол, ее майку, руки Мундуса, который, казалось, не замечал этого. Когда от левой руки осталась только окровавленная культя, Мундус поднес к камере поднос с пятью отрезанными пальцами. — Для симметрии, — сказал он в объектив. — Чтобы не обидно было. Он подождал, но рога больше не появились. Только слабое багровое мерцание в глубине ее зрачков, которое гасло и разгоралось в такт дыханию. Четвертый час. Мундус взял паяльник. Раскаленный добела, с тонким жалом. Он поднес его к культе левой руки — к тому месту, где еще не начали отрастать пальцы — и прижег открытую рану. Запах горелой плоти ударил в нос. Беатрис забилась в веревках, пытаясь вырваться, но стражи держали крепко. Она чувствовала, как кожа плавится, как мясо шипит под раскаленным металлом, как боль пронзает все тело до самого позвоночника. Ее глаза снова вспыхнули багровым — ярко, ослепительно, и на висках снова проступили очертания рогов. На этот раз они продержались дольше — целых две секунды, прежде чем рассыпаться багровой пылью. Мундус прижигал долго. Смакуя. Давая ране зашипеть, давая дыму подняться к потолку, давая камере запечатлеть каждую секунду. — Прекрасный кадр, — заметил он, откладывая паяльник. — Твои друзья сейчас это смотрят. Интересно, что они чувствуют, видя, как твоя кровь пытается тебя защитить и не может? Он перешел к правой руке — к раздробленной культе с вырванными ногтями. Прижег и ее, запекая открытые раны, останавливая кровотечение, чтобы она не умерла от потери крови раньше времени. Беатрис не кричала. У нее не осталось голоса. Только слезы, текущие по щекам, и хриплое, сиплое дыхание, и багровые вспышки в глазах, которые становились все слабее с каждой минутой. Пятый час. Он вернулся к левой руке. Пальцы начали отрастать — медленно, болезненно, розовые зачатки, похожие на червей. Мундус ждал этого. Когда они достигли половины нормальной длины, он взял нож и срезал их снова. Беатрис не кричала. Только смотрела в камеру невидящими глазами и позволяла боли течь сквозь себя. Рога попытались появиться снова — слабые, призрачные очертания, исчезнувшие почти мгновенно. — Еще раз, — сказал Мундус, и в его голосе звучало искреннее удовольствие. — И еще. Пока они не поймут, что я серьезен. Пока твоя кровь не поймет, что сопротивление бесполезно. Шестой час. Он перешел к лицу. — Твоя главная ценность, — сказал он, разглядывая ее черты, — не только в крови. В том, как ты смотришь. В этом огне в глазах. Я хочу его погасить. Он взял тонкую иглу — длинную, похожую на спицу. Поднес к ее левому глазу. — Не закрывай, — приказал он. — Смотри в камеру. Игла коснулась зрачка. Боль была такой, что мир взорвался багровым. Рога вырвались из висков с невиданной силой — почти сформировавшиеся, закрученные, пульсирующие демонической энергией. Они продержались целых пять секунд, прежде чем рассыпаться, и в этот момент Беатрис почувствовала — Серена дрогнула. Где-то глубоко внутри, там, где меч молчал все эти дни, что-то отозвалось. Мундус работал медленно. Ювелирно. Давая камере запечатлеть каждое движение, каждую каплю крови, стекающую по щеке, каждую бесполезную вспышку ее демонической природы. — Один глаз, — сказал он, закончив. — Скоро он заживет. Демоническая кровь, знаешь ли, имеет свои преимущества. Он перешел ко второму глазу. Седьмой час. Беатрис ослепла. Временная слепота — глаза заживут через несколько часов, как обещал Мундус — но сейчас была только тьма. И голос. Его голос, комментирующий каждое движение, каждую новую пытку, каждую вспышку боли. — Твои друзья все еще смотрят, — говорил он. — Я чувствую их. Их ярость. Их бессилие. Это почти так же приятно, как твои крики. И эти бесполезные попытки твоей крови защитить тебя. Они прекрасны. Абсолютно беспомощны, но прекрасны. Она слышала, как он ходит вокруг, как инструменты звякают о металл, как камера тихо жужжит, записывая каждую секунду ее агонии. В какой-то момент, когда боль стала невыносимой, она почувствовала знакомое тепло на висках — рога попытались появиться снова, но рассыпались, даже не сформировавшись. Слишком слабая. Слишком истощенная. Сила уходила вместе с кровью. Восьмой час. Мундус применил электричество. Электроды, прикрепленные к вискам, к груди, к животу. Разряды следовали один за другим, ритмично, методично, заставляя тело выгибаться дугой, а зубы крошиться от судорог. Беатрис потеряла счет времени. Была только боль, бесконечная, всепоглощающая, и голос Мундуса, комментирующий каждую секунду для камеры. Она не видела, но чувствовала, как ее тело бьется в конвульсиях, как мышцы сводит судорогой, как сердце колотится где-то в горле, готовое вырваться наружу. И каждый разряд вызывал слабую, бесполезную вспышку багрового света в мертвых глазах — последние отголоски силы, которая не могла прорваться сквозь печать Мундуса. Девятый час. Огонь. Паяльник сменился горелкой. Мундус прижигал кожу на груди, на животе, на руках — везде, где мог достать, не снимая веревок. Запах горелой плоти смешивался с запахом крови и пота, создавая тошнотворный коктейль. Беатрис не кричала. Она просто смотрела в ту сторону, где, как она помнила, стояла камера, и молчала. Слепые глаза, залитые кровью, невидящие, но все еще направленные на объектив. Иногда в них вспыхивал багровый свет — слабый, почти незаметный, но живой. Она думала об Августе. О его рыжих волосах, вечно торчащих в разные стороны. О его единственном глазе, темно-сером, в котором всегда было столько тепла, сколько она не видела ни у кого другого. О его руках, которые так бережно перебирали ее волосы, распутывая колтуны после боя. «Я люблю тебя», — подумала она, и это была чистая правда. Любила его не за то, что он спасал ее, не за то, что он был сильным и надежным. Любила просто так. За то, как он смотрел на нее. За то, как его пальцы дрожали, когда он проверял, цела ли она после боя. За то, как он называл ее «белая». Но в какой момент она поняла, что именно это чувствует к Августу? Беатрис не знала. — Держись, — прошептала она одними губами. — Я держусь, и ты держись… Рога попытались появиться в последний раз — слабые, призрачные, едва заметные очертания над висками. Рассыпались, даже не сформировавшись. Десятый час. Мундус остановился. Подошел к камере, выключил запись. Красный огонек погас. — Достаточно на сегодня, — сказал он, разглядывая результат своей работы. Беатрис висела на веревках — без сознания, но живая. Кровь капала на пол, собираясь в темную лужу. Ее тело было сплошной раной — от рук, от ног, от груди, от лица. — Отправьте это нашим зрителям. И проследите, чтобы они получили. Стражи вышли. Мундус подошел к Беатрис, провел пальцем по ее щеке — грязной, в крови, в следах ожогов. — Твои рога, — прошептал он. — Они прекрасны. Жаль, что они не могут тебя защитить. Но не волнуйся. Мы продолжим завтра. И послезавтра. Пока твоя кровь не поймет, кто здесь хозяин. Он ушел. Дверь захлопнулась. Беатрис осталась одна в темноте, привязанная к стулу, истекающая кровью, с обугленной кожей и ослепшими глазами. Она не чувствовала боли — только пустоту. Только тьму. Но где-то глубоко внутри, там, где Серена все еще молчала, теплилась искра. И рядом с этой искрой — слабый, почти угасший образ: закрученные рога, багровый свет в глазах, демоническая природа, которая не сдавалась, даже когда все тело кричало от боли. «Они видели, — думала она, проваливаясь в забытье. — Они знают. Они придут». Она улыбнулась — разбитыми, окровавленными губами. Улыбка вышла кривой, почти незаметной, но настоящей. — Я держусь, — прошептала она в пустоту. — Я держусь. Я буду держаться… Я Беатрис Редгрейв, я дочь охотника на демонов Данте, я внучка Темного рыцаря Спарды. И провалилась в спасительное забытье, унося с собой образ рыжих волос и обещание, данное в тишине. Башня Ордена. Командный центр. Видео пришло на зашифрованный канал, который Кэт настроила для экстренных сообщений. Сигнал прозвучал неожиданно — резкий, пронзительный вой, от которого у всех перехватило дыхание. Август рванул к экрану первым. Рыжие волосы торчали в разные стороны колючей шапкой, под глазами залегли глубокие тени — он не спал уже пять дней, только пил кофе и смотрел на багровое небо, ожидая новостей. Люмен и Умбра висели на поясе — он не снимал их ни на минуту. Белые рукояти, еще хранящие тепло ее ладоней, сейчас казались единственной нитью, связывающей его с ней. — Что это? — крикнул он, вглядываясь в мерцающий экран. Кэт, бледная как полотно, трясущимися руками открыла файл. Ее пальцы, всегда такие уверенные с баллончиком краски, сейчас дрожали так сильно, что она трижды промахнулась мимо нужной кнопки. На татуированных руках выступили капельки пота, смешиваясь с въевшейся краской. — Видео, — прошептала она. — От Мундуса. Подпись… «Подарок для близких». Данте влетел в комнату через секунду, услышав вой сирены. Его красная подкладка мелькнула в дверях, и он замер, увидев выражение лиц. Короткие темные волосы были взлохмачены, под глазами залегли тени — он тоже не спал, только пил виски и смотрел в одну точку, думая о ней. Вергилий вошел следом — бесшумно, как тень, но его ледяные глаза сузились, предчувствуя недоброе. Темно-синее пальто с высоким воротником ниспадало безупречными складками, но на этот раз на нем была пыль — он не переодевался уже несколько дней, все время проводя у карт и расчетов. — Включай, — приказал Данте. Голос его звучал ровно, но в нем чувствовалась сталь, готовая сломаться в любой момент. Кэт нажала «воспроизвести». Первые кадры показали Беатрис, привязанную к стулу. Ее лицо — бледное, в синяках и ссадинах, но с горящими глазами. Камера приблизилась, и Август увидел, как дернулись ее губы, когда она заметила красный огонек. Она смотрела прямо в объектив. Август замер. Сердце пропустило удар. — Нет… — прошептал он. Голос Мундуса за кадром объяснял правила игры. А потом началось. Первый час. Молоток. Они смотрели, как Мундус дробит ей пальцы. Один за другим. Медленно, методично, смакуя каждый хруст костей. Беатрис кричала — дико, нечеловечески, и каждый крик вонзался в сердце Августа, как нож. Август рванул к экрану, но Вергилий перехватил его железной хваткой. Пальцы впились в плечо так, что наверняка оставят синяки. — Стой, — голос Вергилия звучал ровно, но на лбу вздулась вена, а в ледяных глазах появилось что-то, чего никто не видел много лет. — Ты должен смотреть. Ты должен знать, что они с ней делают. Данте стоял неподвижно, как каменное изваяние. Только руки его дрожали — крупной, неконтролируемой дрожью, которую он не мог остановить. И вдруг — вспышка. В глазах Беатрис, на долю секунды, вспыхнул багровый свет. Чистый, яростный, неконтролируемый. Август замер. Он видел этот свет однажды — в тот день, когда она пригласила его в агентство, когда показывала, как ее рука трансформируется, покрывается узорами, удлиняет когти. Тогда это было красиво. Контролируемо. Добровольно. Сейчас это было другое. Боль. Отчаяние. Инстинкт, рвущийся наружу сквозь печать Мундуса. — Боже... — выдохнул он. — Это ее кровь. Она пытается... защититься. Данте молчал. Он смотрел на экран, и по его щекам текли слезы — первые слезы за многие годы, соленые, горячие, безжалостные. Второй час. Щипцы. Они смотрели, как Мундус вырывает ногти из раздробленных пальцев. Медленно, по одному, давая камере запечатлеть каждую каплю крови. Глаза Беатрис снова вспыхнули багровым. На этот раз ярче, дольше — почти секунда чистого, горящего света, прежде чем тьма снова взяла верх. — Что это? — Кэт прошептала, не отрывая взгляда от экрана. Ее лицо было белым как мел, тушь размазалась по щекам от слез. — У нее глаза… Ее глаза светятся… — Это демоническая форма, точнее, не совсем оно, — ответил Август, и голос его дрожал. — Она рассказывала. Когда боль становится невыносимой, когда она на пределе… Ее тело пытается защититься. Трансформироваться. Она показывала мне однажды руку. — Он сжал кулаки. — Но сейчас она не может. Мундус что-то сделал. Блокирует. Вергилий, услышав это, чуть заметно нахмурился. Для него, никогда не видевшего ничего подобного, это было откровением. Кровь Спарды в этой девочке проявлялась так, как никогда не проявлялась в нем или его брате. Она была другой. Уникальной. Без примеси ангельской. Третий час. Нож. Они смотрели, как Мундус отрезает ей пальцы на левой руке. Медленно, по одному, поднося каждый к камере, как трофей. Кровь на экране. Ее кровь. Забрызгавшая пол, стены, идеальный костюм Мундуса. И вдруг — рога. Август замер. Все замерли. На экране, на долю секунды, из висков Беатрис рванули закрученные, багровые рога. Они продержались мгновение и рассыпались багровой пылью, но они были. Они были. Кэт вскрикнула, закрывая рот рукой. Данте сделал шаг вперед, к экрану, будто мог дотянуться до нее, будто мог защитить. — Что это?! — выдохнула Кэт, глядя на Августа расширенными от ужаса глазами. — Она говорила, — Август не отрывал взгляда от экрана, впитывая каждую деталь, каждую секунду, когда ее тело пыталось бороться. — В день, когда пригласила меня в агентство. Она показала свою руку — как та меняется, становится демонической. Сказала, что однажды она полностью трансформировалась. Ненадолго. Рога, глаза, кожа — все горело. Она боялась, что это сделает ее монстром. Но и было это незадолго до того, как я принял ее приглашение. Данте слушал, не отрывая взгляда от экрана. Его лицо было мрачнее тучи, но в глазах горело что-то новое — понимание? Гордость? — Она не монстр, — сказал он тихо, но твердо. — Никогда не была. И сейчас пытается выжить. Ее тело знает, что делать, даже когда разум на пределе. Вергилий молчал. Он стоял неподвижно, скрестив руки на груди, и смотрел на экран с непроницаемым лицом. Только пальцы, сжимающие рукоять Ямато, побелели до синевы. В его глазах, обычно ледяных и пустых, сейчас горело что-то новое — может быть, уважение к этой девочке, которая боролась там, где многие взрослые давно сломались. Четвертый час. Паяльник, прижигающий открытые раны. Запах горелой плоти, казалось, доносился даже сквозь экран. Рога появились снова — на две секунды, рассыпались багровой пылью. — Она слабеет, — прошептал Август. — Раньше они держались дольше. Пятый час. Срезанные заново отросшие пальцы. Слабые, призрачные очертания рогов, исчезнувшие почти мгновенно. Шестой час. Иглы в глазах. Рога вырвались с невиданной силой — почти сформировавшиеся, пульсирующие энергией. Пять секунд. Пять секунд, прежде чем рассыпаться. Кэт плакала, закрыв лицо руками. Данте стоял, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Вергилий смотрел с ледяным спокойствием, но в глубине его глаз горел огонь, который никто из них не видел раньше. — Она борется, — сказал Август, и в его голосе звучала гордость, пробивающаяся сквозь боль. — Даже сейчас. Даже после всего. Она борется. Седьмой час. Слепота и тьма. Слабые багровые вспышки в мертвых глазах. Восьмой час. Электричество, выгибающее тело дугой. Бесполезные вспышки света. Девятый час. Огонь, выжигающий кожу на груди, на животе, на руках. Последняя, самая слабая попытка рогов появиться — и провал. Десятый час. Тишина и пустота. Видео кончилось. Экран погас. В комнате повисла тишина — тяжелая, давящая, готовая взорваться в любую секунду. Август развернулся и со всей силы ударил кулаком в стену. Бетон треснул, костяшки разодрались в кровь, но он даже не заметил боли. Кровь капала на пол, смешиваясь с пылью, но он не обращал внимания. — Мы идем за ней, — сказал он. Это был не вопрос и не просьба. Это был приказ. — Сейчас. Немедленно. — Согласен, — голос Данте звучал глухо, но твердо. Он вытер слезы рукавом и повернулся к Вергилию. — Брат. Ты с нами? Вергилий поднял взгляд. В его глазах не осталось ничего человеческого — только лед и сталь, смешанные с чем-то новым. Тем, чего Август не мог прочитать, но что чувствовал каждой клеткой. — Я уже собирался, — ответил он. — Жду только, когда Кэт закончит расчеты. И когда ты перестанешь тратить время на вопросы. Кэт, бледная, с трясущимися руками, уже колдовала над глифом. Слезы текли по ее щекам, размазывая тушь, оставляя черные дорожки на бледной коже, но линии ложились ровно — профессионализм брал свое даже в таком состоянии. — Час, — прошептала она. Голос ее дрожал, срывался. — Максимум два. Я открою проход прямо в башню. Клянусь. Август сжал в руках Люмен и Умбру. Белые рукояти пистолетов Беатрис пульсировали слабым светом, словно чувствуя, что скоро увидят хозяйку. Он провел пальцем по гравировке — по буквам, которые она разглядывала часами, по металлу, который хранил тепло ее ладоней. — Я видел твои рога, Беа, — прошептал он, глядя на черную башню за окном. — Ты боролась. Ты не сдалась. Теперь моя очередь. Твой отец меня по голове не погладит, если с тобой еще что-то случится. Данте достал Эбони и Айвори, проверил затворы. Механизмы щелкнули сухо, уверенно, готовые к бою. Его лицо было мрачнее тучи, но в глазах горел тот самый огонь, который делал его легендой. — Мундус, — произнес он, и в его голосе слышалась такая ненависть, что, казалось, сами стены задрожали. — Ты пожалеешь, что родился на свет. Я разнесу твою башню по камешку. Я заставлю тебя смотреть, как горит все, что тебе дорого. Вергилий обнажил Ямато на пару сантиметров — клинок сверкнул багровым, жаждя крови. — Мы идем, брат, — сказал он тихо. — Вместе. Четверо людей — охотник, снайпер, их ледяной союзник и художница с трясущимися руками — стояли у пульсирующего глифа, готовые шагнуть в самое сердце ада. Глиф разгорался все ярче, линии становились толще, пульсация — быстрее. Кэт бормотала заклинания, выводя последние штрихи, и воздух вокруг начинал вибрировать, готовый разорваться. — У меня незаконченное дело. Кэт, продолжай держать глиф. Вергилий, нам нужно навестить кое-кого. Пяти минут хватит, — внезапно произнес Данте и уже развернулся, уходя прочь. Где-то в башне Мундуса, в темной камере, Беатрис открыла глаза. Зрение возвращалось — медленно, болезненно, размытыми пятнами света. Она смутно видела потолок, стены, дверь. Руки все еще болели, но пальцы начинали отрастать — розовые, болезненно-чувствительные зачатки. Она улыбнулась — разбитыми, окровавленными губами. — Идут, — прошептала она в пустоту. — Я знаю, что они идут. И провалилась в спасительное забытье, унося с собой образ рыжих волос и обещание, данное в тишине.