Mission 28: «Ярость»

Убежище, которое братья оборудовали для пленницы, находилось в самом сердце башни Ордена — комната без окон, с толстыми бетонными стенами и единственной дверью, запертой на три магических замка. Здесь пахло сыростью и страхом — запахом, который Лилит, супруга Мундуса, узнавала безошибочно, но к которому так и не смогла привыкнуть за тысячелетия своего существования. Она сидела на единственном стуле в центре комнаты, привязанная к нему грубыми веревками, которые, впрочем, были скорее символическими — магическая печать на полу, светящаяся бледно-голубым, не давала ей даже пошевелиться. Бледно-лиловое коктейльное платье, когда-то идеально облегавшее ее тело, теперь было измято и порвано в нескольких местах. Длинные черные перчатки выше локтя скрывали следы борьбы, но на правой перчатке темнело пятно — то ли грязь, то ли что-то другое. Тонкий запах дорогих духов, «Шанель» №5, смешивался с запахом пота и страха, создавая тошнотворный коктейль. Ее лицо было безупречным ужасным в своей искусственности. Чрезмерно высокие скулы, словно вырезанные хирургическим скальпелем, огромные накачанные губы, застывшие в вечной гримасе недовольства, тяжелый слой макияжа, который даже сейчас, после плена, оставался ужасным до идеала — тональный крем подчеркивал все неровности, тушь размазалась, помада стерлась, хайлайтер подчеркивал скулы, делая их еще более неестественными. Это лицо напоминало застывшую маску — ужасную и мертвую. Только глаза выдавали страх. Голубые, с расширенными зрачками, они метались по комнате в поисках выхода, которого не было. Она то и дело дергала головой, поправляя светлый парик, который начинал сползать — идеальные локоны, уложенные волосок к волоску, съезжали набок, открывая у корней что-то другое, бледное, безволосое. Дверь открылась. На пороге стоял Данте. Черное пальто с красной подкладкрй было небрежно накинуто на плечи, в руке он держал Эбони — черный пистолет, который обычно носил в кобуре на поясе. На его лице не было привычной ленивой усмешки — только холодная, расчетливая решимость. Короткие темные волосы были взлохмачены, под глазами залегли тени. За его спиной, прислонившись плечом к косяку, стоял Вергилий. Темно-синее пальто с высоким воротником ниспадало безупречными складками, безупречная осанка, ледяное выражение лица. Только легкая тень под глазами выдавала, что он тоже не спал последние дни. Ямато висел на поясе, но рука Вергилия не касалась рукояти — для этой задачи оружие не требовалось. — Добрый вечер, — произнес Данте, и в его голосе не было ни капли привычной ленивой насмешки. Только холодная, расчетливая сталь. — Как спалось? Надеюсь, гнездышко удобное? Лилит дернулась, пытаясь вырваться из веревок, но магическая печать держала крепко. Ее губы — эти огромные, накачанные губы — искривились в гримасе ненависти. Она попыталась плюнуть в него, но слюна только стекла по подбородку, еще больше размазывая помаду. — Мой муж убьет вас, — прошипела она. Голос у нее был высоким, визгливым, неприятным — таким, от которого хотелось заткнуть уши. — Мундус разорвет вас на куски. Он скормит ваши души демонам низшего круга. Вы даже не представляете, на что он способен, когда гневается. — О, я представляю, — перебил Данте, делая шаг вперед. Ботинки гулко стукнули по бетонному полу. — Я очень хорошо представляю, что он делает с теми, кто ему дорог. Я как раз недавно смотрел видео. Очень познавательное. Очень… Вдохновляющее. Он подошел ближе, остановившись в метре от нее. Поднял пистолет, направил ей в живот. Черное дуло смотрело прямо в центр бледно-лилового платья, туда, где под тканью угадывалась едва заметная выпуклость. Лилит замерла, глядя на пистолет расширенными глазами. Ее грудь стала часто вздыматься — дыхание участилось, стало поверхностным, паническим. — Что ты делаешь? — прошептала она. — Ты не посмеешь! Ты не можешь! Я… Я ношу его дитя! Его наследника! Того, кто продолжит его род! — Я знаю, — кивнул Данте. В его голосе не было эмоций. Ни злости, ни ненависти, ни сомнения. Только пустота. — И именно поэтому я здесь. Вергилий шагнул в комнату, закрывая за собой дверь. Звук захлопнувшегося замка прозвучал как приговор. Металлический щелчок эхом разнесся по маленькому помещению. — Ты не сделаешь этого, — Лилит забилась в веревках сильнее, забыв о магической печати. Стул заскрипел, дергаясь из стороны в сторону. — Ты не чудовище. Ты… Ты «человек». У тебя есть совесть. Ты не сможешь убить нерожденного ребенка. У тебя самого есть брат. Ты знаешь, что такое семья. — Семья? — Данте усмехнулся, но в усмешке не было веселья — только горечь и боль. — Ты смеешь говорить мне о семье? Твой муж убил мою мать у меня на глазах, вырвав ей сердце. Он разрушил мой дом. Он забрал у меня брата на долгие годы. А теперь он пытает четырнадцатилетнюю девочку и шлет нам видео, где она кричит в агонии от боли. — Он покачал головой. — Не говори мне о семье, тварь. — Но ребенок… — Лилит смотрела на него, и в ее глазах впервые появилось что-то похожее на настоящий страх. Не притворный, не игровой — настоящий, животный ужас. — Он невиноват! Он ничего не сделал! Он просто… — Заткнись. Голос Вергилия прозвучал как удар хлыста. Ледяной, не терпящий возражений. Он подошел к Лилит с другой стороны, и его тень накрыла ее, как саван. От него пахло дорогим одеколоном — сандал, бергамот, что-то еще — и сталью, холодной смертоносной сталью. — Ты будешь молчать, — продолжил он. — Ты будешь смотреть. И ты будешь знать, что это цена за то, что твой муж сделал с девочкой. За каждый ее крик. За каждую каплю ее крови. За каждый миг ее боли. — Девочка? — Лилит рассмеялась — истерично, визгливо. Смех эхом заметался по комнате, отражаясь от стен. — Вы затеяли все это из-за какой-то девчонки? Из-за полукровки, которую Мундус пытает для развлечения, в надежде на то, что она сломается? Она ничего не значит. Она просто игрушка. Пешка в большой игре. Таких, как она, тысячи. Миллионы. Они рождаются и умирают, не оставляя следа. А вы убиваете меня, моего ребенка из-за какой-то… Выстрел оборвал ее на полуслове. Данте выстрелил ей в живот. Звук был оглушительным в маленькой комнате. Эхо заметалось от стен, отражаясь, множась, умирая. Грохот ударил по ушам, заставив на секунду зажмуриться. Кровь брызнула на бледно-лиловое платье, на черные перчатки, на идеальный макияж. Темно-алая, почти черная в тусклом свете, она растеклась по ткани, впиталась, оставляя безобразные пятна. Лилит закричала — высоко, пронзительно, нечеловечески. Крик перешел в вой, в хрип, в нечленораздельные звуки, полные боли и неверия. Она смотрела на свою грудь, на живот, откуда хлестала кровь, и не могла поверить, что это происходит с ней. — Это за ее пальцы, — сказал Данте спокойно. Голос его звучал ровно, будто он обсуждал погоду. — За каждый палец, который он отрезал. Я насчитал двадцать за то видео. Я не считал того, сколько их было отрезано за пять дней. Плюс те, что он срезал повторно. Но для начала хватит и одного выстрела. Она смотрела на него, не веря. Кровь заливала платье, капала на пол, собираясь в темную лужу. Она чувствовала, как внутри что-то умирает — та слабая, едва заметная пульсация, которая была ее связью с ребенком. Связь обрывалась, таяла, исчезала, как песок сквозь пальцы. — Нет… — прошептала она. — Нет, пожалуйста… Он… Он же ничего не сделал… Второй выстрел. Пуля вошла чуть выше первого ранения, разрывая внутренности, дробя кости. Лилит захлебнулась криком, выгнулась дугой в веревках, но печать держала крепко, не давая даже пошевелиться. — Это за ее глаза. За то, что он лишал ей зрение иглами. За каждый миг, за каждую секунду тьмы, в которой она провела, не зная, увидят ли ее глаза снова. Третий выстрел. Кровь брызнула фонтаном, заливая лицо Лилит, размазывая макияж, обнажая под ним что-то другое — бледное, чешуйчатое, нечеловеческое. Тональный крем потек, открывая участки кожи, которая вовсе не была кожей. Под левым глазом проступила демоническая чешуя. — Это за каждый час, который она провела в той комнате. Ты даже представить не можешь, что такое пару сотен часов почти непрерывной боли. Четвертый выстрел. Лилит уже не кричала — только хрипела, открывая рот в беззвучном крике. Ее тело билось в конвульсиях, веревки впивались в запястья, оставляя кровавые следы. Платье превратилось в лохмотья, открывая тело, которое под тканью было другим. Нечеловеческим. Гротексным. — Это за ее силу и кровь. За то, как они пытались защитить ее и не могли. За каждую секунду, когда ее кровь рвалась наружу, а твой ублюдок давил ее. Пятый выстрел. Парик слетел окончательно, открывая лысую, бледную голову, покрытую какими-то наростами, шрамами, следами бесчисленных подтяжек и корректировок. Без парика, без макияжа, без этого лилового платья Лилит была уродлива. Жалкой. Сшита из лоскутов, как дешевая кукла, которую чинили сотни раз. — Это за то, что ты носила дитя чудовища, которое смеет называть себя правителем. Шестой выстрел. В голову. Лилит обмякла в веревках. Кровь заливала все — пол, стены, платье, перчатки. Кровь обнажала все то, что было скрыто под маской всегда — пустоту, уродство, искусственность. Чешуйчатая кожа, грубые швы на висках, на затылке, на шее — там, где лоскуты были сшиты друг с другом. — Пожалуйста… — прошептала она одними губами в последний раз, но это был просто выдох, просто воздух, покидающий тело. Она не договорила. Данте посмотрел на Вергилия. Тот чуть заметно кивнул, разглядывая уже мертвое тело с холодным, профессиональным интересом. На его лице не дрогнул ни один мускул. — Лоскуты, — заметил он. — Интересно. Ее человеческая внешность была сшита из кусков. Как Франкенштейн, только с претензией на роскошь. — Мне похуй, из чего она была сшита, — ответил Данте, опуская пистолет. — Главное, что Мундус это почувствует. Он смотрел на тело долгую минуту. На лысую голову, на чешуйчатую кожу, на грубые швы, которые теперь было невозможно не заметить. Потом перевел взгляд на Вергилия. — Этого достаточно? — Достаточно, — ответил Вергилий. — Мундус наверняка уже чувствует. — Хорошо. Данте развернулся и пошел к двери. На пороге остановился, обернулся на тело — на то, что осталось от Лилит, на эту груду лоскутов, которая пыталась притворяться красивой. Кровь все еще капала на пол — мерно, ритмично, как метроном. — Передай своему мужу, — сказал он пустоте, — что это только начало. Скажи ему, когда встретишься в аду. Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал финальным аккордом. Башня Мундуса. Тронный зал. Мундус стоял у огромного окна, глядя на багровый город. В руке он держал бокал с чем-то темно-красным — то ли вино, то ли что-то другое. Жидкость мерцала в свете неоновых огней, отражала багровые сполохи Лимбо. Настроение было прекрасным. Вчерашняя «трансляция» удалась на славу — он чувствовал ярость зрителей, их бессилие, их ненависть. Это питало его, наполняло силой, как наркотик. Девочка лежала в камере, восстанавливаясь после очередного сеанса. К утру она снова будет готова к продолжению. Он уже придумал новые методы — более изощренные, более болезненные. Ее демоническая природа пыталась защищаться, но печать держала крепко. Рога появлялись и исчезали, не в силах прорваться. Глаза вспыхивали багровым и гасли. Это было прекрасно. Это было завораживающе. Он сделал глоток. Темно-красная жидкость обожгла горло, разлилась теплом по пищеводу. Завтра будет новый день. Новая боль. Новые крики. И вдруг — удар. Мундус пошатнулся, выронив бокал. Хрусталь разбился о мраморный пол с звоном, похожим на похоронный колокол. Жидкость разлилась по полу, впиталась в ковер, оставляя безобразное пятно, похожее на кровь. Но он не обратил внимания. Он чувствовал это — разрыв. Обрыв связи. Той самой, тонкой, едва заметной нити, которая соединяла его с Лилит. С его супругой. С его дитя. — Нет… — прошептал он. Связь оборвалась полностью. Мертвая тишина там, где всегда было тепло. Там, где он чувствовал ее присутствие, ее дыхание, ее жизнь — теперь была только пустота. Холодная, звенящая, абсолютная пустота. Лилит больше не было. Ребенка больше не было. Мундус замер. Его лицо, всегда такое спокойное, такое идеальное, такое человеческое, начало меняться. Глаза, с теплыми искорками, которые он так долго отрабатывал перед зеркалом — вспыхнули багровым. Настоящим, древним, голодным багровым светом. Тот самый свет, который видели демоны, когда Мундус приходил за их душами. Тот самый свет, перед которым трепетали целые легионы. — Они убили ее, — прошептал он. — И убили мое дитя. Тишина. Только гул генераторов в глубине башни и его собственное дыхание, становящееся все тяжелее, все яростнее. Вены на лбу вздулись, пульсируя в такт сердцебиению. Руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. А потом он закричал. Это был не человеческий крик. Нечеловеческий, древний, полный такой ярости, что стены башни задрожали, а стекла в окнах пошли трещинами — сначала мелкими, похожими на паутину, потом все глубже, все страшнее. Демоны в коридорах попадали на колени, закрывая головы руками, корчась от боли, которую причинял им этот звук. Само Лимбо содрогнулось от этого крика, от этой боли, от этой ненависти. Багровое небо за окном вспыхнуло ярче, будто отвечая на его ярость. Мундус рванул к двери. Стражи шарахнулись в стороны, не смея преградить путь — они вжимались в стены, закрывая лица, лишь бы стать невидимыми и не встретиться с ним взглядом. Коридоры башни проносились мимо размытыми пятнами — он не видел их, не замечал. Только одна цель. Только один объект для его ярости. И этот объект находился в камере. Дверь в камеру Беатрис слетела с петель с первого удара. Удар был такой силы, что массивная металлическая дверь вылетела в коридор, пролетела несколько метров и врезалась в противоположную стену, оставив в ней глубокую вмятину. Петли жалобно скрипнули и оборвались. Бетонная крошка посыпалась с потолка. Она лежала и все еще была без сознания, восстанавливаясь после вчерашнего. Руки — с отрастающими пальцами, розовыми и болезненно-чувствительными — были прижаты к груди. Лицо — бледное, в синяках и ссадинах, с запекшейся кровью на разбитых губах — было повернуто к стене. Тонкая майка и штаны, единственная одежда, которая на ней осталась, были порваны и пропитаны засохшей, бурой, въевшейся в ткань кровью. На боку темнел огромный синяк — след вчерашнего избиения. Ребра, только начавшие срастаться, вздымались неровно, с хрипом. Воздух вокруг Мундуса замерцал от его ярости. Багровый свет заливал стены, потолок, пол. Его идеальный костюм — безупречный, всегда безупречный, сшитый лучшими портными — был помят. Галстук сбился набок. Но он не замечал. Только цель. Только объект для ненависти. — ТЫ! — заорал он, хватая Беатрис за горло и рывком поднимая с кровати. Пальцы сомкнулись на ее шее с такой силой, что сразу же оставили багровые следы. Ногти впились в кожу, царапая, раздирая. Она резко открыла глаза. Багровый свет в ее зрачках вспыхнул на долю секунды — инстинкт, попытка защититься, древняя кровь, рвущаяся наружу — и погас, задавленный его яростью, его печатью, его абсолютной властью. — Ты! — повторил Мундус, сжимая горло. Она захрипела, пытаясь вдохнуть, но воздух не проходил — только сиплый, жалкий звук вырвался из сдавленного горла. — Из-за тебя! Из-за тебя они убили ее! Мою Лилит! Мое дитя! Он швырнул ее в стену. Удар был чудовищным. Беатрис врезалась в бетон с такой силой, что стена треснула — глубокие извилистые линии побежали от места удара во все стороны. Из легких выбило весь воздух — она открыла рот, пытаясь вдохнуть, но не могла, только беззвучно хватала воздух, как рыба, выброшенная на берег. Она рухнула на пол, сворачиваясь в клубок, чувствуя, как ребра — только что зажившие — снова ломаются с влажным, тошнотворным хрустом. Острая боль пронзила грудь, разрывая легкие изнутри. Мундус подлетел к ней, схватил за волосы — длинные белые пряди, спутанные, грязные от ее собственной крови — и рывком поднял на колени. Волосы натянулись до боли, кожа на голове защипала, несколько прядей вырвались с корнем, оставаясь у него в кулаке. — Слышишь?! — заорал он, замахиваясь. — Они убили моего ребенка! Они пришли и убили их! Кулак врезался в лицо. Удар пришелся в скулу — кость хрустнула, голова Беатрис мотнулась в сторону, брызнула кровь из лопнувшей от такого удара губы. Она даже не успела закричать, не успела пискнуть — следующий удар пришелся в нос, отправляя ее на пол. Пальцы разжались, и она рухнула лицом вниз, в лужу собственной крови, которая уже натекла на пол. — Это ты виновата! — Мундус пинал ее ногами. Тяжелые ботинки врезались в живот — раз, два, три, без счета. Каждый удар сопровождался хрустом костей, влажным звуком рвущейся плоти. Она пыталась свернуться в клубок, защититься, но удары сыпались со всех сторон — в грудь, в спину, в поясницу, в ребра, которые ломались один за другим. — Если бы не ты, они бы не пришли! Если бы ты сдалась сразу, если бы не упрямилась, если бы не смотрела на меня с этой своей глупой бравадой! Он схватил ее за горло — второй раз за минуту — и поднял в воздух, прижав к стене. Пальцы сжимались, душили, перекрывая доступ к кислороду и не давая вздохнуть. Ногти впивались в кожу, оставляя глубокие царапины, из которых уже сочилась кровь. Беатрис смотрела на него — в его глаза, горящие багровым, в его лицо, искаженное такой яростью, какой она никогда не видела. Из его рта летела слюна, попадая на нее и смешиваясь с ее кровью. Она пыталась сказать что-то, но не могла — только хрипела, задыхалась, чувствовала, как темнеет в глазах, как мир сужается до одной точки — его лица, его глаз, его ненависти. — Нет, — прохрипела она одними губами. — Я… Не… — МОЛЧАТЬ! Он швырнул ее в противоположную стену. Беатрис вновь врезалась спиной в стену, и позвонки хрустнули — один, два, три — издавая звук, похожий на переламываемые ветки. Изо рта брызнуло немалое количество крови — алая, горячая, залившая пол. Она сползла на пол, бесформенной куклой, не в силах пошевелиться. Каждый вдох давался с трудом — сломанные ребра пронзали легкие, не давали дышать в полную меру, заставляя захлебываться собственной кровью. Она кашлянула — и кровь брызнула снова, затекая в сломанный нос. Мундус подошел, навис над ней. Его тень закрывала весь свет, весь мир, оставляя только тьму и боль. Ботинок опустился ей на руку — на левую, ту, где пальцы почти отрасли — и надавил. Хруст костей был почти неслышен, но Беатрис почувствовала его всем телом. Она закричала — коротко, отрывисто, больше от неожиданности, чем от боли, хотя и боль была чудовищной. — Они убили моего ребенка, — сказал он вновь, и голос его звучал тихо, но от этого еще страшнее. Хрипло, сдавленно, с нотками безумия. — Того, кто должен был стать моим наследником. Того, кто должен был править этим миром после меня. Того, кто носил мою кровь. И все из-за тебя. Он снова пнул ее в бок — в то же самое место, где ребра уже были сломаны. Боль пронзила все тело, заставив выгнуться дугой. Беатрис закричала снова — громче, отчаяннее, но крик тут же захлебнулся кровью, и она закашлялась. — Знаешь, что я сделаю с тобой теперь? — Мундус присел на корточки, схватил ее за подбородок, заставил смотреть в глаза. Его пальцы были в ее крови — липкой, горячей, — и он сжимал ее лицо так, что кости, казалось, вот-вот треснут. — Я буду пытать тебя каждый день. Каждый час. Я буду делать это медленно, смакуя каждую секунду. Ты будешь регенерировать, и я буду снова и снова ломать тебя, жечь, резать. Пока ты не взмолишься о смерти. Пока ты сама не попросишь меня убить тебя. — Нет… — прошептала Беатрис, но это было даже не слово — просто выдох, просто хрип, просто воздух, покидающий разорванные легкие. — ДА! — заорал Мундус, вставая. — И когда я закончу с тобой, я отправлю тебя к твоим друзьям. По частям. По кусочкам. Сначала палец. Потом руку. Потом глаз. Чтобы они знали, что бывает с теми, кто переходит мне дорогу. Чтобы они смотрели на это и плакали. Чтобы они проклинали тот день, когда появились на свет. Он схватил ее за ногу — за лодыжку, тонкую, хрупкую — и поволок по полу к центру комнаты. Беатрис попыталась сопротивляться, вцепиться в пол, но пальцы только скользили по полу, оставляя кровавые следы, сдирая кожу до мяса. Она чувствовала, как камешки и пыль впиваются в спину, в раны, в ссадины, добавляя новую боль к уже невыносимой. — Ты будешь молить меня о смерти, — повторял Мундус, волоча ее за собой. — Ты будешь… Она ударилась головой о край кровати — металлическая ножка врезалась в висок с глухим стуком. Мир взорвался багровым, потом почернел. Сознание уплывало, растворялось в темноте, унося с собой боль, страх, все. Мундус остановился, глядя на бесчувственное тело. Багровый свет в его глазах все еще горел, но ярость понемногу утихала, сменяясь холодной, расчетливой ненавистью. Дыхание выравнивалось, пульс замедлялся. Он смотрел на нее — на эту сломанную, истекающую кровью девчонку, которая лежала у его ног, как тряпичная кукла, — и чувствовал… Что-то чувствовал. Не удовлетворение. Не облегчение. Только пустоту. — Нет, — сказал он тихо, словно передумал. — Ты не умрешь так легко. Ты будешь жить. Ты будешь страдать. Каждый день. Каждый час. Каждую секунду. Я сделаю из тебя послушную марионетку. Он развернулся и вышел, перешагнув через сорванную дверь. Ботинки хрустели по бетонной крошке, оставляя кровавые следы. Стражи в коридоре шарахнулись в стороны, вжимаясь в стены, боясь даже дышать. Дверь, сорванная с петель, так и осталась валяться в коридоре — символ его ярости, символ того, что грядет. Беатрис пришла в себя через несколько часов. Она лежала на холодном полу, в луже засохшей крови. Тело было одной сплошной раной — сломанные ребра, разбитое лицо, вывихнутые суставы, внутреннее кровотечение, которое демоническая кровь пыталась остановить. Каждое движение отдавалось болью — тупой, ноющей, всепроникающей. Она даже не пыталась шевелиться — просто лежала, глядя в потолок невидящими глазами, и позволяла телу делать свою работу. Пальцы на левой руке уже не так сильно болели. Она смотрела на них краем глаза и думала о том, сколько еще раз Мундус будет их срезать, ломать. Сколько еще раз она будет проходить через это. В комнате было тихо. Только гул демонов где-то в глубине башни и ее собственное прерывистое дыхание, каждый вдох которого отдавался болью в сломанных ребрах. Кровь все еще сочилась из ран, но медленнее — истощенный организм пытался остановить потерю, запечатать повреждения. Она с трудом приподнялась на локтях, оглядываясь. Комната была разгромлена — кровать перевернута, стены в трещинах, дверь сорвана. В коридоре было тихо — стражи, напуганные яростью Мундуса, разбежались или попрятались по углам, боясь показаться на глаза. — Август… — прошептала она. Голос сорвался, превратился в хрип. — Данте… Вергилий… Кэт… Она не знала, что случилось. Не знала, кого убили. Не знала, что Мундус имел в виду, когда кричал о ребенке. Знала только одно — они там. Все вместе. Она попыталась встать — и рухнула обратно, не в силах даже подняться на колени. Ноги не слушались, руки дрожали, перед глазами все плыло. Слишком много ран. Слишком много боли. Слишком много. — Я не сдамся, — прошептала она в пустоту. — Я не сдамся. В темноте, на пределе слышимости, она услышала шаги. Множество шагов. Приближающихся. Тяжелые ботинки стучали по бетону, эхо металось по коридорам, множилось, приближалось. И голос Мундуса, отдающий приказы — спокойный, деловой, будто ничего не случилось: — Усилить охрану на всех уровнях. Запечатать все выходы. Активировать ловушки в восточном крыле. Девчонку запереть. Они идут. Я чувствую их. Пусть приходят. Я встречу их как полагается. Беатрис закрыла глаза. Слеза скатилась по щеке, смешиваясь с кровью, оставляя светлую дорожку на грязном лице. — Идут, — прошептала она. — Я знала. Где-то в глубине груди, там, где Серена все еще молчала, что-то снова дрогнуло. Слабая, едва заметная вибрация — признак жизни за многие дни. Меч пытался пробиться сквозь печать, сквозь боль, сквозь отчаяние. — Скоро, — прошептала она, обращаясь к нему. — Скоро. И провалилась в спасительное забытье, унося с собой образ рыжих волос и обещание, данное в тишине.