Mission 30: Цена свободы

Беатрис и Август вбегают в тронный зал, и первое, что они видят — это багровая вспышка, разрезающая пространство надвое. Данте только что обрушил Мятежник на Мундуса, и тот разлетается тысячами осколков, которые еще мгновение назад были его телом. Крик демона, длившийся тысячелетия, обрывается на последней, самой высокой ноте, и башня вокруг них начинает содрогаться. Беатрис застывает в дверях. Август рядом с ней переводит дыхание, его рука по-прежнему сжимает ее ладонь, но она почти не чувствует этого прикосновения. Ее пальцы бессильно лежат в его ладони — не отвечают, не сжимаются в ответ, просто существуют. Ее взгляд прикован к фигуре в черно-красном. Данте стоит над останками поверженного врага, тяжело дыша, его плечи вздымаются и опускаются. Пот заливает лицо, смешиваясь с демонической кровью, на скуле — свежая царапина, плащ разорван в нескольких местах. Он выглядит… Удовлетворенным. Усталым, измотанным, но удовлетворенным. Рядом с ним, чуть поодаль, опускает Ямато Вергилий. Его темно-синее пальто, вопреки всему, почти не пострадало — только пара разрывов на поле и тонкий слой пыли. Их взгляды встречаются — короткий миг молчаливого триумфа двоих, которые только что сделали невозможное. А она просто стоит и смотрит. Она опоздала. Ей не нашлось места в этой битве. Ее роль здесь — быть зрителем. Беатрис чувствует, как подкашиваются ноги — не от слабости, от какого-то внутреннего опустошения. Она прислоняется плечом к косяку. Август, почувствовав, как она обмякла, подхватывает ее под локоть, но она даже не смотрит в его сторону. — Ну что, ублюдок, — голос Данте звучит хрипло, но в нем проскальзывают знакомые насмешливые нотки, — допрыгался? Я твой «Virility» теперь вместо приправы к пицце буду добавлять, а твоя подстилка с зародышем землю «покормят». Посмотрим, как тебе тоже понравится в земле гнить. Он сплевывает на пол сгусток крови и ухмыляется. Но сейчас эта ухмылка кажется ей чужой, далекой, словно из другой жизни, что так и было. Вергилий не отвечает, только окидывает зал быстрым взглядом, оценивая масштаб разрушений. Тронный зал разваливается на глазах — огромные плиты падают с потолка, стены покрываются трещинами, пол уходит из-под ног. Его взгляд на мгновение задерживается на Беатрис и Августе в дверях, но лицо остается непроницаемым. Только бровь чуть заметно приподнимается — он замечает что-то, чего другие не видят. Может быть, пустоту в ее глазах. Может быть, то, как безжизненно висит ее рука. — Башня рушится, — говорит он ровно. — Нужно уходить. Кэт уже из последних сил держит глиф. Голос ее проекции срывается на крик, перекрывая грохот падающих обломков: — Живо! Я не знаю, сколько еще продержусь! Данте оборачивается, видит их и на секунду замирает. Его лицо меняется — триумф сменяется чем-то другим, чему нельзя даже подобрать названия. Он делает шаг к ней, но Вергилий перехватывает его за локоть. — Потом, — говорит ледяной голос. — Сначала выбраться. Данте колеблется долю секунды, потом кивает и срывается с места. Все бегут, перепрыгивая через трещины в полу, уворачиваясь от падающих кусков потолка. Август тянет Беатрис за собой, и она позволяет вести себя, позволяет тащить сквозь этот хаос, но внутри у нее — вакуум. Пустота, в которой не осталось даже боли. Она спотыкается о какой-то обломок, падает на колено, боль простреливает ногу, но она даже не морщится. Август рывком поднимает ее, что-то кричит — она не слышит что, только видит, как двигаются его губы. Его единственный глаз расширен от ужаса и беспокойства, рыжие волосы прилипли ко лбу. Она смотрит на него и не может понять, почему он так боится. Ведь все уже кончено. Мундус мертв. Чего еще бояться? Они вываливаются в реальный мир, на ту же площадку у руин, откуда все начиналось. Глиф за их спинами гаснет, оставляя после себя только слабый запах озона и потревоженной магии. Багровое небо Лимбо исчезает, сменяясь серым, предрассветным небом этого настоящего мира. Где-то вдалеке, за гранью реальности, башня Мундуса оседает, поднимая тучи пыли, которые никто из них уже не увидит. Победа. Кэт падает на колени, упираясь руками в землю и тяжело дыша. Ее руки дрожат. Она смотрит на тлеющий глиф и бормочет что-то благодарственное — то ли богам, то ли просто в пустоту. Данте и Вергилий обмениваются парой фраз — Беатрис не слышит, звуки доходят до нее словно сквозь толщу воды. Она видит, как Данте хлопает брата по плечу, как Вергилий чуть заметно кивает, как их тени сливаются в одну на мокрой от росы траве. Август рядом с ней. Он что-то говорит, пытается заглянуть в глаза, но она смотрит сквозь него. Сквозь всех. Она видит, как шевелятся его губы, как дергается его кадык, когда он сглатывает, как его рука сжимает ее плечо — осторожно, боясь сделать больно. Но она не чувствует этого прикосновения. Она здесь. Она жива. Мундус мертв. Все должно быть хорошо. Но внутри — только внезапно нахлынувший холод. Следующая неделя в убежище тянется бесконечной чередой серых, ничем не отличающихся друг от друга часов. Подземный бункер, который Кэт оборудовала в самом начале их противостояния с Мундусом, теперь служило новым убежищем. Здесь бетонные стены, тусклые лампы дневного света. Пахнет сыростью, машинным маслом и остывшим кофе. В углах громоздятся ящики с припасами, на стенах висят карты Лимбо, испещренные пометками. Кэт спит здесь же, в маленькой каморке, заваленной баллончиками с краской и чертежами. Данте и Вергилий заняли соседние комнаты — Вергилий почти не спит, только медитирует, сидя в позе лотоса, Данте храпит так, что слышно через три стены. Беатрис физически восстанавливалась быстро — демоническая кровь делает свое дело. Розовые шрамы уже исчезли. Но организм был истощен полностью. Но на третий день она уже могла вставать и ходить, на пятый — двигаться почти свободно. Кэт еще в первый день принесла ей чистую одежду — простые черные штаны и футболку, на пару размеров больше, пахнущие той же сыростью. Беатрис тогда оделась механически, не глядя на себя в зеркало. Она вообще избегала сейчас зеркал. Она почти не разговаривает. Пыталась пару раз — на второй день Август спросил, не хочет ли она есть, и она открыла рот, чтобы ответить, но звук не вышел. Просто воздух, бесшумно покинувший легкие. С тех пор она перестала пытаться. Ела мало, только когда Август садился рядом и молча ставил перед ней тарелку. Обычно это что-то простое — тушенка с хлебом, консервы, которые Кэт разогревала в микроволновке. Беатрис на автомате отправляла еду в рот, жевала и глотала. Вкуса она не чувствовала. В один из дней Август принес ей горячий бульон в железной кружке — она обожгла губы, потому что пила, не проверяя температуру, и даже не поморщилась. Август тогда долго смотрел на нее, и в его единственном глазу было столько боли, что у нее на миг сжалось сердце. Но только на миг. Беатрис спала — вернее, проваливалась в тяжелое, без сновидений забытье, из которого выбираться с каждым разом было все труднее. Просыпалась разбитой, с ощущением, что не отдыхала вовсе. В эти минуты она лежала неподвижно, глядя в серый бетонный потолок, и пыталась вспомнить, зачем ей вообще вставать. А в остальное время просто сидела. В углу на раскладушке, поджав под себя ноги, укрытая старым армейским одеялом, которое пахло пылью и чужими жизнями. Смотрела в одну точку на стене. Там, на сером бетоне, есть маленькая трещина, похожая на ветку дерева. Она изучала ее часами — каждую линию, каждый изгиб, каждую микроскопическую ответвление. В голове — пустота. Ни мыслей, ни чувств, ни желаний. Только это бесконечное, выматывающее ничто. Словно… Словно ей снова было шесть лет, когда она жила первые дни в агенстве с Данте. Август не отходил от нее. Он рядом всегда. Иногда она чувствовала его взгляд — теплый, тревожный, полный такой боли, которую он даже не пытался скрыть. Он сидел на старом ящике в двух метрах от нее, чистил Люмен и Умбру — снова и снова, хотя пистолеты и так идеально чисты, — и смотрел. Просто смотрел, боясь моргнуть, боясь, что если отведет взгляд, она исчезнет. Когда он думал, что она не видит, его лицо искажается — гримаса такой муки, что любой демон позавидовал бы. Он сжимал кулаки так, что костяшки белели, и в его взгляде — все его невысказанные чувства. Но она не могла ответить. Не могла найти в себе силы даже улыбнуться. Его прикосновения — когда он осторожно поправлял сползшее одеяло, когда касался ее руки, проверяя, не холодна ли, — стали редкими и какими-то невесомыми. Будто он боился, что она исчезнет, если надавить чуть сильнее. Она позволяла этим прикосновениям быть, но сама не искала контакта. Словно между ними выросла стена из матового стекла — он видел ее, она видела его, но прикоснуться по-настоящему не могла. Однажды, на четвертый день, он не выдержал. Подошел, сел рядом на корточки, взял ее лицо в ладони. Его пальцы были теплыми, чуть шершавыми, пахли порохом и металлом. — Беа, — сказал он хрипло. — Пожалуйста. Скажи хоть что-нибудь. Ударь меня. Плюнь в лицо. Предложи сгоревшую яичницу. Только не молчи. Она смотрела на него. На его рыжие волосы, торчащие в разные стороны колючей шапкой. На длинную прядь, упрямо спадающую на левое плечо. На единственный глаз, темно-серый, полный такой отчаянной мольбы. Она открыла рот, чтобы ответить, и снова ничего не вышло. Только беззвучный выдох. Август смотрел на нее еще долгую секунду. Потом его руки упали, и он отошел обратно к своему ящику. И до самого вечера не подходил больше. Только сидел и смотрел, и его глаз блестел в тусклом свете ламп. Данте метался по убежищу, не находя себе места. Он был похож на большого хищного зверя, запертого в слишком маленькой клетке — ходил из угла в угол, пинаел ящики, бормотал что-то под нос. Чувство вины грызло его изнутри, лишая покоя, заставляя искать занятие, лишь бы не думать. Он подходил к Беатрис раз пять за день. Замирал в двух шагах, смотрел на нее, открывал рот — и закрывал. Слова застревали в горле, не в силах пробиться сквозь эту стену отчуждения. На второй день он принес ей ее же куртку, которую все же успел найти в башне (наткнуться на нее случайно) и худо-бедно пришить какие-то чужие пуговицы. Он осторожно накинул на плечи. Она даже не пошевелилась. Куртка сползла через минуту, упала на пол. Данте поднял ее, отряхнул, положил куртку рядом и ушел, так ничего и не сказав. На третий день он попытался заговорить: — Беа… Я… Ну, это… Если бы я знал… Если бы мог… Она смотрела сквозь него. Он замолчал на полуслове, сглотнул, развернулся и ушел. И больше не пытался. Вместо этого он переключился на активные действия. Вместе с Августом, используя информацию из архивов «Virility», они отправились на поиски Фулмена. Это стала их миссией, их способом хоть что-то сделать правильно и отвлечься. Они находят дробовик в одном из «карманов» Лимбо, куда тот провалился при их первом появлении здесь. Август принимает оружие из рук Данте молча, но его пальцы сжимают знакомый приклад с такой силой, что костяшки белеют. Для него это больше чем просто вещь. Это часть его самого, его истории, его силы, которую он уже считал потерянной навсегда. Он прижимает Фулмен к груди и закрывает глаз на секунду — просто стоит так, чувствуя родную тяжесть, и его плечи мелко дрожат. Когда они возвращаются, Август подходит к Беатрис и молча кладет Фулмен рядом с ней на раскладушку. Она смотрит на дробовик — на потертый приклад, на самодельные руны, — и впервые за три дня в ее глазах мелькает что-то живое. Совсем слабая искра, почти незаметная, но Август замечает. Он кивает сам себе и уходит, оставляя ее наедине с этим символом надежды. Вергилий наблюдал. Он всегда где-то рядом — в той же комнате, за тем же столом, с книгой в руках или проверяя Ямато. Он не пытался заговорить, не лез с советами, не выражал участия. Просто существовал в том же пространстве, молчаливый и непроницаемый, как скала. Иногда он садил неподалеку, раскладывая на столе какие-то бумаги, чертил схемы, делал пометки. Иногда просто стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел в одну точку. Его присутствие — холодное, не требующее ничего — действовал на Беатрис необычно. Можно сказать — успокаивающе. Рядом с ним не нужно было ничего изображать, не нужно было пытаться быть «нормальной». Можно просто сидеть и молчать, и это молчание не давит. Однажды, на пятый день, Вергилий подошел к ней. Не близко — остановился в метре, там, где стена матового стекла становилась особенно плотной. Посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом. — Ты знаешь, что сила, которая тебя спасла, в тебе, — сказал он ровно, без вопросительной интонации. — Мундус мертв. Его печать разрушена. Но ты не пользуешься ею, даже не пытаешься. Почему? Беатрис молчала долго. Потом, с усилием, которое стоило ей невероятных затрат, прошептала: — Она… Она чужая. Вергилий чуть заметно кивнул. В его ледяных глазах мелькнуло что-то — может быть, понимание. — Она такая же твоя, как твои руки или твое сердце. Ты просто забыла это. Но любая память возвращается. Дай ей время. И ушел, оставив ее наедине с этими словами. На седьмой день, вечером, Беатрис понимает, что больше не может молчать. Вергилий обещал помочь открыть портал. Завтра они с Августом уйдут в свой мир. И если она унесет это с собой, это сожрет ее изнутри окончательно. Она просит Августа позвать всех. Август смотрит на нее долгую секунду, потом кивает и уходит. Через десять минут все собираются в общей комнате — Данте, Вергилий, Кэт. Август садится рядом с Беатрис, но она даже не смотрит в его сторону. Ее взгляд устремлен куда-то в стену, в пустоту, в прошлое. Данте стоит, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Он выглядит усталым — под глазами залегли темные круги, на скуле щетина отросла за несколько дней. Он не сводит с Беатрис взгляда, и в этом взгляде — столько всего, что словами не передать. Вергилий, как всегда, непроницаем. Он стоит чуть поодаль, у входа, и его лицо не выражает ничего. Только легкое движение пальцев по рукояти Ямато выдает, что он внимательно слушает. Кэт сидела в углу, поджав под себя ноги, и смотрела на Беатрис с сочувствием и тревогой. Беатрис начинает говорить. Сначала тихо, почти шепотом. Слова приходят тяжело, будто приходится вытаскивать их из себя по одному, с кровью и болью. Ее голос хрипит, срывается, но она продолжает. — Я не помню мать, — говорит она. — Только тепло. И запах. Кажется, сирени. И руки, которые меня держали. А потом ничего. Только приют. Она рассказывает о серых стенах, о казенных кроватях, о баланде, которую они называли едой. О том, как пахло в столовой — кислой едой и хлоркой. О том, какими одеяла были колючими, и она простужалась, как ей тогда казалось, каждую зиму. О детях, которые швыряли в нее камнями и называли белой вороной, ведьмой. Как одна из нянечек сказала, что она так и останется никому не нужной дрянью. О том, как Грегори, самый рослый мальчик, толкнул ее в грязь, и как она впервые в жизни дала сдачи. — Я разбила ему нос, — говорит она без тени гордости. — Меня наказали. Посадили в комнату. А я вылезла в окно и пошла на качели. Под дождь. Сидела и думала, что когда-нибудь вырасту и уйду. Или найду Тони Редгрейва. Мне казалось, это мой отец. Я тогда не знала, что это Данте. Она замолкает на мгновение, собираясь с силами. В комнате тихо — только гул генераторов и ее прерывистое дыхание. — А потом был приют. Демоны. Я сидела на качелях и смотрела, как они врываются в окна. Слышала крики сестер, детей… А потом один нашел меня. Проткнул насквозь. Я лежала в грязи и думала, что умираю. И вдруг появилась Серена. Я не знаю, откуда. Просто оказалась в руке. Я встала и убила их всех. А потом пришел папа. Данте слушает с каменным лицом. Его кулаки сжаты так, что костяшки побелели, ногти впиваются в ладони. В уголках глаз — едва заметная влага, которую он яростно пытается скрыть. Он моргает чаще обычного, отворачивается на секунду, потом снова смотрит на нее. — И все эти годы я думала, что справилась. Что я сильная. Что прошлое больше не имеет надо мной власти. — Ее голос становится тише, почти неслышным. — Я научилась драться. Научилась стрелять. Научилась улыбаться и шутить, даже когда внутри все болит. Я думала, что приют остался там, в прошлом, и никогда не вернется. Она замолкает. Длинная пауза. Кэт всхлипывает, зажимая рот рукой. Август не шевелится, только его пальцы на ее руке сжимаются чуть сильнее. — А потом Мундус. Она не описывает пытки. Не вдается в детали. Но они все понимают. Понимают по тому, как она смотрит сквозь них, по тому, как ее пальцы сжимают край одежды, по тому, как в горле застревает комок, когда она пытается продолжить. По тому, как она вздрагивает, когда кто-то резко двигается. По тому, как ее глаза становятся пустыми, когда она смотрит на стены — слишком похожие на стены той камеры. — Он вернул меня туда, — ее голос срывается на шепот. — В то состояние. Когда ты одна. Совсем одна. Когда никто не придет. Когда надежда — это единственное, что у тебя есть, но ты уже не веришь в нее. Он заставил меня снова стать той маленькой девочкой в серых стенах. Только теперь было больнее. Гораздо больнее. Ее пальцы бессознательно касаются левой руки — там, где Мундус отрезал пальцы в первый раз. Шрамов уже нет, кожа гладкая, но она помнит. Все помнит. — Я слышала, как он ломает мои кости. Чувствовала, как иглы входят в глаза. Как огонь жжет кожу. И каждый раз, когда я думала, что больше не выдержу, что сейчас умру, он говорил: «Еще рано. Ты восстановишься, и мы повторим». Данте делает шаг вперед, потом останавливается. Его лицо искажено такой мукой, что Кэт отводит взгляд. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но Беатрис продолжает, не замечая. — А потом, когда я уже перестала чувствовать боль, когда осталась только пустота, я услышала тебя. За дверью. Она переводит взгляд на Августа. Впервые за долгое время — прямо, не сквозь. Смотрит в его единственный глаз, темно-серый, полный слез, которые он даже не пытается скрыть. — Ты кричал мое имя. Ты колотил в дверь. И я… Я вспомнила, что не одна. Что есть кто-то, кто ищет меня. Кто не бросит. Что там, в нашем мире, нас ждут. Нас ищут. Август сжимает ее руку — осторожно, боясь сделать больно, но в этом жесте столько всего, что Беатрис чувствует, как тает лед в груди. Когда она заканчивает рассказ, тишина стала висеть в воздухе тяжелым грузом. Кэт плакала, уткнувшись лицом в колени. Вергилий сидел неподвижно, но в его ледяных глазах — что-то новое. То, чего никто из них никогда не видел. Беатрис повернулась к Данте и Вергилию и смотрела на них — таких разных, но таких похожих. Два брата, которые только начали учиться быть рядом. Два брата, которые не пошли друг против друга. Пока… — В моем мире, — говорит она тихо, но твердо, — у меня есть папа. Он меня любит. Но у него никогда не было брата. Точнее, брата не было рядом. Только шрамы от этой потери на всю жизнь. Ее взгляд становится жестче. — Я видела, как он смотрит в пустоту по ночам. Как просыпается от кошмаров, в которых он теряет Вергилия. Он никогда не говорил об этом, но я знаю. Дети всегда знают, когда родителям больно, чем родитель знает, когда больно его ребенку. Она делает паузу, давая словам осесть. — Не будьте такими, как они. Не дайте гордости и обидам встать между вами. Вы друг у друга есть. Цените это. Всегда будьте рядом, что бы ни случилось. Ради себя. Ради памяти вашей матери. И… И ради меня. Данте отводит взгляд, сглатывая комок в горле. Вергилий молчит, но его рука на мгновение ложится на плечо брата — жест, который для него значит больше любых слов. Данте замирает, потом чуть заметно кивает. Этого достаточно. Рассвет застает их у руин особняка Спарды. Место было выбрано не случайно. Беатрис чувствовала, что границы миров здесь тоньше, чем где-либо еще. Словно само место пропитано переходами между реальностями. Воздух здесь другой — он вибрировал на едва уловимой частоте, которую может уловить только тот, в ком течет кровь Спарды, и кто мог это чувствовать. Беатрис стоит на краю бывшего сада, там, где когда-то цвели розы. Сейчас здесь только сорняки да обгоревшие остатки кустов. Утренний туман стелется по земле, цепляясь за ноги ледяными пальцами. Где-то вдалеке просыпаются птицы — поют, не зная, что только что закончилась война. Август рядом. Он держит Фулмен за спиной, и его рыжие волосы влажны от росы. Он не смотрит на Беатрис — смотрит на разрез в пространстве, который вот-вот появится. Но она знает: он чувствует ее каждым нервом. Вергилий обнажает Ямато. Клинок вспыхивает багровым, готовый разрезать саму ткань мироздания. Лезвие поет — тихо, но пронзительно, и этот звук отзывается где-то в самой глубине существа Беатрис. — Твоя кровь откликнется на зов клинка, — объясняет он Беатрис. — Встань рядом. Это поможет точно проложить путь в твой мир. Она подходит, чувствуя, как знакомая вибрация отзывается где-то в груди. Серена, молчавшая все эти дни, слабо пульсирует в ответ на зов Ямато. Беатрис прижимает ладонь к груди — там, под тканью футболки, тепло разливается по ребрам. Меч жив. Он ждал. Он все это время ждал. Данте подходит к ней первым. В его глазах — то, что он так старательно прятал все эти дни. Боль. Страх. Любовь. Бесконечная, невысказанная любовь, которую он не умеет выразить словами. — Ты… Это… — начинает он и замолкает, не в силах подобрать слова. Его руки бессильно висят вдоль тела, пальцы сжимаются и разжимаются. Беатрис останавливает его, прижимаясь к нему, словно обнимает своего отца. И обнимает так крепко, как тогда, в первую ночь, когда ее отец нашел ее у сгоревшего приюта. Только теперь она не маленькая испуганная девочка. Теперь она та, кто прошла через ад и вернулась. Его плащ пахнет порохом, пылью и им самим. Тем самым запахом, который она запомнила навсегда — запахом защиты, запахом дома. Она узнает его из тысячи, даже если где-то если реальность, в котором нет ни демонов, ни магии. Она вдыхает его глубоко, позволяя себе на секунду забыть обо всем. — Ты был бы лучшим отцом, которого я могла бы пожелать, Данте, — шепчет она ему в плечо. — Спасибо за пиццу, за спасение, за то, что научил меня некоторым приемам. И… Если найдешь ту, что тебе в сердце запала, не бросай ее. Она целует его в щеку — колючую, небритую. Он обнимает в ответ, прижимая к себе так крепко, будто хочет, чтобы этот миг длился вечность. Его руки дрожат. — Береги себя, мелкая, — хрипит он ей в макушку. — И хоть заглядывай как-нибудь. Хоть жопу рви. Блять, я же теперь, по сути… — он не закончил, но Беатрис поняла все без слов. Она чувствует, как его плечи вздрагивают, и понимает: он плачет. Будущий легендарный охотник на демонов, гроза всего нечистого, стоит и плачет, уткнувшись лицом в волосы дочери. Беатрис отстраняется, смахивая непрошенную слезу, и поворачивается к Вергилию. Она не пытается его обнять. Просто протягивает руку, и после короткой паузы он пожимает ее. Его ладонь холодна, но в этом рукопожатии чувствуется сила, связь, которую невозможно передать словами. Он смотрит на нее — в его ледяных глазах сейчас столько всего, что она не может прочитать и половины. Уважение. Гордость. И что-то еще, очень похожее на… Нежность? — Спасибо за урок, Вергилий, — говорит она с тенью своей прежней кривой улыбки. — Я постараюсь не подвести тебя. И спасибо, что дал увидеть вживую хоть тень того человека, которого я знаю только по рассказам. Вергилий чуть заметно кивает. Его пальцы на мгновение сжимаются сильнее. — В тебе есть сила, Беатрис. И мудрость. Ты справишься. Она знает: это самое длинное и эмоциональное, что он сказал кому-либо за последние годы. Вергилий взмахивает Ямато. Пространство раскалывается багровым разрезом, за которым угадываются очертания другого мира — серого, знакомого, родного. Оттуда тянет сыростью и запахом химикатов — то самое место, завод, откуда все началось. Ред-Грейв… Август идет первым. Он оборачивается только раз, чтобы кивнуть Данте и Вергилию — коротко, по-мужски, без лишних слов. В его руке — Фулмен, на поясе — пустые кобуры, которые он так и не снял. Он шагает в разрез и исчезает. Беатрис делает шаг к порталу. Останавливается. Оборачивается. Данте и Вергилий стоят рядом — два брата, которые наконец-то хоть где-то научились быть вместе. Красное и синее. Пламя и лед. Ее другая семья в другом мире. Она вбирает в себя этот образ, запечатлевает его в памяти, чтобы никогда не забыть. Темный плащ Данте, развевающийся на утреннем ветру. Идеальное пальто Вергилия, безупречное даже после всего. Две фигуры на фоне руин особняка, где когда-то началась их история. Потом шагает в портал. Разрез затягивается. Тишина. И Беатрис, и Август падают на мокрую траву у химического завода — того самого места, где два месяца назад все началось. Небо над ними серое, моросит привычный, въедливый дождь Ред-Грейва. Воздух пахнет гарью, сыростью и… Их домом. Беатрис лежит на спине, раскинув руки, и смотрит в небо. Капли дождя падают на лицо, смешиваясь со слезами, которые она даже не пытается сдерживать. Она дома. Она вернулась. Август рядом, целый, живой, с Фулменом за спиной. Он садится, оглядывается, потом смотрит на нее. Его лицо — сплошное облегчение. — Беа… — начинает он, но не успевает договорить. Из-за угла вылетает Неро. Его лицо — сплошное облегчение, смешанное с такой яростью, что на секунду становится страшно. Он подлетает к ним, хватает Беатрис за плечи, трясет, потом прижимает к себе так, что трещат ребра. — Вы где были, придурки?! — орет он, и в его голосе слышны слезы. — Два месяца! Два гребаных месяца! Мы обыскались! Думали, что вы уже… Он не договаривает. Просто стоит и держит их обоих, и плечи его трясутся от нескрываемых слез. Беатрис чувствует, как его пальцы впиваются в ее куртку. Потом появляются остальные. Кирие бежит, спотыкаясь, с мокрым от слез лицом, в длинном светлом платье, которое намокло от дождя и стало тяжелее, но она не замечает. Она бросается к ним, обнимает сразу всех троих, и плачет. Нико вылетает из-за угла на своем «Ангеле», едва не опрокинув фургон. Машина визжит тормозами, поднимая тучи брызг, и Нико выпрыгивает, даже не заглушив двигатель. Ее татуированные руки сжимают всех в медвежьих объятиях, от которых пахнет краской и машинным маслом. — Живая, черт возьми! — орет она. — Я знала! Я говорила! Мои приборы никогда не врут! Леди и Триш прибывают минут десять после того, как Неро сообщил о «потеряшках». Леди — с пистолетом наголо, готовая стрелять во все, что движется, мокрая от дождя и злая, как тысяча чертей. Она окидывает Беатрис быстрым профессиональным взглядом, проверяя, цела ли, и только потом убирает оружие. — Жива, — констатирует она сухо. — Хорошо. А то я уже прикидывала, сколько Данте должен будет выплатить мне моральной компенсации, если бы ты не вернулась. Триш — элегантная и невозмутимая, даже под дождем. Ее длинные светлые волосы намокли, но она, кажется, не замечает. Она подходит к Беатрис, берет ее лицо в ладони, смотрит в глаза долгим, изучающим взглядом. — Ты изменилась, — говорит она тихо, так, чтобы слышала только Беатрис. — Но это не страшно. Ты справишься. Моррисон появляется последним, с неизменной сигарой и низким, утробным смехом. Он вылезает из своего старого фургона, кряхтя, и останавливается в двух шагах. — А я говорил, что они вернутся, — гудит он, выпуская клуб дыма в серое небо. — Такие не пропадают. У них в крови упрямство и способность выживать даже в самых дурацких ситуациях. Он подмигивает Беатрис — по-отечески, тепло. Вечером все собираются в агентстве «Devil May Cry». Беатрис стоит на пороге и смотрит на это место — на старый диван, на котором она провела столько ночей, на кресло Данте, продавленное до дыр, на стены, увешанные оружием, на неоновую вывеску за окном, пульсирующую красным и синим. Пахнет пылью, порохом и остывшей пиццей. Тем самым запахом дома, который она помнила все эти два месяца. Кирие и Август уже вместе колдуют на кухне — странный тандем, но они сработались удивительно быстро. Кирие в фартуке, с мокрыми после готовки волосами, ловко управляется с кастрюлями. Август режет овощи с той же методичностью, с какой чистил Фулмен — каждое движение выверено, точно, экономно. Они переговариваются тихо, но Беатрис слышит обрывки фраз — про специи, про то, как долго тушить мясо, про то, что Данте опять сжег тосты. Нико шумит, размахивая руками и рассказывая о своих новых экспериментах. Она уже успела разложить на журнальном столике какие-то приборы, которые искрят и попискивают, и теперь пытается объяснить Неро принцип их работы. Неро слушает вполуха, то и дело поглядывая на Беатрис. Леди и Триш, как всегда, подкалывают Данте, вспоминая его старые долги и новые провалы. Леди сидит на подлокотнике кресла, закинув ногу на ногу, и методично перечисляет все, что он ей должен. Триш элегантно потягивает вино из единственного уцелевшего бокала и вставляет едкие комментарии. А она сидит на диване — на том самом диване, где прошло столько вечеров, — и смотрит на них. Данте сидит в своем кресле, с журналом в руках, лениво переругивается с Леди. Его лицо расслаблено, в глазах — привычная ленивая усмешка. Но Беатрис видит другое. Она заметила, как часто он на нее поглядывает. Как его взгляд задерживается на ней. Как он напрягается, когда кто-то подходит к ней слишком резко. Как его рука каждый раз тянется к пистолету, когда за окном раздается слишком громкий звук. Она видит того Данте — из другого мира, с красной подкладкой и дерзкой ухмылкой, который научил ее некоторым истинам. Она видит Вергилия — холодного, справедливого, одинокого, который подарил ей частицу своей силы. Она видит их лица, слышит их голоса, чувствует их присутствие где-то на грани восприятия. Она не расскажет им. Не сегодня. То, что было в Лимбо, останется с ней и с Августом, пока кто-то не заговорит об этом. Но оба молчат — это их негласный договор, их способ защитить этот мир от правды, которая может его разрушить эту воцарившуюся идиллию. Но за прошедшую нелелю перемену замечают все. Беатрис стала другой. Спокойнее. Отстраненнее. Иногда ее взгляд надолго уходит в себя, в какие-то далекие, недоступные другим глубины. Когда это случается, она перестает реагировать на внешние раздражители — можно позвать по имени, можно коснуться плеча, она не ответит, пока сама не вернется. Она меньше шутит и больше наблюдает. Раньше она могла рассмеяться над любой глупостью, могла подколоть Неро или съязвить в ответ на очередную шутку Данте. Теперь она просто смотрит. И улыбается — редко, но когда улыбается, в этой улыбке появляется что-то новое. Что-то, чего никто не мог понять. Ее движения обрели новую, пугающую плавность — текучую, хищную, нечеловеческую. Она двигается бесшумно, даже когда не пытается. Иногда, проходя мимо, она касается стены — и это прикосновение длится долю секунды дольше, чем нужно, словно она проверяет реальность на прочность. Люмен и Умбра больше не висят у нее на поясе — они покоятся на стене, среди другого оружия отца, словно она решила, что больше не нуждается в них. Но иногда, поздно ночью, когда все спят, она подходит к стене, снимает их и просто держит в руках. Смотрит на белые рукояти, на гравировку, и молчит. Август видел это однажды, но не спрашивал. Неро садится рядом, протягивая кружку с горячим чаем. Его движения осторожны, будто он боится спугнуть дикое животное. — Ты как? — тихо спрашивает он. Беатрис берет кружку, греет о нее руки. Чай обжигает пальцы, но она не чувствует боли. Только тепло, расползающееся по ладоням. Она смотрит на свое отражение в темном окне. Длинные белые волосы, серьги-крестики, кулон на шее с гравировкой. И в глубине глаз — та самая отстраненность, которую она теперь будет носить в себе постоянно. Память о пытках. О боли. О том, что человек может выдержать гораздо больше, чем ему кажется, и не сломаться. — Я в порядке, — отвечает она, и в ее голосе звучит та спокойная, взрослая уверенность, которой не было раньше. — Просто… Просто мне есть о чем подумать. Неро смотрит на нее долго, потом кивает и отводит взгляд. Он знает, что это неправда. Но он также знает, что давить нельзя. В один из дней, когда все собрались в агентстве, ночь опустилась тихо и незаметно. Гости разошлись — Неро увел Августа в гараж, обещая показать ему какие-то новые механизмы. Август упирался, бросал взгляды на Беатрис, но она лишь кивнула ему: «иди, я в порядке». Он ушел вместе с Неро и Кирие, но она знает: он вернется, как только сможет. Леди и Триш уехали. Нико тоже уехала. В агентстве остаются только двое. Беатрис и Данте. Он сидит в своем кресле, делает вид, что читает журнал, но она знает — он ждет. Все эти дни, всю эту неделю после возвращения он ждал, когда она сама заговорит. Не давил, не лез с вопросами, просто был рядом. Как тогда. Она наблюдает за ним краем глаза. Видит, как его взгляд скользит по странице, но не задерживается. Как пальцы теребят край обложки. Как он покусывает губу — привычка, которую она за ним раньше не замечала. Сейчас он ждет. Терпеливо, как умеет только он. Беатрис подходит к нему. Медленно, словно во сне. Садится на пол у его ног, как делала когда-то в детстве, когда ей снились кошмары. Только теперь она не маленькая девочка, и кошмары у нее теперь настоящие. Она чувствует тепло его тела даже сквозь одежду. Слышит, как бьется его сердце — ровно, спокойно, надежно. Как стучало все эти годы. Как будет стучать всегда. — Пап, — говорит она тихо, и голос ее срывается. И впервые за всю эту неделю, за все время после возвращения она дает волю эмоциям. Слезы текут по щекам, она не пытается их вытирать. Плечи трясутся, дыхание сбивается, и она говорит, говорит, говорит — о пытках, о боли, о Мундусе, о том, как он ломал ее каждый день, о том, как она хотела умереть, о том, как слышала голос Августа за дверью, и это было единственное, что удерживало ее на краю. Она рассказывает о молотке, дробивший пальцы — кость за костью, фаланга за фалангой. О щипцах, вырывавшие ногти, и о том, как она считала их про себя, чтобы не сойти с ума. О ноже, отрезавший пальцы на левой руке — медленно, смакуя каждый момент. Об иглах, входивших в глаза, и о тьме, которая наступила потом. Она рассказывает о том, как ее тело восстанавливалось, и Мундус повторял пытки снова и снова. Как она перестала чувствовать боль, но продолжала чувствовать страх. Как ее демоническая природа пыталась пробиться сквозь печать, но Мундус каждый раз подавлял его своей волей. — Я думала, что умру, — шепчет она, уткнувшись лицом в его колено. — И хотела этого. Правда хотела. Потому что это было единственным способом перестать чувствовать боль. Данте молчит. Он просто сидит, слушает и гладит ее по голове, как тогда, много лет назад, когда она впервые проснулась с криком от кошмара. Его ладонь большая, теплая, чуть шершавая. Она гладит ею по ее волосам медленно, ритмично — раз за разом. Только теперь его рука дрожит. — А потом, — продолжает она, захлебываясь слезами, — когда я уже перестала надеяться, когда осталась только пустота… Я услышала его. Августа. Он кричал мое имя за дверью. Он колотил в дверь. И я… Я вспомнила. Она замолкает на мгновение, пытаясь отдышаться. — Я вспомнила, что есть кто-то, кто ищет меня. Кто не бросит. Кто пройдет сквозь ад, чтобы найти. И эта мысль… Она была сильнее боли. Сильнее всего. Она чувствует, как рука Данте на ее голове на секунду замирает, потом продолжает движение. — Я не знаю, как я выжила, — шепчет она. — Но я знаю, почему. Ради него. Ради вас. Ради того, чтобы вернуться домой. Данте молчит долгую минуту. Потом его голос — хриплый, сдавленный — разрывает тишину: — Прости меня, Беа. Я не уберег тебя. Я должен был быть там. Должен был… Она поднимает голову, смотрит на него. Его лицо мокрое от слез, которых он даже не пытается скрыть. Легендарный охотник на демонов плачет, глядя на свою дочь. — Ты был там, — говорит она твердо. — Ты уничтожил Мундуса. Ты дал мне надежду. Ты всегда был там, пусть ты и был другой версией себя. Он поднимает ее, притягивает к себе и обнимает. Так крепко, что, кажется, хочет защитить от всего мира сразу. — Ты справилась, Беа, — хрипит он ей в макушку. — Ты выжила. Ты вернулась. И больше никогда, слышишь, никогда никто не посмеет тебя тронуть. Потому что теперь у тебя есть я. Есть Неро. Есть все мы. Она молчит, только прижимается к нему сильнее, чувствуя, как тепло его тела постепенно вытесняет тот ледяной холод, что поселился в ней в камере Мундуса. Как лед тает, превращаясь в слезы, в слова, в это объятие. За окном моросит дождь, где-то далеко воет сирена, а в агентстве «Devil May Cry» тихо и тепло. Отец и дочь сидят в обнимку в старом кресле, и ночь постепенно отпускает свои права, уступая место рассвету. Беатрис знает: дорога к исцелению будет долгой. Отстраненность, холод в глазах, ночные кошмары — все это останется с ней надолго, может быть, навсегда. Она знает, что будут дни, когда она не сможет встать с постели, и дни, когда будет смеяться, забывая о боли. Она знает, что ее руки будут помнить вес молотка, даже когда она будет держать кружку с чаем. Что глаза будут видеть тьму, даже когда вокруг светло. Но она знает и другое. Она не одна. У нее есть семья. У нее есть Август, который прошел сквозь ад, чтобы найти ее. У нее есть отец, который всегда будет рядом. У нее есть брат, друзья, дом. И этого достаточно. Она закрывает глаза и позволяет сну забрать себя, унося в темноту, где больше нет боли, только покой и тишина. Рассвет окрашивает небо в розовые тона. Новый день начинается.