Mission 31: «Эхо чужой крови»

Возвращение оказалось тяжелее самой войны. И тяжелее всего было для Данте. Он заметил, что в первые дни Беатрис почти не разговаривала. Она сидела в углу дивана — того самого, где провела столько ночей, — поджав под себя ноги, укрытая старым клетчатым пледом, и смотрела в одну точку на стене. Взгляд ее был направлен куда-то сквозь реальность, сквозь время, сквозь ту самую дверь, за которой осталось десять часов пыток и голос Августа, зовущий ее по имени. Агентство жило своей жизнью. Данте, как обычно, валялся в кресле с журналом, но страницы не переворачивались уже час. Неро заезжал каждый вечер, привозил еду от Кирие, садился рядом с Беатрис, пытался шутить — и замолкал, натыкаясь на этот отстраненный и местами пустой взгляд. Нико иногда приезжала и гремела инструментами в углу, делая вид, что очень занята новым проектом, но то и дело поглядывала на диван с тревогой. Но так же Данте видел одно — Август был рядом с его дочерью всегда. Он не пытался с ней говорить, не лез с объятиями, не спрашивал «как ты». Он просто существовал в том же пространстве — сидел на полу у дивана, чистил Фулмен, пил остывший кофе и покуривал сигареты. Иногда, когда Беатрис вздрагивала от резкого звука или слишком громкого голоса Данте, рука снайпера ложилась на ее ногу — просто чтобы она знала: они здесь. Живые. Они вернулись и кошмар уже остался позади. И Данте сходил от этого с ума. Молча. Он видел это каждую минуту. То, как она стояла у окна — прямая спина, руки сложены на груди, взгляд в никуда. Вергилий, на его памяти, делал так же. До той злополучной ночи. Точная копия той стойки, которую он помнил с детства, которую видел в каждой битве, которую носил в себе как незаживающую рану. Только теперь эту стойку приняла его дочь. Она медитировала по ночам. Данте просыпался от тишины и находил ее сидящей на полу в позе лотоса, с закрытыми глазами, и от ее неподвижности веяло таким холодом, что хотелось закутаться в пальто. Он не мог на это смотреть. — Беа, — позвал он однажды, когда рассвет только начинал сереть за окном. — Сядь со мной. Как раньше. Ну, знаешь… Поешь пиццу, поругайся на мою стряпню. Она открыла глаза. Долго смотрела на него, и в этом взгляде не было ни тепла, ни холода — только пустота человека, который слишком долго смотрел в бездну. — Я не знаю как, пап, — ответила она. Голос звучал ровно, без интонаций. — Я, кажется, забыла. У него внутри что-то оборвалось. Он сел на пол напротив нее. Просто сел, не в кресло, не на диван — на холодный пол, как делал когда-то, когда она была маленькой и боялась кошмаров. — Я боюсь не за тебя, Беа, — сказал он, глядя в стену. — Я боюсь, что ты станешь как он. Сильной. И совсем одна. Уйдешь искать то, что его сгубило. Тишина. Долгая, тягучая, как патока. — Я не он, пап, — ответила она наконец. — Просто когда страшно и больно, я прячусь в его доспехах, наверное. Они удобные, знаешь ли. В них не так уж и больно. — А вылезать оттуда когда-нибудь планируешь? Хотя бы здесь, дома. Я уже соскучился по твоему ворчанию по поводу соженной яичницы. Она посмотрела на него — и впервые за много дней уголки ее губ дрогнули. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. — А ты меня научишь вылезать? Как тогда, с рукой? Данте выдохнул. Весь воздух, который, кажется, задерживал все это время, вышел из него одним долгим, хриплым вздохом. — Научу, мелкая. Обязательно. Это же моя обязанность, как родителя. Август появился в дверях с двумя кружками кофе. Молча поставил одну рядом с Беатрис, вторую протянул Данте и ушел обратно на кухню, не сказав ни слова. Его тень на мгновение заслонила свет, и Беатрис проводила ее взглядом. — Он хороший и заботливый, — заметил Данте. — Знаю. — Ты поэтому с ним? — Я поэтому жива. Данте промолчал. Но впервые за долгое время в его глазах мелькнуло что-то, похожее на покой. Он понял, что Беатрис не поглотит та темнота, что поглотила Вергилия. У нее есть те, за кого она будет цепляться. В один из вечеров, когда напряжение немного спало, Август на что-то решился. Данте сидел в кресле, Неро возился с каким-то механизмом на столе, Кирие что-то помешивала на плите, а Беатрис рисовала в блокноте, впервые за долгое время выводя линии на бумаге, которые постепенно складывались в единое изображение. Август подошел к креслу Данте, остановился, засунул руки в карманы. Рыжие волосы торчали в разные стороны, длинная прядь, как всегда, упрямо спадала на левое плечо. — Данте, — начал он. — Помнишь, в первый день, когда я сюда приперся, ты спросил, не женюсь ли я на ней? В комнате повисла тишина. Неро замер с отверткой в руке. Кирие перестала помешивать что-то вкусное в кастрюле. Даже Беатрис подняла голову от блокнота, и в ее глазах мелькнуло что-то живое. Что-то, что вернуло из мира пустоты и тишины. Данте медленно отложил журнал. Очень медленно. — Допустим. К чему ты это, рыжий? — Ну, — Август пожал плечами, пряча смущение за напускной небрежностью, — кажется, я к этому иду. Точнее, мы идем. Неро поперхнулся воздухом, закашлялся. Кирие прижала ладонь ко рту, пытаясь скрыть улыбку. Беатрис фыркнула — негромко, но вполне отчетливо. Данте замер. Его лицо вытянулось, потом налилось краской, потом пошло пятнами. До него медленно доходил смысл сказанного. — ЧТО?! — взревел он, вскакивая с кресла. — Руки прочь от моей дочери, снайпер! Я тебя сейчас из Фулмена твоего же и подстрелю! Я тебя… Я тебя… Он не договорил, потому что Беатрис рассмеялась. Сначала тихо, потом громче, потом — заливисто, от души, как не смеялась уже много времени. Смех разнесся по агентству, отражаясь от стен, от развешанного оружия, от всего этого родного, живого хаоса. — Пап, — выдавила она сквозь смех, — сядь уже. Он пошутил. — Пошутил? — Данте перевел взгляд на Августа. Тот стоял с совершенно невозмутимым лицом, но кончики его ушей горели алым. — Это была шутка? — Конечно, — ответил Август, старательно глядя в потолок. — Что я, псих? Жениться на дочери человека, который ест пиццу на завтрак, обед и ужин и при этом еще умудряется не слечь с отправлением или гастритом? Я жить хочу, знаешь. Мало ли, в одну ночь я усну, а вы оголодаете так сильно, что меня съедите. Неро не выдержал и заржал в голос. Кирие уткнулась лицом в плечо, пытаясь спрятать смех. Даже Беатрис, отсмеявшись, вытирала слезы уголком пледа. Данте смотрел на них долгую секунду. Потом плюхнулся обратно в кресло и проворчал: — Я за тобой слежу, снайпер. У меня глаз — алмаз. — У тебя два глаза, — заметил Август. — Тем более. Это еще лучше. Но в его голосе уже не было злости. Только привычная, ворчливая забота. А Беатрис смотрела на Августа и чувствовала, как лед в груди растаял еще немного. Он сделал это специально. Ради нее. Чтобы она вспомнила, как это — смеяться. И у него это получилось. Август нашел Данте на крыше через два дня. Легендарный охотник сидел на краю, свесив ноги, и смотрел на ночной город. Рядом стояла початая бутылка виски. Август молча присел рядом, достал сигарету, прикурил, выпустил струйку дыма в багровое небо. — Ты видел, — сказал Данте. Не спросил — утвердил. — Видел. — Рассказывай. И Август рассказал все то, что рассказывала Беатрис, но уже от лица того, кто был рядом. Все, что видел в Лимбо, все, о чем молчал все эти дни. О том, как Беатрис разрезала реальность, чтобы спасти их. О том, как сражалась с Вергилием в тренировочном зале, используя его же стойки, его же приемы. О том, как ее тело пыталось защититься от пыток Мундуса, как рога прорезались и исчезали, как глаза вспыхивали багровым. — Она не становится им, — закончил Август, глядя на огни города. — Она использует его. Как доспехи. Как способ не сломаться, когда внутри все кричит. Но внутри нее — ты. Твои шутки, твоя кривая улыбка, твое упрямство. Просто сейчас ей больно, и она прячется за броней, которая не дает рассыпаться. И пока не надо насильно заставлять снять эту броню. Данте, я хоть и не знаю о твоем брате, именно твоем, но я видел того. И поверь, Беатрис не станет «искателем силы и мотивации», ради которой нужно будет жертвовать всем, что она имеет сейчас. Данте молчал долго. Потом взял бутылку, сделал глоток, протянул Августу. Тот покачал головой. — Не пью на заданиях или перед ними. — Какие, к черту, задания, снайпер? Ты со мной и моей дочерью живешь. Это пожизненное задание «готовить еду и кофе, чтобы два гибрида были сытые». Август усмехнулся, но бутылку не взял. — Не отталкивай ее за эту броню, — сказал он тихо. — Не заставляй выбирать между тобой и силой, которая ее спасла. Она и так разрывается, и я это вижу. Еще с того дня, когда мы ее вызволили из той башни. — Я знаю, — ответил Данте. — Просто смотреть на это… Тяжело. Словно я теряю ее. Сначала брат, а теперь… Она. — Ты не теряешь. Она возвращается. Просто медленно. Дай ей время, ты же видишь. Они сидели на крыше до рассвета, молча глядя, как ночное небо Ред-Грейва сменяется серым, предрассветным небом. Где-то внизу, в агентстве, спала девушка с белыми волосами, которая несла в себе наследие двух братьев и пыталась найти между ними баланс. Первый самостоятельный заказ пришел через месяц. Моррисон сбросил координаты на зашифрованный канал — старая церковь на окраине, аномальная активность, демоны, просочившиеся через нестабильный разрыв. Обычная работа. Ничего особенного. Беатрис прочитала сообщение, посмотрела на Августа, который чистил Фулмен в углу гаража. Он поднял голову, встретил ее взгляд и кивнул — коротко, согласно. — Идем вдвоем, — сказала она, вставая. Данте, дремавший в кресле, приоткрыл один глаз. — Без меня? — Без тебя, пап. Проверка. Он хотел возразить, но встретил ее взгляд — и промолчал. В этом взгляде не было просьбы. Только спокойная, взрослая уверенность человека, который знает, что делает. — Через три часа чтобы были на связи, — буркнул он, натягивая журнал на лицо. — И если что — стреляйте сразу, не разбираясь. — Есть, капитан. Она чмокнула его в макушку быстрым движением и выскользнула за дверь, где уже ждал Август с мотоциклом. Церковь встретила их запахом сырости и серы. Беатрис шла первой, ступая бесшумно, чувствуя каждый энергетический всплеск за милю. Серена пульсировала в груди — ровно, спокойно, готовая в любой момент оказаться в руке. Август прикрывал тыл. Фулмен в его руках казался продолжением тела — родным, привычным, надежным. Демонов было немного. Трое Адов Каина и одно Пугало. Беатрис разобралась с ними за пару минут — холодно, расчетливо, без лишних движений. Трюк, удар, еще трюк, призрачные клинки добивают тех, кто пытается уйти. Август страховал, отстреливая тех, кто пытался зайти с флангов, но его помощь почти не требовалась. Когда последний демон рассыпался пеплом, Беатрис убрала Серену и обернулась к нему. — Как ощущения? — спросил он, подходя ближе. — Неплохо. — Она помолчала, прислушиваясь к себе. — Раньше я быстрее уставала. А сейчас… Словно силы стало больше. Или я научилась их экономить. — Ты научилась использовать то, что получила. Она кивнула, соглашаясь. Посмотрела на свои руки — обычные, без следов трансформации. Потом перевела взгляд на Августа. — Спасибо, что пошел. — Я всегда пойду, Беа. Он сказал это просто, без пафоса. И она знала: это правда. Это была его клятва ей.