Mission 35: «Пророчество из тени»

Багровое зарево за окнами агентства пульсировало в такт сердцебиению Беатрис — или ей только мерещилось это жуткое единство? С тех пор как корни Клипота проросли сквозь асфальт Ред-Грейва, грань между собственным ритмом девушки и пульсацией чудовищного древа сделалась почти неразличимой. Меч в груди — Серена, отзывался на каждую вибрацию глухой, тянущей болью, словно предупреждая: нечто огромное и древнее дышит где-то рядом, прямо под ногами, и с каждым часом поднимается все ближе к поверхности. Оно близко. Слишком близко. Дочь Данте стояла у запыленного оконного стекла, вглядываясь в багровую мглу, окутавшую Ред-Грейв наподобие савана. Пальцы машинально теребили кулон на шее — тот самый, который она не снимала ни днем ни ночью на протяжении всего времени. Металл нагрелся до того, что почти обжигал кожу, — или это снова казалось? Грань между реальностью и наваждением стиралась с каждым часом, проведенным в осажденном городе. За спиной слышалось тяжелое дыхание Августа. Напарник уже в десятый раз проверял затвор Фулмена, хотя дробовик был идеально чист — Беатрис знала эту его привычку: перебирать оружие в минуты тревоги, словно механические движения могли успокоить разум. Металлический лязг раз за разом разрывал тишину комнаты, и девушка понимала — он тоже чувствует приближение чего-то неотвратимого. Тоже ждет. Тоже готовится к худшему. Снайпер сидел на краю продавленного дивана, единственный глаз прикован к двери. Рыжие волосы торчали в разные стороны колючей шапкой. Пиджак был порван на плече, обнажая бледную кожу и старый шрам — след от когтей одного демона, который они завалили в прошлом году в канализационных тоннелях под центром. Беатрис перевела взгляд на отца. Данте стоял у противоположной стены, прислонившись плечом к облупившейся краске. Красное пальто было накинуто поверх черной майки, пропитанной потом и въевшейся гарью. Обычно насмешливое лицо охотника застыло в суровой маске — только желваки на скулах выдавали внутреннее напряжение, да пальцы правой руки, сжимавшие рукоять Эбони, слегка подрагивали. Он не сводил глаз с проема двери, ведущего в коридор, — того самого, откуда они ждали гостя. Триш расположилась в глубоком кожаном кресле, внешне сохраняя ледяное спокойствие. Однако Беатрис заметила, как подруга отца побелела пальцами, вцепившись в подлокотник, — демоница тоже ощущала неладное. Ее светлые волосы, казалось, растрепались, несколько прядей упало на лицо, но она не обращала на них внимания, вслушиваясь в тишину. Леди замерла у книжного шкафа, наполовину выдвинув один из ящиков, где хранился ее верный пистолет. Короткие темные волосы женщины были растрепаны больше обычного, на скуле красовалась свежая царапина — след от осколка стекла, вылетевшего при очередном взрыве где-то в трех кварталах от агентства. Палец лежал на спусковом крючке, готовый нажать в долю секунды. Нико устроилась на ящике из-под патронов в углу, нервно комкая в руках сигаретную пачку. Табачная крошка сыпалась на пол, смешиваясь с пылью и оружейной смазкой, но механик, кажется, не замечала этого — ее взгляд метался от двери к окну, от окна к приборам, разложенным на столе. Очки съехали набок, на щеке красовалась полоса машинного масла, а в ее волосах запуталась металлическая стружка. Неро сидел на подлокотнике дивана, сжимая Алую Королеву с такой силой, что костяшки побелели. Культя правой руки, перевязанная свежими бинтами, слегка подрагивала — рана все еще заживала, но он даже не морщился. Двигатель меча тихо гудел, разгоняя лезвие — привычка, от которой он не мог отказаться даже в относительной безопасности агентства. Его взгляд, обычно полный дерзости и вызова, сейчас казался пустым, устремленным внутрь себя — туда, где пульсировала боль от потери Ямато и собственной беспомощности. Тишину нарушал только гул генераторов где-то в подвале, мерный стук капель из прохудившейся трубы и собственное дыхание Беатрис — слишком частое, слишком нервное. — Сколько времени? — спросила она, не оборачиваясь. — Почти полночь, — ответил Август. Голос напарника звучал глухо, приглушенно — как всегда, когда он был на пределе. — Давно пора. Может, он не придет? — Придет, — отозвался Данте. В его голосе слышалась уверенность, не имеющая ничего общего с надеждой — чистое, почти животное чутье охотника, который чувствует добычу задолго до того, как видит ее. — Я слышу его шаги уже час. Он кружит вокруг здания, проверяет периметр. Ждет, когда мы будем готовы. — Откуда ты знаешь? — удивилась Беатрис. Отец усмехнулся — коротко, без тени веселья. — Потому что я делал бы то же самое на его месте. С этими словами он отлепился от стены и сделал несколько шагов к двери, вставая так, чтобы перекрыть собой проход в комнату. Правая рука легла на рукоять Эбони, левая — на Айвори. Большие пальцы поглаживали спусковые крючки — жест, который Беатрис знала с раннего детства. Отец был готов к бою. И в тот же миг где-то внизу, на первом этаже, скрипнула входная дверь. Все замерли. Даже Неро перестал дышать, лишь двигатель Алой Королевы продолжал гудеть — тихо, на грани слышимости. Нико зажала сигаретную пачку в кулаке, смяв ее в комок. Леди бесшумно взвела курок. Триш подалась вперед в кресле, пальцы ее побелели еще сильнее. Шаги. Медленные, неровные, с характерным постукиванием — дерево об пол. Кто-то поднимался по лестнице, опираясь на трость. Дыхание — хриплое, прерывистое, как у человека, который только что преодолел долгий и тяжелый путь. Беатрис почувствовала, как Серена в груди дернулась — не больно, но отчетливо, словно признавая кого-то родственным. Кулон на шее, казалось, раскалился добела. Дверь в комнату отворилась без стука — просто скользнула в сторону, повинуясь невидимой силе. На пороге стоял человек. Нет — не просто человек. Скорее тень человека, воплощение усталости и боли, закутанное в рваный плащ. Длинные темные волосы падали на изможденное лицо, скрывая острые скулы и глубоко посаженные глаза того самого ярко-зеленого оттенка, который, казалось, светился собственным, внутренним светом. Он опирался на трость — не для вида, а потому что действительно нуждался в ней: каждое движение давалось ему с видимым трудом. Босые ступни в сандалиях были покрыты ссадинами и мозолями, плащ — рваный, грязный, пропитанный дорожной пылью — висел на нем как на вешалке. Но в руках незнакомец сжимал книгу. Старую, потрепанную, с выцветшим переплетом. Беатрис знала ее — «Песни Невинности и Опыта» Уильяма Блейка. Точно такое же издание Данте подарил ей на четырнадцатилетие. — Кто ты? — голос Данте прозвучал ровно, даже равнодушно, но Беатрис уловила в не сталь, готовую в любой момент обернуться лезвием. Незнакомец медленно перевел взгляд с главы агентства на Беатрис. В его зеленых глазах мелькнуло нечто сложное, многослойное. Его губы тронула тень улыбки — горькой, почти незаметной, той, что появляется на лицах людей, слишком много видевших и слишком много потерявших. — Я пришел, потому что меня призвали, — ответил он. Голос был низким, хриплым, с едва уловимой картавостью, от которой по коже бежали мурашки. — Ваши сны, Беатрис. Ваше древо. Ваша кровь. Она позвала меня сюда. При звуке собственного имени девушка вздрогнула. Этот человек знал ее — или, по крайней мере, знал о ней. И говорил так, будто они уже встречались — в иной жизни, в ином измерении, в тех самых снах, которые мучили ее последние три недели. — Откуда ты знаешь мое имя? — спросила она, делая шаг вперед. Но Август тут же оказался рядом, заслоняя ее собой. Фулмен смотрел прямо в грудь незнакомцу, палец на спусковом крючке побелел от напряжения. — Руки убрал от лица, когда говоришь, — процедил снайпер сквозь зубы. — И говори быстро, пока я не решил, что ты очередной демон, прикинувшийся человеком. У нас и так забот хватает. Незнакомец не обиделся на грубость. Только чуть заметно кивнул, принимая правила игры, и убрал прядь волос за ухо, открывая лицо полностью. Оно оказалось… Странным. Красивым той болезненной, почти призрачной красотой, которая бывает у людей, стоящих на пороге смерти. Высокие скулы, тонкие губы, глубокие тени под глазами — следы бессонницы или чего-то более глубокого, въевшегося в самую суть. И татуировки — сложные, витиеватые узоры, покрывающие шею, уходящие под воротник плаща, спускающиеся на руки. Они пульсировали слабым зеленоватым светом, вторившим его зрачкам. — Меня зовут V, — произнес он, и в этом одном звуке — одной букве — Беатрис почувствовала такую глубину, что на мгновение у нее перехватило дыхание. — И я знаю, что убивает ваш город. Знаю, кто посадил это древо. И знаю, как его остановить. Неро поднялся с дивана. Движение вышло резким, болезненным — перевязанная культя дернулась, но сын Вергилия даже не поморщился. Алая Королева в левой руке сверкнула лезвием в тусклом свете ламп, двигатель меча взревел громче, разгоняя клинок до опасной частоты. — Кто? — спросил он. Голос звучал глухо, срывался на хрип, но в нем клокотала такая ярость, что Беатрис на мгновение показалось — воздух вокруг Неро замерцал от переизбытка демонической энергии. — Кто это сделал? Кто забрал Ямато? Кто оторвал мне руку? V встретил его взгляд без тени страха. Только печаль — глубокая, бесконечная печаль человека, который слишком долго носил в себе непосильную ношу и наконец нашел тех, с кем мог ею поделиться. — Вергилий, — ответил он просто. Тишина стала абсолютной. Даже гул генераторов в подвале, казалось, стих, прислушиваясь к этому имени. Даже капли из прохудившейся трубы замерли в воздухе, не решаясь упасть. Сама Вселенная, казалось, затаила дыхание. Данте замер. Его лицо — обычно такое живое, подвижное, насмешливое — превратилось в каменную маску. Только желваки на скулах заходили ходуном, выдавая напряжение, которое он пытался скрыть за внешним спокойствием. Беатрис видела, как дернулась его рука, сжимающая Эбони, — не в боевом порыве, а в каком-то другом, более глубоком чувстве, похожем на боль, которую невозможно заглушить ни временем, ни расстоянием. На шее вздулась вена, дыхание на секунду сбилось, словно кто-то ударил его под дых. — Вергилий, — повторил охотник, и это имя прозвучало как приговор — не для брата, для себя самого. — Ямато. Он забрал Ямато. Только Вергилий мог это сделать. Только он владел этим мечом по-настоящему. Я думал… Я надеялся, что он мертв. Но когда Неро рассказал про того, кто отрубил ему руку… Я понял. Знал с самого начала. Просто не хотел верить. — Ты догадался, — кивнул V. — Да. Вергилий вернулся. Но не таким, каким ты его помнишь. — Вергилий мертв, — возразил Данте, и в голосе его не было уверенности — только боль. Глубокая, старая, незаживающая боль, которую Беатрис видела в отцовских глазах только по ночам, когда он думал, что она спит. Тогда, в темноте, маска легкомысленного охотника сползала, обнажая израненную душу человека, потерявшего слишком многих. — Я сам видел, как он исчез. Много лет назад. Все горело, стены рушились, а он… Растворился в пламени. Оставил меня одного. — Вергилий, которого ты знал, действительно мертв, — согласился V. Его голос стал тише, став почти шепотом, но каждое слово падало в тишине как камень в воду, расходясь кругами. — Но тот, кто вернулся… Он другой. Он заключил сделку с тем, кто старше любого из нас. Отдал свою человечность за силу. Все, что делало его тем, кем он был — любовь, боль, сомнения, надежды — все это сгорело в огне его собственного выбора. И теперь он служит тому, кто стоит за этим древом. Незнакомец сделал паузу, обводя взглядом собравшихся. Беатрис чувствовала на себе его взгляд — не тяжелый, но пронзительный, словно V видел не ее внешнюю оболочку, а саму суть, ту самую пульсирующую Серену в груди, которую девушка не могла объяснить даже самой себе. — Его имя — Уризен, — произнес V, и при этом имени татуировки на его теле вспыхнули ярче, засветились зеленоватым фосфоресцирующим светом, отбрасывая причудливые тени на стены. В комнате стало светлее на несколько мгновений — и холоднее, словно само упоминание этого имени высасывало тепло из воздуха. — Король Демонов. Тот, кто правит в самой глубине, в сердце Преисподней, куда не ступала нога ни одного смертного за последние тысячелетия. Вергилий стал его полководцем — правой рукой, исполнителем воли, мечом, направленным на наш мир. А древо, которое вы видите — Клипот — это мост. Канал. Когда оно прорастет полностью, когда его корни оплетут весь город до последней улицы, когда каждая душа в Ред-Грейве станет пищей для его цветов, Уризен сможет войти в наш мир. И тогда ничто — слышите, ничто — его не остановит. Тишина снова опустилась на комнату, но теперь она была иной — не затаившейся, а давящей, почти физически ощутимой. Беатрис почувствовала, как Серена в груди пульсирует в унисон с каждым словом V, словно талисман признавал в этом странном незнакомце родственную душу. — Почему ты? — спросила она, вновь делая шаг вперед, выходя из-за спины Августа. Он дернулся, пытаясь остановить ее, но девушка мягко, но твердо отвела его руку с дробовиком. — Почему именно ты пришел предупредить нас? Ты сказал, что тебя призвали. Кто? Мои сны? Древо? Что связывает тебя со всем этим? V посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом. В глубине его зеленых глаз мелькнуло нечто, очень похожее на уважение — смешанное с чем-то еще, более сложным. Состраданием? Или узнаванием собственной судьбы в ее лице? — Твой дар, Беатрис, — начал он медленно, подбирая слова так осторожно, будто каждое из них могло взорваться в руках, — не просто предчувствие или эмпатия. Ты чувствуешь границы миров не потому, что у тебя хорошая интуиция. Ты чувствуешь их потому, что сама стоишь на этих границах. С самого рождения. В тебе течет кровь Спарды — кровь того, кто был мостом между мирами задолго до того, как это стало проклятием. Кровь демона и человека, слитая воедино сильнее, чем у любого из нас. Он перевел взгляд на Данте, затем на Неро, словно сравнивая их с Беатрис, и продолжил: — Клипот зовет тебя потому, что ты — его родня. Часть той же древней крови, что питала его корни в эпоху, когда люди еще не научились добывать огонь. Глаза, которые ты видишь на стволе — это души. Души тех, кого древо уже поглотило. Тысячи душ, которые станут армией Уризена, когда он придет. И они узнают в тебе потомка Спарды — того, кто когда-то заточил их владыку в глубинах Преисподней. Они хотят твоей смерти не из ненависти. Из страха. Беатрис почувствовала, как холодок пробежал по спине, заставляя волоски на руках встать дыбом. Серена отозвалась резкой, пронзительной болью, словно подтверждая каждое слово V. Она прижала ладонь к груди, пытаясь унять эту пульсацию — без толку. Под пальцами, сквозь тонкую ткань футболки, чувствовалось, как бьется сердце — слишком быстро, слишком неровно, слишком громко. — Моя кровь, — тихо повторила она. — Ты говоришь, что во всем виновата моя кровь? — Нет, — покачал головой V. — Я говорю, что твоя кровь — это ключ. Ключ к победе — или к поражению. Все зависит от того, как ты этим ключом воспользуешься. Данте шагнул вперед, вставая между дочерью и странным гостем. Его красное пальто колыхнулось от резкого движения, открывая на секунду кобуру с пистолетами. — Хватит загадок, — голос охотника звучал жестче, чем обычно. — Говори прямо. Что ты предлагаешь? И почему мы должны тебе верить? Ты появляешься из ниоткуда в разгар апокалипсиса, называешь имя моего мертвого брата, говоришь про какую-то кровь и ключи, но ни слова — ни единого слова о том, кто ты такой на самом деле. Я знаю многих демонов, которые любят играть в загадки. И все они кончали плохо. V не обиделся. Только чуть заметно улыбнулся — горькой, почти незаметной улыбкой, которая, казалось, была его единственной эмоцией в этом мире. — Ты прав, Данте. У тебя нет причин мне верить. Поэтому я не прошу веры. Я прошу лишь одного — выслушать меня до конца. А потом решайте сами. Если после моего рассказа вы решите, что я лжец — я уйду. И вы никогда больше меня не увидите. — А если решим, что ты говоришь правду? — спросил Неро. В его голосе боролись подозрительность и отчаянная надежда — тот, кто отнял у него руку и меч, должен был ответить. И если этот странный V мог привести их к Вергилию… — Тогда я предложу вам план. — V перевел взгляд на карту Ред-Грейва, разложенную на столе, испещренную багровыми отметинами, обозначающими корни Клипота. — План, который может остановить Уризена. И вернуть твоего брата, Данте. Или того, кто от него остался. В комнате повисла напряженная тишина. Беатрис смотрела на V, пытаясь разглядеть за его внешностью — изможденной, почти призрачной — хоть что-то, что могло бы выдать ложь. Но не находила. Только искренность — странную, почти болезненную искренность человека, который потерял все, кроме правды. И это пугало. — Хорошо, — сказала она, сокращая расстояние между собой и незнакомцем до трех метров. — Говори. — Беа! — одновременно воскликнули Август и Данте, но она подняла руку, останавливая их. — Если бы он хотел убить нас, мог бы сделать это, пока мы спали или сразу, как только переступил порог агентства, — спокойно ответила дочь охотника. — У него была такая возможность. Он не воспользовался. Значит, ему действительно нужно, чтобы мы выслушали. Я права, V? Тот кивнул. В его глазах мелькнула тень уважения — или облегчения? — Твоя дочь умнее тебя, Данте, — тихо сказал он. — Или просто меньше ненавидит. — Моя дочь слишком доверчива, — огрызнулся охотник, но все же отступил на шаг, давая V пространство для объяснений. — Ладно. Говори. Но если хоть одно слово будет ложью — я лично отправлю тебя в ад следом за Уризеном. И даже твои зеленые фонарики не спасут. V не ответил на угрозу. Вместо этого он подошел к столу, опираясь на трость, и положил на карту свою потрепанную книгу. Страницы сами раскрылись на середине, и Беатрис увидела стихи Блейка, переписанные от руки — тем же почерком, который она запомнила еще в Лимбо-Сити. — «Древо Познания — не древо Жизни», — процитировал V тихо. — «Но те, кто вкусил от первого, никогда не смогут вернуться к невинности второго. Так и Клипот — он не просто дерево. Он отражение. Тень того, чем когда-то был Спарда. Мост между мирами, построенный из плоти и крови. И чтобы уничтожить его, нужно нанести удар в самое сердце. Буквально». Он достал из-за пазухи вторую карту — старую, пожелтевшую, испещренную пометками на незнакомом языке. Развернул ее поверх современной схемы города. Бумага затрещала, крошась по краям, словно сам воздух боялся прикосновения к этим древним линиям. — Здесь, — ткнул пальцем V в точку на перекрестье двух карт. — Под площадью, где когда-то стояла статуя Спарды. Корни Клипота уходят глубже всего именно там. В подземной полости, которая существовала задолго до основания Ред-Грейва, находится Сердце Древа. Источник его силы — и одновременно его главная уязвимость. Если уничтожить Сердце — Клипот рухнет. А без Клипота Уризен потеряет связь с нашим миром. Он останется в Преисподней — или умрет, пытаясь прорваться силой. В любом случае, это даст нам шанс. — Звучит слишком просто, — заметил Неро. — Подобраться к Сердцу, уничтожить его — и дело в шляпе? Почему тогда Уризен не защитил его лучше? — Потому что он не думает, что кто-то сможет до него добраться, — ответил V. — Путь к Сердцу проходит через самую глубину Клипота, через корни, которые кишат демонами. И даже если каким-то чудом туда пробраться — без правильного ключа Сердце не уничтожить. Оно неуязвимо для обычного оружия. Даже для твоего меча, Данте. — И что это за ключ? — спросила Беатрис, хотя уже знала ответ. Серена в груди пульсировала все сильнее. V медленно повернулся к ней. Его зеленые глаза встретились с ее глазами — такого же цвета, как у Данте, но с примесью чего-то другого, чего-то древнего. — Кровь Спарды, — сказал он. — Чистая кровь того, кто стоит между мирами… Как и кровь Данте, так и твоя. — Так значит… — Нет, — голос Данте прозвучал как приговор. — Исключено. — Пап… — Я сказал — нет! — охотник шагнул к V, сжимая Эбони так, что побелели костяшки. — Ты хочешь отправить мою дочь в самое пекло? Сделать ее живым ключом для какого-то ритуала? Да я лучше сам пойду туда! Терять ее снова я не хочу, понятно?! — Ты не можешь, — спокойно ответил V, не отступая ни на шаг. — В тебе, как я и сказал, хоть и течет та же кровь, но она смешана с демонической сущностью твоего отца. Она слишком сильна — для Сердца она будет не ключом, а ударом молнии. Оно просто взорвется — и уничтожит все в радиусе мили. Вместе с тобой. Вместе с ней, если она будет рядом. Нужна именно та кровь, которая сохранила баланс между мирами. Более человеческая, но отмеченная наследием Спарды. Такая, как у Беатрис. — Откуда ты это знаешь? — спросила девушка. Она подошла к столу, вставая между отцом и V, и положила ладонь на пожелтевшую карту. Бумага была теплой на ощупь — словно кто-то держал ее у огня. — Откуда тебе известно про мою кровь? Про мои сны? Ты говоришь так, будто знаешь меня всю жизнь, хотя я ни разу тебя не видела. V помолчал. Его татуировки пульсировали слабее, почти угасли, словно он сознательно сдерживал их свечение. Пальцы, сжимающие трость, дрогнули. — Потому что я видел тебя, — наконец ответил он. — Не в этом мире. В другом. В том, что между сном и явью. В том, где нет ни времени, ни пространства — только память. Я видел тебя, Беатрис, еще до того, как ты родилась. Я видел, как Данте держит тебя на руках впервые, когда твой приют сгорел. Я видел, как ты учишься жить в агентстве, среди оружия и книг по демонологии. Я видел, как ты в первый раз призвала в руки меч — и как твои глаза загораются тем же огнем, что горел в глазах твоего деда. — Ты видел… Мои воспоминания? — Беатрис почувствовала, как холодок снова пробежал по спине. — В Преисподней возможно все, — тихо ответил V. — Особенно для того, кто связан с древом. Я не просто видел твои воспоминания, Беатрис. Я жил в них. Я чувствовал твою боль, когда ты падала с лестницы. Я слышал твой смех, когда Данте учил тебя стрелять из Эбони. Я помню… — он запнулся, словно следующие слова давались ему с трудом, — я помню твой крик, когда ты впервые пробудила свою демоническую форму. В комнате стало тихо. Даже Август опустил Фулмен, глядя на V с новым выражением — не враждебным, но ошарашенным. Нико перестала комкать сигаретную пачку. Триш подалась вперед, и ее лицо — обычно непроницаемое — исказилось чем-то, похожим на понимание. — Ты был в Лимбо. Не в Преисподней, а именно в Лимбо. Там, где есть все, — сказала демоница. — Ты прошел через него. И что-то… Изменило тебя. — Ты права, но я сам изменил себя, — поправил V. — Или то, что от меня осталось. Лимбо не терпит слабых. Оно высасывает из тебя все — каждую эмоцию, каждое воспоминание, каждую каплю человечности. И если ты не готов отдать их добровольно — оно возьмет их силой. Я отдал. Все. Кроме одного — желания остановить Уризена. И этого оказалось достаточно, чтобы выбраться. Чтобы прийти сюда. Чтобы сказать вам правду. Беатрис смотрела на него, и в груди у нее росло странное чувство — не жалость, нет. Он словно смотрела в зеркало, которое показывало не ее лицо, а то, кем она могла бы стать, если бы выбрала другую дорогу. И это что-то ей смутно напоминало. — Если я пойду, — сказала она медленно, — что будет со мной? Я имею в виду… С моей кровью. Если Сердце Древа получит ее. V надолго замолчал. Так надолго, что Беатрис уже решила, будто он не ответит. Но потом он заговорил — тихо, почти неслышно: — Ты потеряешь часть себя. Ту часть, что связывает тебя с миром демонов. Твоя сила ослабнет — возможно, навсегда. Ты больше не сможешь чувствовать границы миров так остро, как сейчас. Серена… — он кивнул на ее грудь, где под ее майкой пульсировал меч, — Серена может угаснуть. Или измениться. Я не знаю точно. Никто не знает. Потому что никто никогда не делал этого раньше. — Но я выживу? — Да. — V посмотрел ей прямо в глаза. — Ты выживешь. Это я могу обещать. — Ложь, — прошипел Данте. — Ты не можешь обещать ничего. Ты сам сказал — никто не делал этого раньше. — Я не могу обещать, что все будет хорошо, — согласился V. — Но я могу обещать, что она не умрет. Потому что я не позволю ей умереть. Даже если для этого мне придется отдать последнее, что у меня осталось. Следующие полтора часа они провели в напряженном совещании. V говорил, и его слова ложились на карту Ред-Грейва, разложенную на столе, как кусочки сложнейшей мозаики — каждая деталь вставала на свое место, открывая общую картину, которая пугала и обнадеживала одновременно. Он рассказывал о Клипоте — не как о дереве, но как о живом организме, опутавший город сотнями корней-артерий. Каждый такой корень тянулся к источнику жизненной силы — к людям, к их страхам, боли, отчаянию. Древо питалось эмоциями, высасывая из жертв не только физическую энергию, но и саму суть их существования. Те, кого корни касались, превращались в пустые оболочки — ходячие тела без души, без памяти, без надежды. Они становились частью армии Уризена, не осознавая этого. Просто брели в багровом свете, повинуясь древнему зову, и ждали, когда их господин наконец войдет в мир живых. — Уризен слишком силен, — объяснял V, водя пальцем по багровым отметинам на карте. Палец оставлял на бумаге слабый светящийся след, который тут же исчезал, словно само время не желало сохранять память об этих словах. — Прямая атака на него — самоубийство. Даже для тебя, Данте. Даже для тебя, Неро. Его сила питается древом. Пока Клипот жив, Уризен практически неуязвим. Каждая нанесенная ему рана затягивается за секунды — за счет энергии, которую выкачивают корни из всего живого в городе. Вы можете рубить его часами — он просто будет стоять и смеяться. А потом убьет вас, когда вы выдохнетесь. — Значит, сначала нужно убить дерево, — резюмировал Неро. Он сидел на подлокотнике дивана, сжимая Алую Королеву так, будто хотел раздавить рукоять в ладони. Лезвие меча тускло поблескивало в свете лампы, и Беатрис заметила, как побелели костяшки пальцев Неро. — Звучит просто. Срубить ствол — и делу конец. — Ничего не просто, — покачал головой V. — Я уже говорил, что Клипот — не просто обычное дерево. Его ствол тверже любой стали, известной человечеству. Его корни уходят на мили под землю, оплетая подземные коммуникации, метро, даже старые бункеры времен Второй мировой. Чтобы уничтожить его, нужно не рубить ветви — нужно уничтожить источник. Сердце. V развернул поверх современной карты свой древний чертеж. Беатрис наклонилась, разглядывая линии и пометки. Они были сделаны на латыни — но не той, которую она учила в школе, а более древней, архаичной, с элементами какого-то другого языка, похожего на тот, на котором Спарда когда-то записывал свои заклинания или истории. — Под площадью, как сказал я ранее, — повторил V, ткнув пальцем в центр перекрестья, — находится вход в подземелье. Не в туристическую часть — в ту, о которой не пишут в путеводителях. Древний храм, построенный еще до основания Рима, когда эти земли населяли племена, поклонявшиеся не богам, а демонам. Спарда уничтожил тот культ — но храм остался. И теперь Клипот использует его как фундамент. Как якорь, удерживающий его в нашем мире. Он перевел взгляд на Беатрис. В его зеленых глазах горел тот особый огонь, который бывает у людей, видящих то, что скрыто от других — не глазами, а чем-то глубже, чем-то, что живет в самой душе. — Ты пойдешь туда со мной, Беатрис. Только вдвоем. Чем меньше нас будет, тем меньше шансов, что Уризен заметит вторжение до того, как мы доберемся до Сердца. — Что?! — Август рванул вперед, забыв о всякой субординации, и оказался в полуметре от V. Фулмен снова смотрел прямо в грудь пророка, палец на спусковом крючке побелел от напряжения, на лбу выступила испарина. — С ума сошел? Она никуда с тобой не пойдет! Мы не совсем еще знаем, кто ты такой! Откуда нам знать, что ты не ведешь ее в ловушку? — Август! — Беатрис схватила напарника за локоть, но он даже не обернулся. Его единственный глаз горел такой яростью, что, казалось, воздух вокруг плавился. — Нет, Беа! — рявкнул снайпер. — Этот тип появляется из ниоткуда, талдычит про какие-то пророчества, про твою кровь, про Сердце Древа — и хочет утащить тебя одну в самое пекло? Да я лучше его прямо сейчас пристрелю и пойду к этому древу сам! Один! Без всяких ключей и таинственных незнакомцев! V не шелохнулся. Даже бровью не повел, хотя дуло дробовика смотрело ему прямо в сердце. Только смотрел на Августа с той странной, понимающей печалью, которая, казалось, была его единственной эмоцией — печалью человека, который слишком хорошо знал, что такое страх потерять близкого. Трость в его руке чуть дрогнула — единственный признак напряжения. — Твоя преданность делает тебе честь, снайпер, — тихо сказал он. — Но ты нужен здесь, с Нико. Нико, до этого момента молча сидевшая в углу на ящике из-под патронов, подняла голову. Она затушила сигарету о подошву ботинка — хотя в ботинке уже была дырка от предыдущих таких же манипуляций — и встала. — Чего? — переспросила механик. — Я вообще-то планировала рвануть в бой, а не сидеть в тылу! У меня, между прочим, новый прототип гранаты, который надо испытать в полевых условиях! Он может разнести половину квартала — в хорошем смысле! Я его на демонической энергии сделала! — Ты будешь делать то, что умеешь лучше всего, — возразил V. — Чинить, конструировать, находить нестандартные решения. Когда Беатрис и я доберемся до Сердца, нам понадобится поддержка. Связь с поверхностью — устойчивый канал, который не заблокируют помехи от демонической энергии. Приборы, которые выведут нас на нужную частоту. Оружие, которое сможет пробить корни Клипота, если что-то пойдет не так. Кто, кроме тебя, сможет это обеспечить? Нико замерла, переваривая услышанное. Ее глаза за очками сузились — она просчитывала, взвешивала, сопоставляла. Потом медленно кивнула, поправляя очки. Линзы блеснули в свете лампы, отражая багровое зарево за окном. — Логично, — признала механик. — Но если с вами что-то случится, я лично разберу этого вашего Уризена на запчасти. В прямом смысле. У меня уже есть чертежи. И я знаю, куда вставить отвертку, чтобы он взвыл от боли. V чуть заметно улыбнулся — впервые за все время. Улыбка вышла кривой, почти незаметной, но Беатрис почему-то стало легче. — Договорились, — сказал пророк. Август все еще стоял, сжимая дробовик, и Беатрис видела, как дрожит его рука. Не от страха — от бессилия. От желания быть рядом с ней, защищать, прикрывать, как всегда, как последние несколько лет, которые они провели бок о бок, сражаясь плечом к плечу, залечивая раны друг друга и делая вид, что между ними нет ничего, кроме профессионального уважения. На его виске пульсировала жилка, под повязкой шрам буквально горел багровым — демонов рядом не было, просто нервное напряжение достигло предела. — Август, — позвала девушка тихо. Он обернулся. В его единственном глазу плескалась буря. Рыжие волосы прилипли ко лбу, на щеке дернулся нерв, губы сжались в тонкую линию. — Я не смогу тебя там прикрыть, — сказал он. Голос звучал хрипло, срывался на шепот, хотя в комнате все отлично слышали каждое слово. — Я не смогу… Если с тобой что-то случится… Если ты не вернешься… Что я скажу Данте? Что я скажу себе? — Со мной ничего не случится. — Она подошла ближе, взяла его за руку, сжимающую дробовик, и мягко, но настойчиво опустила оружие вниз. Пальцы у него были ледяными, несмотря на духоту в комнате, и мелко дрожали — словно все тепло ушло из его тела, осталась только холодная решимость. — V нужен мне там. Его знания. Его связь с этим древом. А ты нужен здесь. С Нико, Неро и папой. Чтобы, когда мы вернемся, нам было куда возвращаться. — Ты всегда так говоришь, — прошептал Август. — «Все будет хорошо». «Я вернусь». «Не волнуйся». А потом ты приходишь вся в крови, и я три часа сижу над тобой с аптечкой, и мне кажется, что сердце остановится, если ты не откроешь глаза. — Но я всегда открывала, — напомнила Беатрис. — Всегда. — Пока везло, — возразил снайпер. — А если везение кончится? Что, если история с Мундусом повторится? Девушка не ответила. Вместо этого она просто смотрела на него — долго, пристально, вбирая в себя каждую черточку его лица. Рыжие брови, сведенные к переносице. Единственный глаз — темно-серый, почти черный в тусклом свете лампы, но с золотистыми искрами, которые появлялись, когда он смотрел на нее. — Тогда ты пойдешь за мной, — просто ответила она. — И мы выберемся вместе. Как всегда. Август долго смотрел на нее. Так долго, что Беатрис уже начала думать, не сказала ли что-то не то. Но потом его пальцы медленно разжались, и Фулмен с глухим стуком опустился на пол, подняв облачко пыли, смешанной с пороховой гарью. — Если ты не вернешься, — сказал он тихо, почти неслышно, — я перерою это древо по корешку. Найду этого Уризена и заставлю его пожалеть, что он вообще родился. А потом приду за тобой. Даже если придется пробивать дорогу через весь ад, через весь Лимбо снова голыми руками. Я не шучу, Беа. Ни одной чертовой запятой. Беатрис улыбнулась — той самой кривой улыбкой, которую переняла от отца, и которую Август называл «опасной» всякий раз, когда она появлялась на ее лице перед боем. — Я знаю, — ответила она. А потом шагнула ближе — так близко, что между ними не осталось места даже для воздуха. Прядь рыжих волос упала Августу на лоб — она убрала ее привычным движением, задержавшись пальцами на щеке. Кожа под пальцами была горячей, чуть колючей от небритой щетины, под пальцами билась жилка — ровно, сильно, надежно. От него пахло порохом, потом и тем самым родным запахом, который она помнила с первой их встречи в старой церкви на окраине Ред-Грейва, когда он прикрыл ее, а потом полдня явно оттирал демоническую кровь со своего любимого дробовика, пока был в отеле. — Август, — прошептала девушка. И поцеловала его. Это не было похоже на поцелуи в фильмах — медленные, плавные, под красивую музыку. Это было нечто другое — отчаянное, жадное, полное всего того, что они оба боялись произнести вслух при остальных. В этом поцелуе были и страх, и надежда, и обещание вернуться, и благодарность за то, что он есть, что он рядом, что он ждет. И любовь — та самая, ради которой стоило выживать в камере Мундуса, ради которой стоило возвращаться из Лимбо, ради которой стоило идти сейчас в самое сердце тьмы. Где-то сзади раздался приглушенный звук — то ли Нико поперхнулась воздухом, то ли Леди выронила патрон, который со звоном покатился по полу. Неро присвистнул — коротко, но вполне отчетливо, и Беатрис краем уха услышала его хриплое: «Ну, наконец-то». Где-то в глубине комнаты Данте издал странный звук — не то вздох, не то рык, не то что-то среднее между облегчением и ревностью отца, который только что осознал, что его маленькая девочка выросла. Беатрис не обратила на это внимания. В этом поцелуе был только Август — его руки, внезапно оказавшиеся на ее талии, его дыхание, смешавшееся с ее дыханием, его сердце, бьющееся так же быстро и громко, как и ее собственное. Когда она отстранилась, Август смотрел на нее так, будто видел впервые. Он не сказал ни слова. Только притянул ее к себе и поцеловал в ответ — крепко, отчаянно, так, что на секунду мир перестал существовать. — Я вернусь, — прошептала она ему в губы. — Обещаю. — Знаю, — ответил он хрипло. — Ты всегда возвращаешься. И всегда находишь приключения на свою задницу. — Ну, наконец-то! — раздался с дивана уже в полный голос возглас от Неро. Беатрис обернулась и увидела, что он сидит с совершенно невозмутимым лицом, но в уголках его губ прячется предательская улыбка, которую он даже не пытался скрыть. Он даже отложил свой меч, чтобы сложить руки на груди — зрелище того стоило, учитывая, что одной руки у него больше не было. — Я уж думал, вы будете делать вид, что ничего не происходит, до второго пришествия. Четыре года, блин! Четыре года я смотрю, как вы стреляете глазами друг в друга, как кошки в период течки, и молчите! У меня уже глаз дергался! — Четыре с половиной, — машинально поправил Август и тут же осекся, поняв, что проговорился. Краска залила его щеки до самых корней волос, и даже уши стали красными, как перец чили. Нико расхохоталась в голос, едва не свалившись со своего ящика. Ее очки окончательно съехали набок, и она судорожно поправляла их, давясь смехом. Из кармана вывалилась какая-то деталь — шестеренка или предохранитель, — и покатилась по полу, звеня, словно маленький колокольчик. — Четыре с половиной года! — выдохнула механик, вытирая выступившие от смеха слезы. — А мы-то думали, вы просто напарники! Я, между прочим, тотализатор устроила! Леди поставила на полгода, Триш — на год, а я — на четыре! И кто теперь в выигрыше? Я, блин! Потому что прошло четыре с половиной, и никто не выиграл! Деньги остаются у меня! — Нико, ты азартная, — вздохнул Неро, но тоже улыбался. — А ты нет? — парировала механик. — Ты, между прочим, сам хотел поставить на три года! — Я передумал! — Ага, испугался, что проиграешь! Беатрис смотрела на них — на свою странную, потрепанную, нелепую семью, собравшуюся в этой прокуренной комнате, в то время как за окнами рушился мир. И чувствовала, как тепло разливается в груди — не от Серены, а от чего-то другого, более глубокого и важного. От того, что даже в час апокалипсиса у нее есть эти люди. Которые смеются, подкалывают друг друга, устраивают тотализаторы, ссоры и споры — и в то же время готовы умереть друг за друга. Леди подошла первой. Она остановилась в шаге от Беатрис, посмотрела на нее долгим взглядом — тем самым, который обычно берегла для Данте, когда собиралась требовать долги или высказывать все, что думает о его кулинарных способностях. В руке женщина все еще вертела тот самый патрон, который выронила минуту назад. — Хороший выбор, — сказала Леди коротко. — Этот рыжий надежный. Я проверяла. — Ты проверяла? — удивилась Беатрис. — А ты думала? — фыркнула охотница. — Я за ним две недели следила, когда он только появился. Мало ли кто к нам в агентство втирается? Мало ли демонов умеют принимать человеческий облик? Но он чист. И стреляет отлично. И готовит, — она поморщилась, но в глазах мелькнуло одобрение, редкое и оттого особенно ценное. — Последнее вообще редкость в нашем кругу. Данте вон до сих пор яйца сжечь умудряется. Говорит, что это карамелизация. Я говорю — это преступление против кулинарии. — Это карамелизация! — возмутился Данте из кресла, где он сидел, закинув ногу на ногу и делая вид, что ему абсолютно все равно, хотя Беатрис видела, как его пальцы сжимают подлокотник. — Высокая кухня! У меня даже сертификат есть! — Это сертификат на право владения оружием, — парировала Леди. — Ты его сам подделал. — Художественная подпись! — Подделка. Триш тоже подошла к Беатрис следом и мягко коснулась ее плеча. Ее пальцы были холодными — как всегда у демоницы, — но в этом прикосновении чувствовалась такая поддержка, что девушка на секунду захотела просто закрыть глаза и позволить себе поверить, что все будет хорошо. — Ты сделала правильный выбор, — сказала Триш тихо. — Не только сердцем — умом. Это редкость. Большинство людей следуют за чувствами, забывая о логике, или цепляются за логику, заглушая сердце. Ты нашла баланс. Берегите друг друга. И помните: даже в самой темной ночи есть место для света. Спарда верил в это. И ты должна верить. Беатрис кивнула, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Не от грусти — от того, что даже в час, когда мир рушился, когда багровое небо нависало над городом, как саван, у нее была семья. Странная, нелепая, собранная из осколков чужих судеб и общих потерь. Которая принимала ее выбор. Которая была рядом. О которой она даже не смела мечтать все шесть лет в приюте. Август подошел снова и встал рядом, молча взяв ее за руку. Пальцы переплелись, и в этом простом жесте было столько всего, что слова стали не нужны. Его ладонь была теплой, чуть влажной от волнения, но такой родной, что Беатрис почувствовала, как уходит последняя дрожь. — Ладно, — Данте хлопнул в ладоши, возвращая всех к реальности. Звук получился гулким, эхом разнесся по комнате, заставив даже Нико прекратить смеяться. — Хватит лирики. У нас город в осаде, дерево-убийца в центре и брат-псих с комплексом бога, который снова хочет уничтожить наш мир. Беа, ты, так уж и быть, с V — к Сердцу. Август, ты с Нико — обеспечиваете связь и прикрытие. Неро и я — к Вергилию и Уризену. Если нам удастся отвлечь их, у Беа и V будет шанс пробраться к Сердцу незамеченными. Все все поняли? — Так точно, старик, — усмехнулся Неро, вскидывая левую руку в шутливом салюте. Даже культя дернулась, словно пытаясь повторить жест. — Я не старик, — поправил Данте, вставая и поправляя плащ. — Я легенда. А теперь — по машинам! Время не ждет, а демоны не дремлют. Они стояли на крыше агентства, вглядываясь в багровый горизонт, где Клипот возвышался над руинами Ред-Грейва, как живое воплощение апокалипсиса. Ветер завывал в развалинах, доносил запах гари, смерти и еще чего-то — сладковатого, приторного, отчего тошнило и кружилась голова. Где-то вдалеке слышались крики — то ли людей, то ли демонов, уже невозможно было различить в этом хаосе. Небо над городом пульсировало в такт сердцебиению Клипота, и лишь редкие просветы в багровых тучах напоминали о том, что где-то там, за этой пеленой, все еще существует солнце. И ночное небо с звездами. И мир, который они пытались спасти. Внизу Леди и Триш грузили оружие в фургон Моррисона, который он оставил. Старый, видавший виды фургон урчал двигателем, готовый сорваться с места в любую секунду. Лязг металла, глухие удары ящиков, приглушенные ругательства Леди — привычные звуки, которые сейчас казались почти успокаивающими, как напоминание о том, что еще не все потеряно. Нико возилась с каким-то прибором на краю крыши, то и дело сверяясь с показаниями и чертыхаясь сквозь зубы. Прибор пищал, мигал красными огоньками и иногда искрил — механик только отмахивалась, бормоча что-то про «калибровку», «аномальные помехи» и «демоническое дерьмо, которое лезет куда не надо». Август был рядом с ней — держал инструменты, подавал детали, помогал настраивать частоты. Но его взгляд ни на секунду не отрывался от Беатрис, следил за каждым ее движением, каждым вздохом, словно боялся, что если моргнет — она исчезнет в багровой мгле и больше никогда не вернется. — Ты уверена? — спросил Данте в который раз. Он стоял у края крыши, глядя на багровый горизонт, и в его голосе слышалась та самая отцовская тревога, которую Беатрис научилась распознавать еще в детстве — когда он учил ее держать меч, когда отбивал атаки демонов в темных переулках, когда сидел у ее постели во время кошмаров. Красный плащ развевался на ветру, черная майка под ним промокла от пота, смешанного с кровью — чужой или своей, уже невозможно было разобрать. На скуле красовалась свежая царапина — зацепило корнем, когда пробивались сюда час назад. Он сжимал в руке Эбони, большой палец поглаживал спусковой крючок. — Уверена, пап, — ответила Беатрис. Она стояла рядом, прямая как струна, и в ее позе не было ни тени сомнения. Длинные белые волосы развевались на ветру, серьги-крестики тихо звенели, смешиваясь с воем ветра. Она сжимала в руке кулон — тот самый, с гравировкой. Металл пульсировал теплом, словно живой. — V знает, что делать. А я чувствую это древо. Мы справимся. Данте повернулся к ней. Посмотрел долгим, тяжелым взглядом — тем самым, который Беатрис видела всего несколько раз в жизни. Особенно в тот день, когда он рассказал ей правду о себе. Сейчас в его глазах была та же смесь боли, гордости и страха. Потом он шагнул ближе, обнял — крепко, по-медвежьи, когда ей снились кошмары, и она просыпалась с криком. От отца пахло порохом, потом и тем самым родным запахом, который она помнила всю жизнь — запахом дома, безопасности и опасности одновременно. — Только без геройства, мелкая, — прошептал он ей в макушку. — Если станет слишком опасно — уходи. Я лучше буду всю жизнь искать тебя по этому аду, чем найду твое тело или кости внизу. Ты поняла меня? — Я вернусь, пап, — прошептала она в ответ, чувствуя, как его руки дрожат — едва заметно, но для нее, знавшей его как самого сильного человека на свете, эта дрожь была громче любых слов. — Обещаю. — Ты всегда обещаешь, — голос Данте сорвался, и он отстранился, делая вид, что просто поправляет воротник ее куртки. — Ладно. Иди уже. А то я сейчас расчувствуюсь и начну плакать, а это испортит мою репутацию. — Какую репутацию? — фыркнула Беатрис, вытирая непрошеные слезы. — Ту, что ты постоянно проигрываешь в покер? — Я не проигрываю, я даю соперникам фору. — Ты проигрываешь, пап. И я тебя люблю. — Я тоже тебя люблю, мелкая. Неро подошел следом. В его глазах — боль, злость и надежда, перемешанные в один коктейль, от которого он сам, казалось, пьянел. Культя дернулась — привычка, которую он приобрел после потери руки, словно тело отказывалось верить, что конечности больше нет. — Ты справишься, — сказал он хрипло. — Ты сильнее, чем думаешь. Сильнее, чем любой из нас. И если этот твой V что-то выкинет — я лично приду и надеру ему задницу. Даже без руки. Даже если придется грызть. — Ты уже говорил это Августу когда-то, — улыбнулась Беатрис. — Августу я говорил про Вергилия. Это другое, — отмахнулся Неро. — V — это вообще отдельная тема. Не доверяю я ему. — Никто не доверяет, — вмешался V, стоявший чуть поодаль и перелистывающий книгу Блейка. Страницы шелестели на ветру, но он держал их крепко, не давая улететь в багровую мглу. — И правильно делаете. Доверие — роскошь, которую мы не можем себе позволить в нынешней ситуации. Достаточно того, что мы движемся к одной цели. — Красиво сказал, — хмыкнул Неро. — Но я все равно за тобой присмотрю. — Обещаю вести себя хорошо, — ответил V. В его голосе проскользнула тень юмора — или только показалось? — Насколько это возможно в наших обстоятельствах. Август подошел последним. Он оставил Нико возиться с приборами — та уже вовсю копалась в недрах своего ящика, вытаскивая какие-то платы и провода, — и теперь стоял в шаге от Беатрис. В его глазу было столько всего, что она не могла прочитать и половины. — Слушайся V, — сказал он тихо, чтобы слышала только она. — Но если что — режь. Ты умеешь. И не вздумай умирать, белая. — Не дождешься, черная ворона, — ответила она, и в голосе ее дрогнули слезы, которые она не позволяла себе пролить. Уж точно не сейчас. — Я еще не наигралась с тобой в карты. — Ты все равно всегда проигрываешь. — Это потому что ты мухлюешь. — Это потому что я талантливый. Он кивнул. Коротко, по-мужски. И отошел к Нико, которая уже махала им, показывая, что прибор готов. Красный огонек на устройстве мигал ровно — значит, связь установлена, канал защищен, сигнал не перехватят демоны, если они на это будут способны. V подошел к Беатрис, опираясь на трость. Посмотрел на нее долгим взглядом. Ветер трепал его волосы, открывая татуировки на шее — они пульсировали в такт его дыханию, то загораясь зеленым, то угасая до почти черного. — Готова? — спросил он. Она глубоко вздохнула. Прислушалась к себе. К пульсации Серены в груди — ровной, сильной, живой. К холоду в животе — предчувствию битвы. К теплу на губах, которое все еще хранило память о поцелуе Августа. К весу кулона на шее — теплого, почти горячего. К запаху родного агентства, которое оставалось за спиной — пороха, старой кожи, кофе и сигарет. — Готова, — ответила она. И они шагнули вниз, в багровую мглу, туда, где пульсировало Сердце Древа, туда, где решалась судьба города, туда, где ждала их последняя битва. Ветер завывал в ушах, багровый свет слепил глаза, но Беатрис чувствовала только одно — пульсацию Серены в груди, ровную, сильную, живую. Она была здесь. Она сражалась. И она верила, что вернется. Где-то наверху, в багровом небе Ред-Грейва, Август стоял на крыше агентства, провожая взглядом две фигуры, исчезающие в воронке у основания Клипота. V шел впереди, опираясь на трость, но двигаясь с какой-то странной, кошачьей грацией. Беатрис — за ним, белые волосы развеваются на ветру, ее куртка развеивалась точно так же. Нико возилась с приборами рядом, бормоча что-то про частоты и стабильность сигнала, но снайпер не слышал ее. Только чувствовал — пульсацию шрама под повязкой. Ровную, спокойную, живую. Она была там, внизу. Она была жива. И он верил, что она вернется. — Давай, Беа, — прошептал он в багровое небо. — Я здесь. Я жду. Ветер трепал его рыжие волосы, и где-то глубоко под землей Сердце Древа пульсировало в такт этому шепоту, готовясь к встрече с той, в ком текла кровь двух миров. Древняя кровь Спарды, смешанная с человеческой отвагой и упрямством, которое передалось ей от отца. Нико тронула Августа за плечо, протягивая наушник с микрофоном. — Держи. Будешь слушать эфир. Если что — сразу узнаем. Он кивнул, надевая наушник. В нем шипели помехи, трещали разряды статики, перебиваемые демоническими вибрациями, но где-то в этом шуме, на самой грани слышимости, Август различил ее дыхание. Ровное, спокойное, живое. — Я здесь, Беа, — прошептал он в микрофон, хотя знал, что связь была только односторонней — от них к ней, но не обратно. Где-то глубоко под землей, пробиваясь сквозь корни Клипота, сплетенные в живые стены, Беатрис криво улыбнулась. Она не слышала его слов, но знала — он там. Он ждет. Он верит. — Я знаю, Август, — прошептала она в пустоту, в багровый полумрак, в самое сердце тьмы. — Я знаю. И шагнула вперед, туда, где пульсировало Сердце Древа, туда, где решалась судьба Ред-Грейва, туда, где ее кровь должна была стать ключом к спасению или проклятию. Ветер стих. Время замерло. И только пульс — два сердца, бьющиеся в унисон на расстоянии миль и измерений, — напоминал о том, что жизнь продолжается. Что есть ради чего сражаться. И есть ради кого возвращаться домой.