Mission 41: «Пламя отчаяния»

Тьма багрового неба над головой казалась живой. Она пульсировала в такт биению невидимого сердца, и каждый его удар отдавался глухой, ноющей болью где-то в самой глубине груди. Беатрис шла вперед, чувствуя, как холодный воздух обжигает ее голые плечи, оставшиеся без привычного тепла куртки. Тонкая ткань черной майки, все еще хранящая пятна засохшей крови, прилипла к телу, а ветер, пропитанный запахом серы и разложения, заставлял кожу покрываться мурашками. Но она не замечала ни холода, ни усталости, ни тяжести Серены, послушно явившейся в ладонь в ответ на ее безмолвный зов. Все ее существо было подчинено единственной, выжигающей изнутри цели: дойти. Отомстить. Она оставила их всех позади. V с его загадками и вечно печальными зелеными глазами. Августа, чей единственный глаз смотрел на нее с такой любовью и тревогой, что сердце разрывалось на части. Неро, ее брата, который, узнав о ее решении, пришел бы в ярость. Леди, очнувшуюся и слабую, но все еще готовую сражаться, и Нико, чей сарказм был единственным лучиком нормальности в этом аду. Она оставила их, потому что знала: этот путь — только ее. Никто не должен был идти с ней туда, куда она направлялась. Никто не должен был видеть, во что она превратится, когда столкнется с ним лицом к лицу. С каждым шагом, приближавшим ее к исполинскому, пульсирующему багровым светом Клипоту, в душе разрасталась не только решимость, но и ледяное, кристально чистое понимание. Оно приходило постепенно, складываясь из разрозненных фактов, воспоминаний и догадок, и теперь било в сознание с неотвратимостью приговора. V и Уризен. Два имени. Два существа. Но одно происхождение. Вергилий. Ее дядя. Человек-легенда, которого она мечтала встретить с самого детства, с тех самых пор, как Данте впервые, запинаясь и подбирая слова, рассказал ей о брате. Образ, который она рисовала в своем воображении, был окутан туманом трагедии: потерянный, но не сломленный воин, что пожертвовал собой, оставшись в мире демонов и пойдя против Мундуса. Она представляла, как однажды, если свершится чудо, они встретятся. Как она посмотрит ему в глаза и скажет: «Я дочь твоего брата. У тебя есть семья». В этих глупых, детских мечтах он был суровым, но справедливым, тем, кто понял бы ее без слов, кто разделил бы бремя наследия Спарды. Реальность оказалась чудовищной насмешкой над этими мечтами. Человек, которого она ждала, добровольно стал монстром. Не павшим героем, а палачом. Уризен — демоническая половина, отбросившая человечность, чтобы стать «совершенным существом». V — то немногое, что осталось от человека: хрупкое, умирающее, полное сожалений и стихов, будто насмешка над той силой, к которой так стремился оригинал. Это его одержимость привела к тому, что Клипот пророс в Ред-Грейве. Рука Уризена, лишила Неро и демонической руки, и Ямато. Его могущество повергло ее отца, оставив его умирать. И это из-за всей этой цепи событий Леди и Триш пропали без вести, а их дом превратился в руины. «Какой же ты дурак, дядя», — с горечью подумала она, сжимая рукоять Серены до боли в костяшках. Обида и отчаяние душили ее. V… Он помогает им. Он сражает рядом, рискует своей угасающей жизнью, ведет их к цели. Его человеческая часть искупает грехи целого. Могла ли она винить его? Того, кто сам был жертвой собственных амбиций? Того, кто смотрит на нее с такой неподдельной, почти отцовской печалью? Она не могла. И от этого было только больнее. «Я не злюсь на тебя, V», — думала она, пробираясь через очередной завал из обломков. — «Ты — это не он. Ты — то, что он отбросил. То, что он счел слабостью. Но я не могу простить Уризена. То, во что ты превратился. Я должна остановить это. Я должна заставить его ответить за все. За папу, за Неро, который потерял часть себя. За всех нас». Клипот теперь возвышался над ней, как живой монумент чужой гордыни. Его корни, толщиной с вековые деревья, оплетали руины, а у самого основания зиял темный провал, ведущий в самое сердце этого кошмара. Она шагнула внутрь, и тьма поглотила ее. Подъем был долгим и мучительным. Он превратился в бесконечную череду стычек, где время потеряло всякий смысл. Демоны, порожденные корнями Клипота, выскакивали из стен, из пола, из самого воздуха. Они были везде. Беатрис рубила их без остановки. Серена пела в ее руках, а призрачные клинки пронзали тварей, что пытались напасть со спины. Она не чувствовала усталости, но тело начинало предавать. Мышцы ныли, реакции замедлялись. Один из Адских Каинов сумел достать ее — огромный, покрытый хитином, он вонзил коготь ей в плечо. Боль была острой, но Беатрис, закусив губу до крови, просто перерубила его лапу, а затем и голову. Рана затянулась быстро, оставив после себя лишь розовый шрам и жжение. Демоническая кровь делала свое дело, но каждый раз, восстанавливаясь, она тратила крохи энергии, которых становилось все меньше. Наконец, своды расступились, и она оказалась в огромном зале. Здесь царил полумрак, разгоняемый лишь тусклым багровым светом, идущим откуда-то сверху. Пол был усеян обломками колонн, а в центре, на возвышении, напоминающем живой, пульсирующий трон, восседал он. Уризен. Огромный, устрашающий в своей нечеловеческой анатомии. Его тело, сотканное из чистой, ослепительной мощи, переливалось багровым и золотым. Он не носил доспехов, но сама его плоть казалась крепче любой стали. Вокруг него, словно верные псы, витали сгустки чистой демонической энергии. Глаза, горящие холодным, расчетливым пламенем, были устремлены на вошедшую девушку. Ни удивления, ни гнева — лишь снисходительное любопытство ученого, заметившего незначительный, но занятный образец. Беатрис остановилась. Ее сердце, казалось, колотилось где-то в горле. Перед ней был тот, кто сломал ее отца. Тот, в ком текла та же кровь, что и в ней. Но сейчас в его взгляде она не нашла ни капли родства. Только бездну. — Дитя Спарды, — голос Уризена разнесся под сводами. Он был низким, лишенным эмоций, и от него веяло таким холодом, что, казалось, сам воздух начал замерзать. — Еще один жалкий отпрыск выродившегося рода. Твоя ярость забавна. Но ты — лишь человек, разбавленный его кровью. Ты слаба. Сила, растраченная на привязанности, становится ядом, и ты — живое тому доказательство. — Я не простой человек, — ответила она, и голос ее, хоть и дрожал от напряжения, был полон стали. — Я дочь Данте. Твоего брата. И я пришла, чтобы ты ответил за все, что сделал. Ты — Вергилий. На мгновение в зале повисла звенящая тишина. Имя, произнесенное ею, словно повисло в воздухе. — Данте, — медленно, со вкусом произнес Уризен, игнорируя ее последние слова. — Твой отец. Он тоже приходил. В нем был огонь, достойный сына Спарды. Но он сам заглушил его своей глупой, бессмысленной бравадой. Он выбрал защищать червей, вместо того чтобы обрести могущество. И где он теперь? Его сила иссякла, его воля сломлена. Он — ничто. Как и ты. — Ты лжешь! — выкрикнула Беатрис, и в ее глазах зажглось багровое пламя. — Он жив! Я чувствую его! И именно поэтому я здесь. Ты не сломил его, и ты не сломишь меня! — Чувствуешь? — Уризен издал звук, похожий на скрежет металла. — Какая трогательная связь. Но твои чувства — это лишь цепи, что тянут тебя на дно. Ты могла бы стать чем-то большим. Но ты выбрала путь своего отца. Путь слабости. И ты умрешь, как он. Это было последней каплей. Беатрис не сдерживала себя больше. Вся ярость, вся боль, все отчаяние последних месяцев вырвались наружу. Она почувствовала, как знакомая волна жара поднимается из самой глубины ее существа, затапливая каждую клетку. Демонический триггер. Пламя танцевало на ее коже — нет, не на коже, а внутри нее, прорываясь наружу алыми и багровыми сполохами. Ее тело окутала огненная дымка, которая колыхалась и переливалась, словно живая. Глаза превратились в два горящих рубина, из уголков которых вырывались тонкие язычки огня. Волосы, длинные и белоснежные, взметнулись вверх, охваченные огненным ореолом, а из висков, чуть выше линии роста, прорезались два закрученных, темных рога с багровыми прожилками. Кожа приобрела оттенок красного янтаря, по которому, словно магма, бежали светящиеся прожилки. Из спины, разрывая ткань майки, рванули огромные, перепончатые крылья, сотканные из чистой демонической энергии. Собственная сила кружила голову. Боль, слабость — все исчезло. Осталась лишь первобытная, необузданная мощь. Она знала, что этого мало. Что ее триггер — лишь бледная тень того, чем владеет он. Но это все, что у нее было. С яростным криком она рванулась вперед. Начался ад. Первый удар Серены, усиленной пламенем триггера, обрушился на Уризена. Демон даже не пошевелился. Невидимый барьер остановил клинок в нескольких сантиметрах от его тела, вызвав лишь вспышку искр и волну вибрации, от которой у Беатрис заныли руки. Она не успела среагировать на ответный выпад. Уризен поднял руку, и сгусток чистой энергии сорвался с его ладони. Она попыталась уйти трюком, но взрыв задел ее в воздухе, швырнув в одну из колонн. Каменная крошка посыпалась на пол, а спина взорвалась болью. Она почувствовала, как хрустнули ребра. — Это все, что ты можешь? — голос Уризена был полон презрения. — Я ожидал большего от дочери Данте. Даже его падение было более… впечатляющим. Она заставила себя встать. Крылья за спиной дернулись, помогая удержать равновесие. Сломанные ребра срастались прямо на ходу, причиняя невыносимую боль регенерации. Беатрис стиснула зубы и снова рванулась в бой. Час за часом. Атака за атакой. Она использовала все, чему научилась. Трюк и призрачные клинки, отточенные до автоматизма. Она появлялась то слева, то справа, осыпая его градом ударов. Она была быстрой, как ветер, и яростной, как пламя. Но Уризен был скалой. Он был везде и нигде. Он парировал ее выпады с той же холодной, расчетливой грацией, которую она так часто видела у V. Его собственные атаки были экономными и смертоносными. Он не тратил энергию на эффектные движения, каждый его жест достигал цели, заставляя ее отступать, уклоняться, падать и вновь подниматься. Он не столько сражался, сколько играл с ней. Позволял нанести удар, чтобы тут же контратаковать и отбросить ее, как котенка. Затем снова ждал, пока она встанет, превозмогая боль. Игра в одни ворота. Его щупальца энергии хлестали по ней, ломая кости. Один из таких ударов пришелся ей прямо в левое колено. Она услышала мерзкий, влажный хруст, и нога подогнулась, заставив ее рухнуть на одно колено. Боль была чудовищной, но она, рыча, заставила себя подняться. Кость срасталась с дикой скоростью, заставляя ее кричать от агонии. Терпеть это было почти невозможнее самой боли от перелома. Другой удар заставил ее левую руку вывернуться под неестественным углом. Сустав вышел из плеча, вызвав тошнотворное ощущение пустоты. Беатрис, действуя на чистых инстинктах, сама вправила его, ударившись плечом о ближайшую колонну. От резкой вспышки боли перед глазами потемнело, но она не позволила себе потерять сознание. — Ты упорна, — раздался голос Уризена. — Пожалуй, даже слишком. Но твое упорство лишь продлевает твои страдания. Твои мышцы разрываются в клочья, твои кости перемалываются в пыль. И ради чего? Ради тех, кого здесь нет? Ради жалкого V? Ради отца, который даже не смог защитить тебя? — Ради себя! — прохрипела она, уходя в очередной трюк и нанося удар ему в спину. Она вложила в этот выпад всю свою боль. Призрачные клинки вонзились в его защитное поле, и одно из них, самое острое, сумело пробить его, оставив тонкую царапину на его плече. Кровь демона была не красной, а какой-то густой, золотисто-черной. Уризен замер. Посмотрел на рану. А затем багровый свет в его глазах вспыхнул ярче. Ей удалось разозлить его. — Довольно, — произнес он ледяным тоном. Он взмахнул рукой, и на этот раз реальность вокруг него исказилась окончательно. Пространство словно сжалось, и десятки, если не сотни, щупалец вырвались из его тела, заполонив весь зал. Беатрис попыталась уйти в трюк, но одно из них, быстрее молнии, схватило ее за лодыжку и с силой дернуло вниз, впечатав в каменный пол так, что из легких выбило весь воздух. Плита под ней треснула. Другие щупальца мгновенно обвили ее тело. Одно из них пробило крыло насквозь, разрывая перепонку, словно мокрую бумагу. Крик, полный боли, вырвался из ее горла. Другое вонзилось в левую руку, ломая кости предплечья с такой легкостью, с какой ломают сухие ветки. Затем пришла очередь правой руки. Щупальце обвило ее запястье, сжимающее Серену, и с резким, отвратительным хрустом вывернуло его. Меч выпал из безвольных пальцев. Все было кончено за считанные мгновения. Ее тело было сломано и искалечено. Крылья, только что гордо расправленные, теперь безвольно висели, пробитые в нескольких местах. Демоническая форма начала угасать, не в силах больше поддерживать израненное тело. Уризен медленно приблизился. Одно из его щупалец подхватило упавшую Серену и поднесло к его лицу. Клинок отказывался служить ему, он мерцал, сопротивляясь, обжигая его демоническую плоть, но для существа такой силы это было не более чем легкое неудобство. Он смотрел на нее, на распластанную у его ног девушку, и в его глазах она не нашла ни капли родства. Только бездну. — Ты, — прохрипела Беатрис, глядя на него. В ее глазах уже не было пламени, только боль и горечь окончательного неверия. — Ты — то, чем он стал. Ты — его гордыня, его страх, его жажда силы, принявшие эту… эту чудовищную форму. Он не ответил. Он лишь смотрел на нее, и в этом взгляде она прочитала все: безмолвное признание, абсолютное безразличие, и, возможно, тень того самого, изначального презрения, которое он когда-то испытывал ко всему человеческому. К слабости. К любви. К самой сути того, что делало его брата сильнее, чем он сам. Из ее горла вырвался смех. Это был страшный, истерический смех, полный горечи и отчаяния. Смех над собой, над своими детскими мечтами, над глупой надеждой, что ее семья может быть чем-то иным, кроме бесконечной череды потерь. — Мой дядя, — выдавила она сквозь слезы и боль. — Я мечтала о встрече с тобой. Всю свою жизнь. Думала, что однажды, каким-то чудом, мы встретимся, и ты будешь… другим. Не таким, как в рассказах отца, где он запинался и отводил глаза. Я думала, ты поймешь. Что мы станем семьей. А ты… Ты просто чудовище, которое убило все, что могло бы стать твоим спасением. Ты убил бы даже самого себя, если бы мог. В этот момент она ясно увидела в его глазах нечто похожее на тень V. На долю секунды, всего на мгновение, ей показалось, что его человеческая, отброшенная часть смотрит на нее. Но это было лишь мимолетное наваждение. Уризен лишь чуть склонил голову, словно изучая реакцию подопытного существа. — Твои слова пусты, — произнес он. — Как и твоя сила. Прощай, дитя наследия Темного Рыцаря Спарды. И одним движением вонзил меч в ее грудь. Боль была абсолютной. Не той тупой, дробящей болью от удара, а чистой, пронзающей все существо агонией. Собственный клинок, созданный из части ее собственной души, разрывал изнутри. Клинок пробил насквозь — ребра, легкие, но его лезвие чудом не задело сердце, пройдя в миллиметре от него. Кровь хлынула на пол, на пыльный камень, на ее босые ступни. Ее крик, сорвавшийся с губ, был больше похож на вой раненого зверя. Демоническая форма исчезла в один миг, словно ее и не было, оставив после себя лишь хрупкую, истекающую кровью девушку. Рога втянулись обратно, крылья истаяли, оставив после себя лишь фантомную боль в лопатках. Она рухнула на колени, а затем завалилась на бок. — Твой потенциал был велик, — услышала она сквозь пелену боли его голос. — Но ты растратила его на слабость. На веру в то, что другие могут дать тебе силу. Больше он не сказал ни слова. Он просто взмахнул рукой. Взмахом щупальца он швырнул ее прочь. Беатрис, словно сломанную куклу, протащило по каменному полу, и она вылетела из зала, в пролом, ведущий наружу. Она падала. Ветер свистел в ушах, холодный воздух обжигал открытую рану, проходя сквозь дыру в теле. Вокруг мелькали корни Клипота, искаженные, равнодушные к ее падению. Наконец, ее тело с глухим стуком ударилось о твердую поверхность. Она лежала на холодном металле. Мост. Тот самый проржавевший мост, с которого открывался вид на исполинское древо. От удара из легких выбило весь воздух. Серена все еще торчала из ее груди, пригвождая ее к этому месту, к этому моменту ее окончательного поражения. Кровь заливала все вокруг, растекаясь темной лужей под ее телом. Тьма сгущалась перед глазами. Она смотрела на багровое небо, и слезы, горячие и соленые, текли по ее щекам, смешиваясь с кровью. — Я…— прошептали ее разбитые губы. — Я не смогла ничего исправить. Где-то на периферии гаснущего сознания она услышала шум. Не ветра. Нет. Это был рев мотора. Знакомый рев мотора старого фургона. А затем — яростный, полный ужаса и надежды крик Грифона, который эхом разнесся над мостом. — …Жива! Я вижу ее! Она здесь! Беа! Детка! Беатрис! Держись, черт возьми! Но у нее не было сил держаться. Последнее, что она увидела, был ее собственный меч, торчащий из груди, и багровое небо, которое медленно поглощала тьма. Она провалилась в нее, не зная, суждено ли ей будет когда-нибудь открыть глаза снова.