Mission 42: «Пробуждение»

Несколько часов назад Тишина в фургоне стояла такая плотная, что, казалось, ее можно было резать ножом. Снаружи, за укрепленными стальными листами, все так же пульсировало багровое небо, но здесь, внутри, мир сжался до размеров этого тесного пространства, пропахшего бензином, табаком и застарелым страхом. Леди, все еще слабая, но уже способная сидеть, прислонилась к стенке, сжимая в руках свою верную винтовку. Ее дыхание было тяжелым, но в глазах, устремленных на V, читалась стальная решимость, лишь слегка припорошенная пеплом пережитого. Нико, устроившись на ящике, нервно теребила сигарету, так и не решаясь закурить. Август сидел в углу, его единственный глаз был устремлен в одну точку, а пальцы машинально поглаживали рукоять Люмен — пистолета, который Беатрис оставила ему, как безмолвное обещание. Неро стоял у выхода, сжимая рукоять Алой Королевы, и его лицо было мрачнее багровой тучи. Казалось, сама атмосфера внутри фургона была готова взорваться от невысказанных обвинений и общего, всепоглощающего страха. V стоял в центре этого безмолвного собрания, опираясь на трость. Его татуировки едва заметно пульсировали, но лицо, как всегда, оставалось непроницаемым. Однако Неро слишком хорошо знал это выражение — выражение человека, который принял решение и не отступит, даже если весь мир будет против. — Значит, так, — голос Неро разрезал тишину, как лезвие его меча. — Ты идешь один. К особняку. За Данте и за мечом. Мы остаемся здесь, как послушные псы на привязи. Я ничего не упустил? — Это единственный путь, — ответил V, не поведя и бровью. — Особняк Спарды скрыт не только от глаз, но и от магического поиска. Мои фамильяры и я… мы сможем пройти сквозь эти барьеры. Вы — нет. К тому же, — он перевел взгляд на Августа, — нам нужно, чтобы кто-то остался и обеспечил прикрытие. Если Уризен узнает, что мы идем за мечом, он может послать подкрепление. Вы должны быть здесь, чтобы встретить его. Август медленно поднял голову. Его единственный глаз, темно-серый, почти черный в тусклом свете, встретился с зелеными глазами поэта. — Ты уже однажды отпустил ее, — произнес он. Голос снайпера звучал ровно, но в нем слышался лед, от которого у Нико по спине побежали мурашки. — Ты знал, что она задумала, и дал ей уйти. А теперь ты хочешь, чтобы мы просто сидели и ждали, пока ты исправишь то, что сам же и допустил? — Август, хватит, — тихо сказала Леди, но он не слушал. — Ты — ходячая загадка, V, — продолжил снайпер, поднимаясь на ноги. — Ты появляешься из ниоткуда, знаешь то, чего не знает никто, цитируешь стихи, пока мир рушится. И все это время я думал: «Он помогает нам. Он на нашей стороне». Но теперь… теперь я смотрю на тебя и вижу лишь того, кто позволил ей уйти на смерть. Одной. Без меня. V выдержал этот взгляд. Его лицо, обычно такое бледное, казалось, стало еще белее. — Твоя преданность делает тебе честь, снайпер, — ответил он. — И твоя боль понятна. Но ты нужен здесь. С Нико. С Леди. Когда мы вернемся с Данте, нам понадобится каждый. И поверь… я знаю, что такое терять частицу себя. Я не допущу, чтобы это случилось снова. В его словах было что-то такое, что заставило Августа замереть. Что-то, похожее на исповедь, на признание, которое V никогда бы не сделал при других обстоятельствах. Август открыл рот, чтобы возразить, но Неро опередил его. — Ладно, — бросил он, отлепляясь от стены. — Иди. Но если ты не вернешься, я лично спущусь в ад и найду тебя, чтобы задать пару вопросов. И поверь, одной тростью ты не отделаешься. — Запомню, — ответил V без тени насмешки. Грифон, сидевший на его плече, нахохлился и проворчал: — Вот так всегда! Мы, значит, будем рисковать перьями, пробираться через руины, сражаться с демонами, а вы тут будете сидеть в тепле и уюте! Никакой справедливости! — Грифон, — одернул его V. — Побереги свой пыл для битвы. — Да я всегда пылок! — парировала птица, но в его голосе не было обычного задора. Даже он понимал серьезность момента. V чуть заметно кивнул Леди. Та, несмотря на слабость, ответила ему стальным взглядом. — Приведи его обратно, — сказала она. — Или не возвращайся вовсе. V, не говоря больше ни слова, вышел из фургона. Его силуэт в развевающемся плаще быстро растворился в багровом тумане, оставив после себя лишь гулкую, напряженную тишину. Тишину, которая была наполнена страхом, надеждой и отчаянным, всепоглощающим ожиданием. Путь V лежал через самые гиблые районы Ред-Грейва. Его шаги были медленны, но уверенны; трость мерно отбивала ритм по потрескавшемуся асфальту. Он шел, ведомый знанием, поглощенным у Верховного Рыцаря, и его не терзали сомнения. Грифон летел над ним, то взмывая к небу, чтобы осмотреть окрестности, то опускаясь на плечо хозяина, чтобы проворчать очередную порцию жалоб. — Опять руины! — каркал он. — Почему мы вечно ходим по руинам? Неужели нельзя было построить логово зла где-нибудь на курорте? Там хотя бы тепло и есть шведский стол! — Демоническая энергия, — тихо ответил V, не оборачиваясь. — Она притягивает к себе тьму. Там, где она сильнее всего, нет места солнцу. — Да знаю я! — отмахнулся Грифон. — Просто я устал. Мои перья впитали столько этой багровой дряни, что я скоро сам начну светиться. Буду как новогодняя елка, только страшная и с клювом. — Тогда ты будешь самой великолепной новогодней елкой в Преисподней, — без тени улыбки ответил V. Грифон лишь фыркнул. Тень бесшумно скользила впереди, проверяя путь. Она была единственной, кто не жаловался, — то ли не могла, то ли не считала нужным. Вскоре они достигли руин особняка Спарды. От некогда величественного здания остались лишь обгорелые остовы стен, заросшие плющом и покрытые коркой вековой плесени. В воздухе витал запах гари, старой крови и чего-то еще — того самого, что V чувствовал в своих собственных воспоминаниях. Запах семьи. Запах потери. Здесь, в этом месте, время словно остановилось, застыло в вечном, скорбном молчании. V остановился у того, что когда-то было парадным входом, и закрыл глаза. — Он чувствует нас, — прошептал он. — Спарда. Меч. Он знает, что мы здесь. Он прошел сквозь проломы, спустился по обвалившейся лестнице в подвал. И там, в самом сердце руин, среди обломков и пепла, он увидел его. Данте лежал на каменном возвышении, словно на погребальном ложе. Его красное пальто было изодрано в клочья, лицо, некогда полное жизни и насмешки, теперь было бледным и неподвижным. Рядом с ним лежал он — Меч Спарды. Легендарный клинок, принадлежавший самому Темному Рыцарю. Его лезвие тускло мерцало в багровом свете, словно ждало своего часа. Тот же меч, что был утерян Триш в бою. — Вот ты где, — прошептал V. — Сын Спарды. Наследник его воли. Он медленно приблизился. Грифон, сидевший на его плече, замер, его глаза расширились. — Он жив? — Жив, — ответил поэт. — Его тело цепляется за жизнь с тем же упрямством, с каким он цеплялся за все в своей жизни. Он просто ждал. Ждал, когда кто-то принесет ему то, что поможет проснуться. Он наклонился и поднял Меч Спарды. Клинок был тяжелым, но в его тяжести чувствовалась не только сталь, но и груз ответственности, истории, наследия. V поднес его к груди Данте. — Пришло время пробудиться, — произнес он. И лезвие засияло. Ослепительный, чистый свет разлился по подвалу, разгоняя багровый сумрак. Демоническая энергия, заключенная в мече, хлынула в тело Данте, сливаясь с его собственной, пробуждая то, что дремало. V отступил на шаг, наблюдая, как сила Спарды, его отца, вливается в его сына. Это было похоже на чудо. И одновременно — на самое страшное проклятие. Данте резко открыл глаза. В них на мгновение вспыхнул багровый огонь — не тот, что у демонов, а чистый, осмысленный, — а затем сменился привычной голубизной. Он сделал резкий, глубокий вдох, словно вынырнул из-под толщи воды, и сел. Его рука сама сжалась на рукояти Меча Спарды. — Вот это я понимаю — будильник, — пробормотал он, а затем его взгляд сфокусировался на V. — Ты. Поэт. Стихи про тигров. Какого черта происходит? Сколько я провалялся? — Достаточно, — ответил V. — У нас мало времени. Данте мгновенно напрягся. Вся его сонливость исчезла в один миг. Слишком долго он был беспомощен, слишком долго он ждал. Его голос прогремел под сводами: — Где моя дочь? Где Беатрис?! V сжал трость. На его лице промелькнула тень. Тень вины и сожаления. Его голос, когда он заговорил, был ровным, но в нем чувствовалась горечь: — Она жива. Она отправилась к Уризену. Одна. Два месяца ты был без сознания, Данте. За это время многое случилось. Мы пытались добраться до особняка, но она… она не могла больше ждать. Она хотела дать нам шанс. Шанс найти тебя. Она пошла задержать его, не надеясь на победу. На мгновение в подвале повисла звенящая тишина. Затем Данте поднялся на ноги. Все его тело, которое только что было расслабленным, превратилось в сжатую пружину. Его лицо, искаженное яростью и ужасом, было страшнее любого демонического облика. — Она пошла к нему? — переспросил он, и его голос дрожал от гнева. — Одна? А ты отпустил ее?! — Это был ее выбор, — повторил V. — Она сделала то, что считала нужным. — К черту ее выбор! — взревел Данте, и его голос эхом разнесся по руинам. — Она моя дочь! Она там одна! Одна! Ты понимаешь это?! Ты, Вергилий! Имя упало в тишину, словно тяжелый камень в стоячую воду. V замер, даже не вздрогнув, но его пальцы, сжимавшие трость, побелели до синевы. Грифон на его плече втянул голову в перья. Данте смотрел на поэта, и его глаза, только что полные гнева, теперь горели еще и болью узнавания. Той самой, что грызла его с того самого дня, как этот странный человек в черном плаще переступил порог агентства. — Ты думал, я не узнаю тебя? — продолжил Данте, делая шаг вперед. — Еще тогда, в агентстве, когда ты зачитывал стихи Блейка и говорил о пророчествах, я смотрел на тебя и видел призрак. Думал, что ошибся. Но теперь я вижу. Эта трость, эти татуировки, которые трещат по швам, сдерживая то, что осталось… Ты — он. Ты — мой брат. И ты позволил моей дочери пойти на смерть! V медленно поднял взгляд. В его зеленых глазах, таких чужих и таких знакомых одновременно, плескалась бездна. — Ты прав, — произнес он. — Я — то, что осталось от Вергилия. Его человечность. Его слабость. Я — то, что он отбросил, как ненужный хлам, в погоне за силой. И ты прав в другом: я позволил ей уйти. Я думал, что даю ей шанс проявить себя, но на деле… я просто боялся. Боялся, что если остановлю ее, она возненавидит меня так же, как ты. Или потеряет ту искру, что делала ее сильной. Он замолчал, переводя дыхание, и каждое его слово давалось ему с видимым трудом. — Я смотрел, как она уходит в багровый туман, и чувствовал… гордость. И ужас. И надежду. Потому что я, Вергилий, который всегда верил только в силу, наконец увидел то, что сильнее любой силы. Любовь. Ее любовь к тебе, к этому городу, к рыжему снайперу, который смотрел на нее так, как никто и никогда не смотрел на меня, кроме нашей матери. И я отпустил ее. Я совершил ошибку. Данте смотрел на него, и в его глазах бушевала буря. Ярость боролась с болью, а боль — с чем-то, очень похожим на сочувствие. Но последнее слово осталось за яростью. — Твоя ошибка, брат, — сказал он ледяным тоном, — может стоить ей жизни. И если это случится, то никакие стихи, никакие искупления и никакая сила мира не спасут тебя от моего гнева. V не ответил. Он лишь чуть заметно кивнул, принимая приговор. Внутри него, под рваным плащом и умирающими татуировками, разрасталась ледяная, выжигающая пустота. Он пытался помочь. Он хотел, как лучше. Но каждое его решение, каждый его шаг, казалось, вел к новой трагедии. Он, Вергилий, снова и снова причинял боль тем, кто был ему дорог. Сначала — Данте. Теперь — Беатрис. «Я — ходячее проклятие, — подумал он. — Я несу разрушение, даже когда пытаюсь созидать». Он опустил голову. Спорить было бессмысленно. Единственное, что он мог сделать сейчас — это помочь Данте добраться до нее как можно быстрее. Данте, не в силах больше находиться рядом с братом, чье присутствие вызывало слишком много боли, развернулся и рванул к выходу. V, опираясь на трость, поспешил следом. Его тело протестовало против каждого шага, но он не мог позволить себе отстать. Он должен был увидеть это. Искупить свою вину. Грифон, взмыв в воздух, издал крик, полный тревоги, но на этот раз в нем не было привычного сарказма — только страх за хозяина и за тех, кто ждал впереди. — Хозяин! Ты не должен бежать! Ты слишком слаб! Твои силы… — У нас нет выбора, — перебил его V. — Мы должны догнать его. Данте продвигался через разрушенный город с невероятной скоростью. Меч Спарды в его руках не просто давал силу — он восстанавливал ее, питая своего хозяина древней демонической энергией, заставляя тело залечивать раны, которые еще не до конца затянулись. Он чувствовал, как сила его отца течет по венам, смешиваясь с его собственной, заставляя мир вокруг вибрировать. Он перепрыгивал через завалы, перелетал через провалы, не чувствуя ни усталости, ни боли. Его цель была ясна: Клипот. Уризен. Беатрис. Но он знал, что Уризен не оставит его без сюрпризов. И он оказался прав. Огромная площадь, заваленная остовами автомобилей, внезапно осветилась вспышкой молнии. Из тени руин, с грохотом, от которого завибрировал асфальт, выехал он. Кавальере Анджело. Его доспехи были не просто металлом — они были сплавом демонической плоти и стали, пульсирующие багровыми прожилками. В одной руке он сжимал огромный, двуручный меч, в другой — тяжелый щит, с которого срывались электрические разряды. Шлем венчали изогнутые рога, а из прорезей горели холодным, лишенным всего человеческого, синим пламенем. Данте замер, оценивая противника. Его чутье охотника улавливало нечто знакомое в этом создании. Нечто, что заставляло его сердце сжиматься от гнева и боли. — Триш, — прошептал он. Он чувствовал ее присутствие. Чувствовал, как ее жизненная сила, словно батарея, питает эту груду металла. — Ты посмел… использовать ее. Мундус создал эту технологию, а ты, братец, решил усовершенствовать ее. Превратил ее в свою марионетку. Кавалере Анджело, издав низкий, вибрирующий гул, заговорил. Его голос был механическим, лишенным эмоций, но в нем слышались отголоски той, что была внутри: — Данте… Ты… умрешь! — Триш! — крикнул Данте, вскидывая меч. — Если ты меня слышишь, держись! Я вытащу тебя оттуда! Рыцарь, не слушая его, ринулся в атаку. Сгусток энергии Кавальере обрушился на Данте, а меч описал широкую дугу, осыпая все вокруг электрическими разрядами. Бой был яростным и скоротечным. Данте, вооруженный Мечом Спарды, был неуязвим для большинства атак. Он двигался с ленивой, но смертоносной грацией. Охотник уходил от ударов, парировал их, контратаковал. Меч Спарды пел в его руках, оставляя в воздухе ослепительные, багровые шлейфы. — Как ты смеешь использовать ее?! — рычал Данте, одним точным ударом снося щит рыцарю. Кавалере Анджело пошатнулся, и Данте использовал этот момент. Он перешел в наступление, орудуя Мечом Спарды так, как никогда раньше. Его ярость придавала ему сил. Серия молниеносных ударов обрушилась на его доспехи, разрывая броню, круша сочленения. Он прорубался к ней, к ее сердцу, не обращая внимания на ответные атаки. — Ты думаешь, что поймал меня в ловушке? — прорычал Данте. — Это ты в ловушке! В ловушке со мной! Наконец, последний, сокрушительный выпад пронзил грудь демона. Из раны хлынул ослепительный свет. Данте, действуя быстро и точно, не стал добивать его — вместо этого он аккуратно, ювелирными движениями, разрезал броню, словно хирург, извлекая из ее недр тело Триш. Она была без сознания, но жива, и он осторожно опустил ее на землю. — Я поймал тебя, — прошептал он, придерживая ее. Кавалере Анджело рухнул, и его останки, подчиняясь воле демонической энергии, начали перетекать, менять форму. Доспехи, меч, щит — все это сплавилось воедино, превращаясь в нечто новое. Мотоцикл. Огромный, черный, с демоническими очертаниями, он материализовался из праха, словно феникс. Оружие, рожденное из поверженного врага. Данте, держа Триш на руках, посмотрел на мотоцикл. — Пригодится, — коротко бросил он себе под нос. Именно в этот момент его догнал V. Поэт тяжело дышал, опираясь на трость, его лицо было бледным, но он не отставал. — Данте! — выдохнул он. — Ты… ты нашел ее. — Она жива, — ответил Данте, не глядя на него. — Но моя дочь там одна. Я должен идти. В этот момент из-за угла, взвизгнув тормозами, вылетел «Ангел». Фургон, поднимая тучи пыли, затормозил рядом с ними. Дверь распахнулась, и из нее выскочили Неро, Август, Нико и Леди. Первым к Данте подбежал Август. Его лицо было искажено мукой, а голос, когда он заговорил, прозвучал пусто и глухо. В нем не было ни надежды, ни гнева — только констатация факта, который разрывал его изнутри. — Я не чувствую ее, — произнес он. Его единственный глаз смотрел на Данте, но, казалось, не видел его. — Я не чувствую Беа. Совсем. Мой шрам… он молчит. Ни пульсации, ни боли. Ничего. Тишина, наступившая после этих слов, была страшнее любого крика. Данте, все еще держащий Триш на руках, замер. Его лицо побелело. — Что? — прошептал он. — Что ты сказал? Повтори, Август. — Я говорю, что ее больше нет, — повторил Август, и его голос сорвался. — Или она на грани. В любом случае, мы должны… мы должны идти за ней. Сейчас. Немедленно. Я не могу… я не могу просто стоять здесь. Пожалуйста. Неро, стоявший рядом, сжал кулаки. Его лицо исказила гримаса боли и ярости: — Ты обещал! — рявкнул он на V. — Ты обещал, что с ней ничего не случится! Ты, со своими стихами и загадками, ты должен был присмотреть за ней! V, пошатнувшись, оперся на трость. Его голос был тихим, но полным решимости: — Я знаю свою вину. И я понесу ее. Но сейчас не время для взаимных обвинений. Время спасать ее. Каждая секунда на счету. Данте, не говоря ни слова, аккуратно передал Триш на руки Нико и указал V на фургон. — Залезай, — приказал он. — Вы оба. Быстро. И без споров. И, не дожидаясь ответа, вскочил на черный мотоцикл, который только что обрел. Двигатель взревел, издав низкий, утробный рык. «Ангел» и мотоцикл сорвались с места и помчались по разрушенным улицам Ред-Грейва. Это была безумная гонка, полная риска и отчаяния. Нико выжимала из своего фургона все, на что тот был способен. Данте мчался впереди, лавируя между обломками, завалами и пульсирующими корнями Клипота. Воздух в салоне фургона был наэлектризован страхом и надеждой. — Быстрее, Нико! — крикнул Неро, сжимая рукоять Алой Королевы. — Она там одна! Мы не можем опоздать! — Я и так выжимаю все, что можно! — огрызнулась механик, не отрывая взгляда от дороги. — Еще немного, и эта колымага развалится на ходу! V тем временем отправил Грифона на разведку. Птица, не проронив ни слова, вылетела в окно и растворилась в багровом мареве. Время тянулось бесконечно. Август сидел, закрыв лицо руками. Он не говорил ни слова, но все понимали, что он чувствует. Его связь с Беатрис, что всегда предупреждала об опасности, теперь молчала. И это молчание было хуже любой боли. Прошло около получаса, прежде чем Грифон вернулся. Он влетел в окно, тяжело дыша, его перья были взъерошены, а в глазах плескался ужас. Он сел на плечо V и, запинаясь, произнес: — Я видел ее… На мосту. Она лежит. И не двигается. И ее собственный меч торчит из груди. Кровь повсюду. Она… она как сломанная кукла. Эти слова, словно удар молота, обрушились на всех. Данте, услышавший их по рации, не произнес ни слова. Он лишь сильнее сжал рукоять газа, и мотоцикл, взревев, рванулся вперед с утроенной скоростью, оставляя фургон далеко позади себя. Он больше не думал об Уризене, о мече, о спасении мира. В этот момент для него существовала только она. Его дочь. Спустя несколько минут, показавшихся вечностью, «Ангел» вылетел на мост. Зрелище, представшее перед ними, заставило замереть даже сердца. Беатрис лежала на ржавом, холодном металле. Ее тело было беззащитным, лишенным привычной синей куртки, сжимавшей ее плечи в знак вечной поддержки. Тонкая черная майка была разорвана и пропитана засохшей кровью. Лицо было белым, как у призрака, а глаза закрыты. И из ее груди, прямо из сердца, торчала Серена. Ее собственный меч, клинок, созданный из части ее души, пригвождал ее к этому мосту. Вокруг расплылась огромная, темная лужа крови. Данте уже был там. Он стоял на коленях рядом с ней, и его плечи мелко дрожали. Его красное пальто, которое он снял и накинул на нее, резко контрастировало с мертвенной бледностью ее кожи. — Беа, — прошептал он. — Беа, очнись. Слышишь? Папа здесь. Папа пришел. Открой глаза. Пожалуйста, малышка, открой глаза. Он гладил ее по голове, убирая спутанные, окровавленные пряди с лица, и его руки дрожали так, как не дрожали никогда в бою. Ответа не было. Август выскочил из фургона и бросился к ней. Его лицо было белым как мел. Он упал на колени рядом с Данте, не чувствуя боли от удара о металл. — Беа! — закричал он, падая рядом с Данте. — Беа, нет! Ты не можешь! Ты обещала! Ты обещала мне, что вернешься! Ты сказала: «Я вернусь». Ты всегда так говоришь! Всегда! Его рука потянулась к мечу, но Данте перехватил ее. Хватка охотника была железной. — Стой, — сказал он. — Ты не можешь просто вытащить его. Посмотри на раны. Даже маленькие порезы на ее руках не затянулись. Ее регенерация не работает. Если мы просто вытащим меч, она истечет кровью за секунды. Она слишком слаба. Серена блокирует все. Это не просто рана, это часть ее души, замкнутая на клинке. Неро, смотревший на эту сцену, резко развернулся к V. Его лицо было искажено яростью и болью. — Ты! — крикнул он. — Ты говорил о каком-то плане! О том, что она должна была действовать сама! Посмотри, к чему это привело! Посмотри на нее! Поэт, не отвечая, вышел из фургона, опираясь на трость. Его лицо сейчас выражало глубокую, неизбывную скорбь. В его душе бушевала буря, которую он не мог позволить себе показать. Вина, тяжелая, как могильная плита, давила на плечи. Он видел ее лицо, искаженное болью, ее тело, пригвожденное клинком, и понимал: это его рук дело. Не Уризена, а именно его. Вергилия, который снова и снова губил тех, кто был его семьей. «Я должен был быть сильнее, — думал он. — Я должен был найти другой способ. Но я, как всегда, полагался на чужие жертвы». Он опустился на колени рядом с Беатрис и посмотрел на Серену, затем на бледное лицо девушки. — Демоническая энергия, — произнес он. — Ее регенерация питается ею. Но ее резервы исчерпаны полностью. Меч блокирует любой приток силы извне и высасывает остатки. Чтобы исцелиться, ей нужна… подпитка. — Что ты предлагаешь? — спросил Данте, не сводя глаз с дочери. V посмотрел на свою бледную, почти прозрачную руку. Затем на свои татуировки, которые едва заметно пульсировали. Зеленые глаза встретились с голубыми глазами Данте. Он знал, что этот поступок не искупит его вины. Но это было единственное, что он мог сделать. Единственное, что имело значение. — Я, — ответил он просто. — У меня есть частица силы. Это крохи, почти ничто. Но ей этого хватит. — Хозяин, нет! — заорал Грифон, бросаясь к нему и цепляясь когтями за его плечо. — Ты не можешь! Твоя жизненная сила и так на исходе! Ты же рассыплешься в прах! Прямо здесь и сейчас! — Это мой выбор, — тихо прошептал V, не глядя на него. — Я должен. За все, что случилось. За то, что я… что он… не смог предотвратить. За каждую секунду ее боли. За то, что я снова причинил зло всем. Он положил свою ладонь на рукоять Серены. Закрыл глаза. Его тело напряглось, а татуировки вспыхнули ярким, зеленоватым светом. Они начали перетекать с его кожи, словно струйки дыма, и впитываться в клинок, проходя по нему к телу Беатрис. Сила, что когда-то была частью Вергилия, теперь вливалась в его племянницу. Это было мучительно. Он чувствовал, как сама его суть, его последние крохи человечности, утекают к ней. Но он не останавливался. Не мог. — Хозяин, нет! — заорал Грифон. — Твои силы! Ты же рассыплешься! Но V не слушал. Частица его демонической энергии, что связывала его с Вергилием, с силой Спарды, перетекала в Беатрис. Это было крохи, почти ничто по сравнению с тем, что было у него когда-то, но это было то, что ей было нужно. Передача длилась несколько минут. Август, затаив дыхание, следил за ее лицом. Данте, стиснув зубы, держал руку дочери. Неро, застыв на месте, молился про себя всем богам, в которых никогда не верил. Каждая секунда казалась вечностью. Наконец, V убрал руку. Его лицо стало пепельно-серым, а татуировки практически исчезли. Он пошатнулся, и Нико едва успела подхватить его. — Теперь, — прохрипел он, — осторожно вытащите меч. Данте, стиснув зубы, обхватил рукоять Серены. Он чувствовал, как меч сопротивляется, узнавая в нем родную кровь, но не желая покидать свою хозяйку. Он потянул, и клинок, издав тихий, печальный звон, вышел из раны. Кровь хлынула, но Август уже был наготове. Он прижал к ране чистую ткань. Все замерли. Секунда. Другая. Рана, на удивление, начала медленно затягиваться. Очень медленно, но верно. Демоническая регенерация запустилась. Август издал сдавленный звук, похожий на всхлип облегчения. Его плечи затряслись. — Жить будет, — выдохнула Нико, которая все это время стояла рядом. — Но она слишком слаба. Слишком много крови потеряла. Ей нужен покой. И время. Они осторожно перенесли Беатрис в фургон. Август, не сказав ни слова, снял свой пиджак и укрыл ее ноги, а затем сел рядом, не сводя с нее единственного глаза. Неро стоял у двери, сжимая кулаки. — Я убью его, — прошептал он. — Я убью Уризена. Голыми руками. За то, что он сделал с ней. За то, что он сделал с Данте. Со всеми нами. За все. Данте, уже сидевший у изголовья дочери, поднял на него взгляд. — Встань в очередь, — сказал он. Но в его голосе не было привычной насмешки. Только холодная, стальная решимость. И обещание. V сидел в углу, прислонившись к стенке. Он был бледен и едва дышал. Нико, осмотрев Триш и убедившись, что та спит, подошла к нему. — Эй, — тихо позвала она. — Ты как? — Бывало и хуже, — солгал поэт. Он смотрел на Беатрис, на то, как ее грудь медленно вздымается и опускается, и в его зеленых глазах стояла такая мука, какой никто из них никогда не видел. Сейчас он не был ни V, ни Вергилием. Он был просто сломленным существом, которое заплатило самую высокую цену за свои ошибки и молилось лишь о том, чтобы эта плата не оказалась напрасной. Фургон наполнился гулом двигателя и тяжелым, томительным ожиданием. Все смотрели на Беатрис, на то, как медленно вздымается и опускается ее грудь. Как ее лицо, все еще бледное, но уже не такое безжизненное, начинает приобретать чуть заметный румянец. Август, не отрываясь, держал ее за руку. Его пальцы, сжимавшие ее ладонь, были единственным доказательством того, что он все еще здесь. Что он еще не сломался. Где-то в багровом небе продолжал пульсировать Клипот. Война не была окончена. Но сейчас, в этом тесном, пропахшем бензином пространстве, была только одна битва: битва за ее жизнь. И никто не собирался проигрывать.