Mission 43: «Узы крови»

Остовы рухнувших эстакад и покореженные несущие балки создавали подобие пещеры. Сюда, в это временное укрытие, почти не долетал вездесущий пепел, а гул далекого Клипота, пульсирующего над Ред-Грейвом, казался приглушенным, почти нереальным. Но тишина внутри фургона была не умиротворяющей. Она была густой, вязкой, пропитанной ожиданием и страхом. С момента возвращения с моста прошло несколько часов, наполненных лишь мерным дыханием спящих, скрипом металла под порывами ветра и тихим, ритмичным попискиванием приборов, за которыми следила Нико. Беатрис лежала на импровизированной койке, но уже не без мертвенной белезны. Серена, очищенная от крови, покоилась в руках у Данте. Нико, бросив быстрый взгляд на клинок, негромко заметила: «Странно. Даже когда она совсем плоха была, эта штука всегда исчезла. А сейчас… будто ждет чего-то». Никто не ответил, но каждый подумал об одном: меч ждал, когда хозяйка придет в себя и откроет глаза. Август все это время не отходил от Беатрис ни на шаг. Он сидел на полу, привалившись спиной к стенке, и держал девушку за руку. Его покрасневший от усталости и напряжения глаз был прикован к ее лицу. И снайпер вздрагивал при каждом ее вздохе или едва заметном движении ресниц, но она не просыпалась. Его пальцы, сжимавшие ее ладонь, были единственным, что связывало его с надеждой. Нико, видя его состояние, тихо вздохнула. — Ты бы хоть воды попил да отдохнул немного. А то так и сам свалишься. Август не ответил на это, и механник лишь покачала головой, возвращаясь к своим приборам. Неро в это время сидел на ящике у выхода, сжимая рукоять Алой Королевы. Его лицо было мрачным, а взгляд — устремленным в багровое небо за открытой дверью. Он то и дело бросал взгляды на Августа, на Беатрис, и в эти моменты его челюсть сжималась так, что желваки ходили ходуном. Он ненавидел ждать. Ненавидел чувствовать себя беспомощным. Это напоминало ему о том дне, когда он потерял руку, когда Вергилий смотрел на него с холодным презрением и говорил, что он — лишь помеха. Леди, чьи силы быстро вернулись, уже проверяла свой арсенал. Ее движения были точными и скупыми, но в них чувствовалось напряжение, которое не могла снять даже такая привычная рутина или обмен короткими фразами с Нико. V сидел дальше всех — в самом темном углу фургона, куда почти не проникал свет. Он буквально слился с тенями, словно хотел стать одной из них. Его трость стояла рядом, прислоненная к стенке, но он не касался ее, а потому его руки безвольно лежали на коленях, пока взгляд был устремлен в пол. В его душе была буря. Он прокручивал в голове не только каждое свое решение, но и решения Беатрис. «Я должен был остановить ее, — билась в сознании поэта одна и та же мысль. — Я, который всегда искал силу, теперь не смог уберечь самое дорогое. Я снова причинил боль тем, кто является моей… семьей». «Семья». Это слово, такое чуждое ему раньше, теперь жгло изнутри. Поэт видел, как Август держит ее за руку. Видел, как Данте смотрит на дочь. И все больше понимал, что это — результат его ошибок. Его собственной вековой гордыни. «Я хотел защитить их, — думал он. — А вместо этого чуть ли не привел к гибели. Как всегда». V хотел подойти к ним. Хотел сказать, что сожалеет. Что каждую секунду рядом с ними он чувствовал себя самозванцем, который лишь притворяется союзником, а на деле лишь хочет стать единым целым со второй своей половиной. Но слова застревали в горле. Собственная гордость, которая когда-то привела его к падению, теперь не позволяла ему даже извиниться. Он боялся, что они увидят в его «простите» лишь слабость или ложь. Данте сидел не так далеко от Августа, а именно — у изголовья дочери. Меч Спарды и сломанный Мятежник были у стенки, тем самым находясь рядом с ним, а Серена покоилась у него на коленях. Он смотрел на бледное лицо дочери, и его сердце сжималось от боли и бессильной ярости. Но время от времени его взгляд устремлялся в темный угол, где сидел V. Это был сложный взгляд, в котором смешивались множество эмоций. Гнев за то, что поэт позволил Беатрис уйти на смерть, смешивался с болью узнавания в «заказчике» собственного брата и щемящим чувством потери. Он смотрел на эту сгорбленную фигуру и вспоминал мальчика с игрушечным мечом и книгой в руке, который всегда задирал нос и никогда в жизни не говорил «прости». И теперь этот сломленный и умирающий мужчина в углу был тем, что осталось от того гордого мальчишки. И где-то глубоко, на самом дне души, Данте чувствовал облегчение. Вергилий был жив. Пусть в таком изломанном, расколотом виде, но он жив. Потерявший его однажды и считавший мертвым долгие годы, охотник не мог не чувствовать эту странную и горькую радость. Он не произнес ни слова о своем открытии другим. Это была только их немая тайна, и Данте не был готов делить ее с остальными. Но взгляды Данте были красноречивее любых слов: «Я знаю, кто ты. И мы еще поговорим, хочешь ты этого или нет». Внезапно тишину разорвал слабый стон. Все вздрогнули. Но это была не Беатрис. Триш приходила в себя. Ее светлые волосы разметались по импровизированной подушке из старой куртки. Голубые глаза, еще затуманенные, обвели помещение и наткнулись на склонившуюся над ней Нико, а после и на Данте, который сидел неподалеку. — О, очнулась! — выдохнула Леди, и в ее голосе прозвучало столько облегчения, что даже Неро вздрогнул. — Черт возьми, женщина, ты нас напугала до полусмерти! — воскликнула она, но ее глаза, блестевшие от слез, говорили об обратном. — Триш, — Данте подошел к ней, присаживаясь рядом с ее койкой. — Ты как? Она обвела взглядом фургон, задержавшись на бессознательной Беатрис. — Простите, что заставила волноваться, — пробормотала она, пытаясь приподняться на локтях, но слабость не позволила. — Этот ублюдок застал меня врасплох. Леди… — Я в порядке, — ответила та, и на ее губах мелькнула тень улыбки. — Нас обеих вытащили. Триш перевела взгляд на угол, где сидел V. Поэт не смотрел на нее, так как его глаза были закрыты. — Он… — начала Триш, но Данте покачал головой, призывая ее к молчанию. Сейчас было не время для разборок. Все были рады, что она очнулась, но тяжесть ожидания, связанная с пробуждением Беатрис, все еще висела в воздухе. Даже возвращение еще одного потерянного товарища не могло развеять эту гнетущую атмосферу. Прошел еще час, но сознание к Беатрис не возвращалось. Данте, бросив на дочь долгий, полный боли взгляд, поднялся. Он пересек фургон в пару шагов и остановился напротив V, заставляя поэта медленно открыть глаза и поднять голову. — Нам нужно кое-куда сходить, — сказал Данте. В его голосе не было ни гнева, ни обвинения. V посмотрел на него с немым вопросом, который тут же развеялся, стоило только понять, что имел в виду Данте. — Раз так нужно, — ответил он, берясь за трость и поднимаясь. Перед уходом Данте вручил Серену в руки Августа. — Рыжий, присмотри за Сереной, — сказал он Августу. — Она бы этого хотела. Август молча кивнул, приняв оружие. Его пальцы сжались на рукояти, и он почувствовал исходящее от клинка тепло. Словно сама Серена знала, что находится в надежных руках. Они вышли из фургона, и никто не задавал вопросов. Все понимали: Данте и V нужно что-то уладить. И это касалось не только мечей. Как только их силуэты растворились в багровом тумане, Неро тяжело вздохнул и ударил кулаком по стенке фургона. Металл жалобно загудел. — Ненавижу, — процедил он сквозь зубы. — Ненавижу это ебанное ожидание и чувствовать себя бесполезным. Возвращает в Фортуну. Август поднял голову. Его единственный глаз встретился с глазами Неро. Снайпер ничего не сказал, но в его взгляде было столько понимания, что слова оказались не нужны. — Она всегда была сильнее всех нас, — произнес он наконец. — Я это понял с самого первого дня, как я встретил Беа. Думаешь, мне нравится сидеть здесь и просто ждать? — Его голос дрогнул. — Я чувствую ее боль почти каждую секунду. И когда она была там, на мосту… мой шрам просто погас. Ты понимаешь каково это? Словно часть меня, которую я только недавно обрел, умерла. Неро опустил голову. Его плечи поникли. — Я знаю это чувство, — тихо сказал он. — Когда… когда Кредо погиб, когда Кирие была в опасности, когда вы с Беа пропали… и когда я лишился руки, то подумал, что больше никогда не смогу сражаться. Но она заставила меня поверить, что я могу, и то, я не один. — Он поднял взгляд на Августа. — Она и тебя заставила в это поверить. Так что не смей сдаваться сейчас. Она нам этого не простит. Август долго смотрел на него. Затем кивнул и перевел взгляд на Беатрис. — Я и не собираюсь, — ответил он. — Она вернется. А когда вернется, я скажу ей, что люблю ее. И что больше никогда, ни за что не отпущу одну. Даже если мне придется связать ее по рукам и ногам и запереть где-нибудь в подвале. Неро невольно усмехнулся. — Хотел бы я на это посмотреть. Она тебе голову оторвет. Уж в сестре своей я уверен на все сто, если не двести. — Ну и пусть, — тихо сказал Август. — Лишь бы была жива. А тем временем путь к особняку Спарды, который V и его фамильяры проделали несколько часов назад в безумной гонке, теперь казался вдвое длиннее. Воздух был все таким же тяжелым. Данте и поэт шли в молчании, нарушаемом лишь стуком трости V и хрустом камней под ногами. Наконец, Данте заговорил: — Если Ямато разделяет человека и демона… Он сделал паузу, словно размышляя вслух. — …то, что может Мятежник? V остановился. — Я не знаю, — честно ответил он. — Отец оставил его тебе. Он никогда не говорил мне о его свойствах. Но если Ямато — клинок, способен разделять, то логично предположить, что Мятежник способен объединять. Данте кивнул, соглашаясь с его догадкой. — Идем, — остановившись на секунду, бросил он V, и они снова двинулись в путь. Они продолжили путь через руины, и на их пути то и дело попадались демоны. Но Данте разбирался с ними быстро, а V, чьи фамильяры все еще были слабы, лишь изредка помогал ему, когда твари пытались напасть со спины. И в эти моменты Данте ловил себя на мысли, что сражаться с братом, пусть и в таком состоянии, было правильно. В один из моментов тишины V прервал молчание. Когда он заговорил, то его голос был хриплым и надломленным, словно у человека, который слишком долго держал все в себе, но набрался смелости и решил высказаться. — Я сожалею, — произнес он. — Обо всем. О каждой секунде, когда я выбирал гордость вместо семьи. О том дне, когда я попытался забрать у тебя свою же книгу, потому что думал, что ты не заслуживаешь трогать ее. О том, что не смог сказать маме, как сильно ее любил. Что оставил тебя одного, когда ты нуждался во мне больше всего. — Его пальцы сжались на трости и побелели. Данте остановился. Он медленно повернулся к брату, и в его голубых глазах бушевала буря. — Ты… — начал он, но V перебил его, словно боясь, что если он сейчас не скажет все сейчас, то не скажет уже никогда. — Я не прошу прощения за все содеянное Уризеном, — продолжил поэт, и его голос дрогнул. — Эту вину я несу сейчас и понесу до конца своих дней. Но я прошу прощения за то, что не был для тебя тем самым старшим братом, который должен был заботиться о младшем. Я всю свою жизнь, после той трагедии, считал силу важнее семьи, а человечность — слабостью. И даже осознав обратное, я все равно позволил твоей дочери… — он запнулся. — …пойти на смерть. Данте смотрел на своего старшего брата, который стоял перед ним, сгорбленный, сломленный, и впервые в жизни просил прощения. Не оправдывался. Не кичился своей силой. Не морщился от проявлении такой слабости. Просто по-человечески просил. — Знаешь, что меня злит больше всего? — спросил Данте, и его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Не то, что ты натворил, будучи разделенным. А то, что ты, со своей вечной гордостью, ждал столько лет, чтобы сказать это простое слово «прости», сейчас стоишь здесь и давишься этими словами, когда я уже похоронил тебя сотни раз. V опустил голову. Его татуировки тускло мерцали, словно отражая его внутреннюю агонию. — Прости меня, — повторил он. — За все. Данте долго смотрел на поэта. А затем сделал шаг вперед и положил руку на плечо брата. — Я не злюсь, — сказал он. — По крайней мере, не так сильно, как должен. Знаешь, почему? Потому что ты, рискуя исчезнуть, отдал последние крохи своей силы моей дочери. Ты спас ее, и я тебя прощаю. За все. — Он чуть сжал плечо брата. — Но если ты еще раз посмеешь рискнуть собой так глупо, я тебя сам прикончу. У меня теперь меч отца, так что шансов у тебя нет, Вергилий. V вздрогнул, услышав свое имя. Он посмотрел на Данте. Это было не просто прощение. Это было возвращение домой. К семье, от которой он отрекся. — Пошли, — бросил Данте, разворачиваясь. — У нас все еще есть незаконченное дело. Они достигли руин особняка. Грифон, который все это время летел впереди, спикировал к ним. — Ну что, хозяин, опять это мрачное местечко? — проворчал он. — Я думал, мы сюда больше не вернемся. — Мы здесь ненадолго, — ответил Данте. Охотник остановился посреди разрушенного зала, где еще витал запах его долгого нахождения. Он посмотрел на сломанный Мятежник в своей руке, затем на Меч Спарды, сияющий у него за спиной. — Если Ямато разделяет, а Мятежник объединяет, — прошептал он, — то, возможно, пришло время проверить эту теорию. — Ты точно уверен? — спросил V, и в его голосе впервые за всю свою жизнь прозвучала тревога. — Это может убить тебя, Данте. — Меня много раз пытались убить, включая тебя, — усмехнулся Данте. — Но, как видишь, я все еще здесь. И с этими словами он вонзил сломанное лезвие Мятежника под свои ребра. Боль была ослепительной. Данте замер, чувствуя, как сама его сущность разрывается на части. Но он не закричал, а лишь стиснул зубы и позволил этой боли трансформироваться в нечто иное. В силу. Мятежник, напитанный его кровью, начал сиять. Рана от собственного клинка вспыхнула багровым светом, а сам Мятежник начал впитываться в тело Данте, как и Меч Спарды, висевший у него за спиной, который начал перетекать в него, буквально сливаясь с Мятежником в единое целое. Энергия, невиданной доселе мощи, хлынула во все стороны ударной волной. Стены особняка задрожали, а с потолка посыпалась каменная крошка. V отступил на шаг, прикрывая лицо рукой. Грифон, издав испуганное карканье, взмыл под потолок. — Вот это я понимаю — сила! — прорычал Данте, и его голос, многократно усиленный, эхом разнесся под сводами. Когда сияние погасло, охотник стоял посреди зала преображенный. В его руке был новый меч. Огромный, темный, с лезвием, которое, казалось, состояло из застывшей лавы. Данте покрутил его в руке, и меч, повинуясь его мысленной команде, исчез, а через мгновение снова материализовался, словно всегда был частью его самого. Но самое главное изменилось в нем самом. Он чувствовал, как часть силы его отца слилась с его собственной, породив нечто совершенно новое. Его демоническая форма была пробуждена окончательно. — Ну, что скажешь, брат? — спросил он, поворачиваясь к V. — Не слишком ли пафосно получилось? Поэт, все еще бледный от пережитого напряжения, чуть заметно усмехнулся. — Вполне в твоем духе. Ты всегда любил драматические эффекты. — Это у нас семейное, — ответил Данте. Теперь, когда их миссия была выполнена, они отправились обратно. И в этот раз путь назад занял меньше времени — новая сила Данте позволяла им двигаться быстрее и не отвлекаться на мелких демонов, попадающихся на пути. Когда они приблизились к фургону, их встретила странная тишина. Все были снаружи: Неро стоял, прислонившись к капоту, Леди сидела на ящике, проверяя патроны, Нико курила, прислонившись к открытой двери. Триш, которая уже смогла встать, сидела рядом с Леди. Не было только Августа. Увидев Данте и V, Нико сделала шаг вперед. Она ничего не сказала, просто посмотрела на них. Данте уже открыл рот, чтобы спросить, как дела, но Неро опередил его. Он молча кивнул в сторону фургона. Дверь открылась, и из него вышел Август. Его лицо, которое последние часы было маской боли и отчаяния, теперь было спокойным. Взгляд снайпера сказал все без слов. Он просто кивнул, указывая внутрь. — Беатрис очнулась минут десять назад и хочет видеть тебя, — тихо сказал он. Данте замер. Сердце пропустило удар, а затем забилось с утроенной силой. Он не помнил, как прошел эти несколько метров до двери. Он просто оказался внутри фургона, где пахло бинтами и царил легкий полумрак. Его дочь сидела, прислонившись спиной к стенке. Бледная, слабая, с темными кругами под глазами, но в сознании. Ее волосы рассыпались по плечам, а руки безвольно лежали на коленях. Увидев его, она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла слабой. — Привет, пап, — прошептала она осипшим голосом. — Ты и правда жив… Данте не ответил. Он просто сделал два шага вперед, рухнул на колени рядом с ней и обнял ее. Так крепко, как никогда в жизни. Его плечи мелко дрожали, и Беатрис почувствовала, как горячие, с трудом сдерживаемые слезы упали на ее плечо. Легендарный охотник на демонов, гроза всего нечистого, плакал, уткнувшись лицом в плечо собственной дочери. Его маленькая девочка, которая выросла, стала воином и пошла на смерть ради него, была жива. — Беа, — прошептал он, и его голос сорвался. — Беа, моя девочка… Она обняла его в ответ, насколько хватало ее сил, и по ее щекам потекли слезы. — Прости, что заставила волноваться, — прошептала она. — Я думала, что смогу справиться. Но до тебя мне еще далеко. — Никогда больше так не делай, — сказал он, отстраняясь и глядя ей в глаза. Его лицо было мокрым от слез, которые он даже не пытался скрыть. — Ты слышишь? Никогда. — Я не могла просто сидеть и ждать, — ответила она. — Не тогда, когда ты был где-то там. Я должна была попытаться. Ты ведь и сам такой же упертый баран, который, если что-то решил, никого не послушает и будет стоять на своем. — Знаю, — прошептал он. — Знаю. Поэтому ты моя дочь. Он все еще держал ее за плечи, словно боясь, что она снова исчезнет. Затем Беатрис слабо кивнула в сторону выхода. — Пап, — тихо позвала она, — позови V. Я хочу с ним тоже поговорить. Данте замер. Его лицо на мгновение омрачилось, но он быстро пришел в себя. Охотник понимал, что этот разговор был необходим не только ей, но и его брату. Он кивнул, встал и вышел из фургона. Через минуту V переступил порог. Поэт двигался медленно, тяжело опираясь на трость, и его лицо было бледным, словно он шел на казнь. Увидев Беатрис, сидящую и глядящую на него, он остановился. — Ты звала меня, — произнес он. — Подойди. Он медленно приблизился и опустился на одно колено рядом с ее койкой. Это было так не похоже на него, ведь он никогда ни перед кем не преклонял колен. Но сейчас это был не Вергилий. Это был V, человечность, которая потеряла все. — Я должна была сказать тебе, — начала Беатрис. — Еще в тот момент, когда мы шли через руины. Я знала, кто ты. V вздрогнул, но не отвел взгляда. — Я поняла это, когда мы сражались с Нидхёггом, — продолжила она. — Когда увидела твой взгляд в бою. А потом, когда ты говорил о чувстве границ миров, о порталах, о демонах, а после и про то, что касается только семьи Спарды… Все встало на свои места. — Она сделала паузу, собираясь с силами. — Ты мой дядя. Он не отрицал и чуть заметно кивнул. — Я ненавижу Уризена, — сказала она. — За то, что он сделал с отцом. С Неро. Со мной. С этим городом. Но я не ненавижу тебя. Ты — не он. Ты — то, что он отбросил. Человечность, которая пытается все исправить. Ты помогал нам. Ты отдал часть своей силы мне, рискуя исчезнуть. — Этого недостаточно, — прошептал V. — Я должен был остановить тебя, а вместо этого… — Ты уважал мой выбор, — перебила она. — Даже когда мое решение было глупым и безрассудным. Ты дал мне возможность сделать его самой. И за это я тебе благодарна, даже если отец скажет об обратном. Она протянула свою руку и коснулась бледных пальцев поэта. — Ты тоже часть моей семьи. И я не позволю тебе исчезнуть. Слышишь? Ты нужен нам, так что не смей умирать. — Я не заслужил этого. — Заслужил, — ответила она и закрыла глаза, чувствуя, как силы снова покидают ее. — А теперь иди. Тебе нужно отдохнуть больше, чем кому-либо. V медленно поднялся, опираясь на трость. На его лице сейчас застыло выражение глубокого и всепоглощающего покоя. Он молча кивнул и вышел из фургона, оставив ее наедине с отцом. Данте, который все это время ждал снаружи, вошел обратно. Он ничего не сказал, просто сел рядом и взял дочь за руку. Беатрис, не открывая глаз, улыбнулась. — Я рада, что вы поговорили, — прошептала она. — Ему нужно было это услышать. Твое прощение. Пусть даже если это услышал не сам Вергилий. — Знаю, — ответил Данте. — Ты слишком добрая для этого мира, мелочь. Как и твой рыжий. — Это ты меня такой воспитал, а Август лишь держит меня в узде, — ответила она и провалилась в глубокий, целительный сон. Снаружи, у фургона, Август стоял, сжимая в руках Серену. Он смотрел на дверь, за которой скрылся Данте. Снайпер не мог слышать их разговор, но он чувствовал, как сердце Беатрис бьется. И этого было достаточно. V уже стоял чуть поодаль. Его разговор с племянницей оставил в его душе странное, непривычное чувство. Чувство принятия семьи. И он знал, что теперь, несмотря ни на что, он не один. Рассвет еще не наступал, небо над Ред-Грейвом все так же пульсировало, а Клипот возвышался над руинами, напоминая о том, что война еще не окончена. Но в этот момент, в этом временном укрытии, среди пепла и руин, семья, пусть и разношерстная, снова была вместе. И это было самым важным.