Mission 44: «Исповедь у костра»

Вечер, постепенно перетекавший в ночь, выдался на удивление холодным. Багровое зарево Клипота, хоть и пульсировало над разрушенным городом, но тепла не давало, лишь окрашивая мир в тревожные, кровавые тона. В фургоне становилось тесно от количества тел и тяжелых мыслей, буквально оседающих на всех поверхностях, поэтому было принято решение развести костер прямо под открытым небом, у входа во временное укрытие. Нико, поколдовав над кучей обломков, приспособила старую покрышку как импровизированный очаг, и вскоре языки пламени весело заплясали, разгоняя мрак. Пахло горелой резиной, дымом и запахом сырости, который всегда сопутствовал руинам. Вокруг костра собрались все. Леди сидела на ящике из-под патронов, задумчиво вертя в руках свой арбалет. Нико, устроившись прямо на земле, поджав под себя ноги, копалась в переносном генераторе, периодически чертыхаясь. Триш куталась в чье-то пальто и смотрела на огонь, думая о чем-то своем. Неро сидел чуть поодаль, прислонившись спиной к капоту фургона, и точил Алую Королеву — мерный, скрежещущий звук лезвия о камень действовал на него успокаивающе. V, как обычно, держался в тени, но сегодня, встретившись взглядом с Беатрис, которая уже могла сидеть и даже ходить, хоть и медленно, он подошел чуть ближе к огню. Данте сидел на обломке бетонной балки, положив свой новый меч на колени. Он смотрел на пламя, и в его глазах отражались не только отблески костра, но и глубокие, невеселые думы. Наконец, он нарушил молчание, обратившись к V: — Поэт, есть вопрос. Ты чувствуешь это дерево так же, как и я. Сколько примерно времени у нас есть до того, как эта хреновина созреет? Плод Клипота же не вечно будет висеть. Уризен наверняка уже торопится. Все взгляды устремились на V. Поэт помедлил, прислушиваясь к своим ощущениям. Его татуировки, все еще тусклые после передачи энергии Беатрис, едва заметно пульсировали. — Трудно сказать с точностью, — ответил он, сжимая трость. — Я чувствую, как энергия Клипот нарастает, но ее ток стал немного медленнее после того, как мы уничтожили Нидхёгга. Возможно, у нас есть несколько дней. Может быть, неделя. Но не больше. Уризен не станет ждать, он попытается ускорить процесс. — Значит, у нас есть время, — резюмировал Данте. — Время восстановиться и подготовиться. Беатрис нужен отдых. Ее организм все еще слишком истощен, и хоть наша демоническая кровь творит чудеса. Но даже она не всесильна. Беатрис, сидевшая рядом с ним, укутанная в его красное пальто, слабо улыбнулась. Август находился неподалеку, но сегодня он не сидел, прижавшись к ней, как делал это последние дни. Он понимал, что Беатрис и Данте нужно время побыть друг с другом после долгой и мучительной разлуки. Он лишь время от времени бросал на нее теплые взгляды, словно проверяя, что она все еще здесь. — Несколько дней, — протянула Леди, и в ее голосе послышались знакомые стальные нотки. — Что ж, это больше, чем я ожидала. Данте, раз уж у нас есть время, может, обсудим твой долг? За эти два месяца я понесла колоссальный моральный и физический ущерб. Меня похитили, превратили в демоническую батарейку, я чуть не умерла. И все это из-за того, что ты не смог удержать своего братца в узде. Так что ты теперь должен мне вдвое больше. И даже не думай отшучиваться. Данте усмехнулся, и это была старая добрая кривая усмешка. Напряжение, висевшее в воздухе, немного спало. — Леди, твои финансовые аппетиты не знают границ. Даже апокалипсис тебе не помеха. — Апокалипсис — не повод забывать о долгах, — парировала она. — К тому же, Нико тоже пострадала. Ей нужны новые инструменты. И, возможно, психолог. — Эй! — возмутилась Нико, отрываясь от генератора. — Я в полном порядке! Хотя, если ты возьмешь с него еще и за мои нервы, я не против. Паяльник я сожгла, пока ждала, когда вы все очнетесь. Этот разговор окончательно разрядил обстановку, и все постепенно разбрелись по своим углам, оставив Данте, V и Беатрис втроем у догорающего костра. Ночь сгущалась, и звуки стали приглушеннее. Данте подбросил в огонь еще несколько щепок и, взглянув на дочь, которая с любопытством смотрела на него и на V, вдруг начал рассказывать. О своем детстве. О том, как они с Вергилием были мальчишками в огромном, полном тайн особняке. Впервые за долгое время его голос звучал не насмешливо, а мягко, почти ностальгически. — Помню, мы с Вергилием однажды решили, что можем летать, как отец, — говорил Данте, и в его глазах плясали отблески костра. — Нашли старую простыню, сделали из нее плащ и прыгнули с балкона второго этажа. Я тогда чуть ногу не сломал, а этот зануда приземлился четко на ноги и сказал: «Ты неправильно подпрыгнул». Представляешь? Беатрис тихо рассмеялась. V, сидевший напротив, чуть заметно дрогнул уголками губ. — Я помню этот случай, — произнес он, и его голос был тихим, но в нем больше не было той ледяной отстраненности. — Ты действительно неправильно подпрыгнул. И потом две недели якобы не мог ходить, притворяясь, что это просто растяжение. — А кто разрисовал мне лицо углем, пока я спал, потому что я проиграл в фехтовании? — парировал Данте. — Я потом три дня отмывался, а мама только смеялась. — Ты проиграл честно, — отозвался V. — И заснул, даже не умывшись. Это был урок бдительности. Они обменивались этими воспоминаниями, словно старыми, драгоценными монетами, и Беатрис слушала их, впитывая каждое слово. Впервые она видела своего отца и своего дядю, пусть и в таком изломанном виде, просто беседующими о прошлом без гнева и сожалений. Когда истории подошли к концу, Беатрис, набравшись смелости, рассказала им о времени, проведенном с Августом в другом мире. О Лимбо-Сити, о битвах, о том, как они учились доверять друг другу, как он прикрывал ей спину, а она — ему. — Он хороший, — тихо сказала она. — Очень хороший. Я рада, что он попал в тот мир со мной тогда. Данте, слушая ее, улыбнулся. А затем, словно вспомнив что-то, встал и протянул руку. В его ладони из пустоты материализовался Дьявольский меч — огромный, темный, с лезвием, похожим на застывшую лаву. — Кстати, мелкая, — сказал он с гордостью, — я теперь тоже могу выкидывать такие же фокусы. Мятежник объединился с Мечом Спарды. Теперь это часть меня. Беатрис восхищенно смотрела на клинок, который через мгновение исчез. — Это невероятно, пап. Значит, Мятежник способен объединять, а Ямато — разделять, — задумчиво произнесла она. — А что же может моя Серена? Я знаю, что с ее помощью я смогла открыть портал. Но может быть, это не все? Этот вопрос повис в воздухе. V нахмурился, размышляя. — Серена — очень загадочный клинок, — сказал он. — Она откликнулась на твой зов, она часть твоей души. Раз она смогла пробить грань между мирами, возможно, ее истинная сила связана именно с этим — с путешествием между реальностями. Но это лишь догадка. Мы слишком мало знаем. Данте почесал затылок. — Может, она еще и порталы умеет открывать прямо к пицце? Было бы удобно. Беатрис фыркнула. — Пап, ты неисправим. Они продолжили обсуждать эту загадку, строя самые невероятные теории, пока остальные члены их маленькой армии занимались своими делами и шутили у костра. Эта ночь, несмотря ни на что, была полна тепла и единения. Когда костер догорел до углей, а усталость взяла свое, все отправились спать. Следующие два дня прошли в напряженной подготовке. Все понимали, что передышка не будет долгой. Нико с удвоенной энергией взялась за свое оборудование, Леди и Триш проводили спарринги, чтобы размять мышцы после ранений, Неро тренировался с новым протезом, а Данте привыкал к своей новой силе. V, несмотря на слабость, давал советы по тактике и делился знаниями о врагах. Беатрис же, пока ее тело восстанавливалось, много спала и набиралась сил. Но были и моменты тишины. В течение этих двух дней Беатрис то и дело ловила на себе взгляд Августа. Он смотрел на нее с такой нежностью и тревогой. Она отвечала ему долгими, задумчивыми взглядами, в которых читалось нечто большее, чем просто благодарность. Он не мог понять, что именно, но чувствовал, что между ними что-то изменилось. Воздух стал гуще, а их молчаливые диалоги были красноречивее любых слов. К концу второго дня, когда солнце снова сменилось багровым сумраком, Беатрис подошла к нему. На ней была ее черная майка с высоким горлом и штаны, волосы были распущены, а на шее поблескивал кулон. Она выглядела бледной, но решительной. — Август, — тихо позвала она. — Нам нужно прогуляться. Прямо сейчас. Снайпер, сидевший на ящике у костра и чистивший Умбру, поднял голову. Его единственный глаз встретился с ее голубыми глазами. Он увидел в них огонек, который так хорошо знал. Огонек, предвещающий что-то важное. — Хорошо, — просто ответил он, поднимаясь. — Мы ненадолго, — сказала Беатрис остальным. — Просто… нужно развеяться. Данте хотел было возразить, но, перехватив взгляд дочери, лишь кивнул. Леди понимающе улыбнулась, а Нико со значением подмигнула. Никто не стал их останавливать. Все понимали, что этим двоим нужно побыть наедине. Они шли, держась за руки, сквозь молчаливые руины. Шаги гулким эхом отдавались от пустых стен. Вокруг не было ни души, и даже корни Клипота, казалось, обходили это место стороной. Вскоре они нашли его — чудом уцелевший дом на окраине. Стены его были покрыты копотью, но внутри было сухо и даже сохранилась старая, но целая кровать в одной из комнат на втором этаже. Воздух здесь был другим. Более чистым, более спокойным. Август закрыл за ними дверь, и в комнате воцарился интимный полумрак, разгоняемый лишь багровым свечением с улицы, пробивавшимся сквозь уцелевшее окно. Беатрис повернулась к нему. Ее глаза, полные доверия и любви, смотрели прямо в его душу. Все тревоги, все боли, все недосказанные слова растворились в этом взгляде. — Я люблю тебя, Август, — прошептала она. — Я знаю, Беа, — ответил он хрипло. — Я тоже тебя люблю. Он сделал шаг вперед, и она подалась ему навстречу. Их губы встретились в поцелуе, который начинался нежно, но становился все более жадным и страстным. Все те недели страха, разлуки и отчаяния прорвались наружу, превратившись в нечто гораздо более сильное, в желание быть как можно ближе друг к другу. Август осторожно снял с нее пиджак — свой собственный пиджак, которым он укрывал ее в фургоне. Затем его пальцы скользнули по краю ее майки. Он смотрел на нее с немым вопросом, и она ответила, просто кивнув. Одежда падала на пол, словно тяжесть прошлого, которую они наконец-то сбросили. Август стянул рубашку, обнажив бледную кожу, покрытую старыми шрамами. Беатрис провела по ним кончиками пальцев, чувствуя тепло его тела. Он взял ее за руку и подвел к кровати. Они опустились на старые, но мягкие простыни, и время для них остановилось. Он целовал ее лицо, шею, ключицы, и каждое прикосновение было наполнено благоговением. Он словно запоминал ее заново, каждую черточку, каждый изгиб. Она отвечала ему тем же, изучая его тело, проводя пальцами по рыжим волосам, по повязке на глазу, по напряженным мышцам спины. Все произошло естественно и правильно. Боль была мимолетной и тут же забылась, уступив место наслаждению, которое нарастало, словно волна. Они двигались в унисон, дыша одним воздухом, и мир за стенами комнаты перестал существовать. Был только он, его рыжие волосы, его единственный глаз, полный любви, его сильные руки, обнимающие ее. И была только она, его белая, его Беатрис, которая наконец-то стала его по-настоящему. Это было не просто соитие, это был акт полного и абсолютного единения двух душ, которые прошли через ад и нашли друг друга. После, когда мир снова обрел краски, они лежали в объятиях друг друга, слушая, как бьются их сердца в унисон. Беатрис положила голову ему на грудь, и он гладил ее по длинным белым волосам. — Я никуда тебя больше не отпущу, — прошептал он. — Никогда. — Я и не собираюсь никуда уходить, — ответила она. — Мое место рядом с тобой. В это же время в фургоне было тихо. Все уже давно легли спать. Данте сидел у слабо мерцающей лампы, крутя в руках старый, видавший виды диктофон, который он нашел среди хлама, прихваченного Нико. Он нажал кнопку записи и, немного помолчав, заговорил. Его голос был необычайно серьезным. — Мелкотня, если вы слушаете это, значит, что-то пошло не по плану. Или, наоборот, по плану. Неважно. Просто послушайте… Он сделал паузу. — Неро, парень… Я должен был сказать тебе это еще при первой нашей встрече. Вергилий — твой отец. Я не говорил тебе этого, потому что… потому что думал, что так будет лучше. Я ошибался. Ты заслуживал знать правду. Да, он натворил много зла, и я не прошу тебя прощать его. Но я хочу, чтобы ты знал: ты — не просто какой-то там приютский парень из Фортуны. Ты — кровь Спарды. И, чёрт возьми, я так горжусь тобой — не просто как охотник, а как дядя. Ты стал настоящим мужчиной, и я знаю, что это во многом заслуга тех, кто был рядом. Особенно я хочу сказать «спасибо» Беатрис — она не бросила тебя на произвол судьбы, когда ты переживал свой переломный момент в Фортуне. Она дала тебе опору и поддержку, и я вижу, как это помогло тебе стать тем, кто ты есть. И еще… я буду чертовски скучать по домашней еде от Кирие. И по готовке Августа — этот парень умеет удивить даже видавшего виды охотника. Вы оба слишком хорошо кормите старика, так что если выживем — готовьтесь, я буду заглядывать на огонек постоянно. Затем Данте перевел дух и заговорил снова. — Слушай сюда, Август, рыжий ты снайпер. Я долго к тебе присматривался. Ты молчун, каких поискать, но дело свое знаешь. И каждый раз, когда ты достаешь этот свой дробовик, я знаю, что моя дочь в надежных руках. Главное, что я в тебе увидел, — это то, как ты смотришь на мою дочь. Береги ее. Если с ее головы упадет хоть один волосок, я тебя из самой Преисподней достану и заставлю пожалеть. Но если серьезно… Твоя забота, твоя готовка, то, как ты молча укрываешь ее своим пиджаком — это дорогого стоит. Ты стал нам семьей. И я рад, что она нашла тебя. Я уже давно записал тебя в зятья. Не подведи. И да, твои чертовы блинчики — это нечто. Я буду скучать по ним, если ты вдруг перестанешь готовить. Так что не смей прекращать. Наконец, он перешел к третьей записи, и его голос дрогнул. — Беа. Моя маленькая девочка. Помнишь ту ночь, когда я нашел тебя в грязи у сгоревшего приюта? Ты была такой крошечной и такой сломленной. Я тогда еще не знал, что ты — моя дочь, пока не нашел твой кулон в ту же ночь. Хах, ты наверняка помнишь… Но еще я уже знал, что не смогу тебя оставить. Ты стала смыслом всей моей жизни. Я учил тебя стрелять, фехтовать мечом и есть пиццу на завтрак. А ты научила меня быть отцом. Ты каждый день делала меня чуточку лучше. И теперь, когда я смотрю на тебя, я вижу не просто свою дочь. Я вижу воина, который не побоялся бросить вызов самому аду и самой Смерти. Я так горжусь тобой, что у меня просто нет слов. Я очень хочу побывать на вашей с Августом свадьбе, если она будет. Хочу увидеть твоих детей, даже если они уже будут не с белыми волосами и голубыми глазами, а рыжими, как у твоего снайпера. И пусть они не унаследуют демоническую силу, это неважно. Главное, чтобы они были здоровы и счастливы. Я люблю тебя, Беа. Больше жизни. Больше и сильнее, чем я любил Лилиан… Он замолчал, и в фургоне наступила тишина. В этот момент из темноты раздался тихий голос V. Он не спал. Он все слышал. — Можно мне? — спросил он, и Данте, заметив, что диктофон еще включен, кивнул, протягивая его брату. V взял устройство и заговорил. — Беатрис. Я — та часть Вергилия, которая сожалеет. Если мы воссоединимся, если я снова стану целым… я не уверен, что сразу вспомню все. Вся эта сила может поглотить память, которую я, как V, так бережно храню. Но я обещаю тебе — я буду помнить тебя. Я буду помнить твою храбрость, улыбку, слова о том, что я — твоя семья. Я… сожалею. Обо всем, что натворил. О том, что не могу быть тем дядей, которого ты заслуживаешь. Если бы у меня был второй шанс, я бы все исправил. Я бы не стал гнаться за силой, а остался бы с тобой и твоим отцом. Пожалуйста, верь в это. Он промолчал, словно обдумывая следующие слова. — И еще, Неро. Ты должен это услышать. Мне очень жаль того, что я сделал с тобой. Вырвал твою руку, использовал тебя… это было жестоко и непростительно. Если бы я знал о твоем существовании раньше, если бы знал, что у меня есть сын… я бы, наверное, остановился. Я бы прекратил этот безумный поиск силы. Или… я воспитывал бы тебя так, как сам считал нужным — всегда вперед, за силой, но без той слепой одержимости, что погубила меня. Ты заслуживал отца, а получил только боль. Прости. Знаю, что эти слова ничего не изменят. Но я хотел, чтобы они прозвучали. Запись закончилась. Данте нажал кнопку остановки. В фургоне снова стало тихо. Два брата просто сидели рядом, плечом к плечу, глядя на слабо мерцающую лампу. Они не говорили ни слова. Им не нужны были слова. Два брата, впервые за долгие, долгие годы, просто были вместе. И этого было достаточно.