Mission 48: «Жизнь после»

Спустя несколько недель после того, как Данте и Вергилий исчезли в багровой бездне, мир начал возвращаться к жизни. Клипот исчез. Огромное демоническое древо, еще недавно возвышавшееся над Ред-Грейвом, словно насмешка над самой реальностью, растаяло, рассыпалось серым пеплом, который ветер разнес по всему городу. Корни, опутывавшие улицы и дома, истлели, оставив после себя лишь глубокие трещины в асфальте да жутковатые воспоминания. В воздухе больше не пахло серой и смертью — только сыростью, пылью и той особенной, ни с чем не сравнимой свежестью, которая бывает после долгой, затяжной грозы. Город медленно, но верно приходил в себя. Люди возвращались в уцелевшие дома, разбирали завалы, хоронили погибших и пытались строить новую жизнь на руинах старой. Где-то вновь зажглись фонари, зашумели стройки, зазвучала музыка из открытых окон — жизнь, упрямая и неистребимая, брала свое. На углах снова появились уличные торговцы, в кафе заваривали кофе, дети играли в тех дворах, где еще недавно рыскали демоны. Агентство «Devil May Cry» стояло на прежнем месте. Полуразрушенное, с выбитыми окнами и проваленной крышей, но — стояло. Неоновая вывеска, чудом уцелевшая, все еще тускло мерцала по ночам красным и синим, словно маяк в океане возвращающейся нормальности. Казалось, само здание ждало возвращение своего хозяина. Моррисон появился в агентстве ранним утром, когда солнце только начинало золотить верхушки уцелевших небоскребов. Его огромная фигура в неизменной шляпе заполнила дверной проем, и он, кряхтя, перешагнул через груду обломков, оставшихся от входной двери. Трость глухо стукнула о каменный пол, поднимая облачко пыли. — Черт возьми, — пробормотал он, оглядывая царящий вокруг бардак. Битый кирпич, перевернутая мебель, обрывки штор, на стенах — следы копоти и засохшей демонической крови, въевшейся в штукатурку. — Данте, конечно, умел создать уют, но это уже перебор даже для него. Из-за угла, из того, что когда-то было кухней, послышались голоса. Женские, оживленные, спорящие. Звон посуды, стук кружек о деревянную столешницу. — Я тебе говорю, он мне должен больше! — голос Леди звенел сталью, к которой примешивалась привычная въедливая интонация. — Я считала проценты! Двадцать лет, Триш! Нет, даже чуть больше двадцати лет он мне должен! Я даже таблицу составляла — хочешь, покажу? — Проценты — это скучно, дорогая, — парировал бархатистый голос Триш. — А вот то, что я принесла ему клиентов на миллион за эти годы… это бесценно. Так что мой долг выше. И потом, я его мать, если ты забыла. По крайней мере, ее копия. Это должно что-то значить. — Выше у него только гора немытой посуды, которая, кстати, так и стоит в раковине с тех пор, как он в последний раз пытался приготовить яичницу для Беатрис! И между прочим, я эту гору разбирать не собираюсь! Моррисон усмехнулся, снимая шляпу и приглаживая редкие волосы. Он прошел внутрь, лавируя между обломками, и увидел их — Леди и Триш, устроившихся на уцелевшем куске дивана, с дымящимися кружками в руках и выражением абсолютной хозяйственности на лицах. Леди, в своей неизменной кожаной куртке, с пистолетом на поясе, сидела, закинув ногу на ногу, и ее тяжелые армейские ботинки оставляли грязные следы на полу, который она только что якобы мыла. Триш, элегантная и невозмутимая, даже в этом хаосе умудрялась выглядеть так, будто позировала для обложки журнала. Ее длинные светлые волосы ниспадали на плечи идеальными волнами, и ни пылинки не было на ее безупречном наряде. — Дамы, — прогудел Моррисон своим низким, тягучим голосом. — Рад видеть, что вы уже обживаетесь. Леди фыркнула, но беззлобно: — Обживаемся? Мы тут единственные, кто вообще способен навести порядок в этом свинарнике. Беатрис с Августом где-то шляются, Неро с Нико по трассам гоняют, а мы тут как… как… — Как хранительницы очага, — подсказала Триш с легкой улыбкой, отпивая кофе из кружки с отбитой ручкой. — Как две дуры, которые решили, что разбирать завалы после апокалипсиса — это хорошая идея, — поправила Леди, но в ее голосе не было злости. Только привычная ворчливость. Она отставила кружку и принялась перебирать патроны, рассыпанные по журнальному столику — единственному предмету мебели, который чудом уцелел. Моррисон хмыкнул и уселся на перевернутый ящик, который, судя по всему, служил здесь единственным более-менее устойчивым предметом мебели. Ящик жалобно скрипнул, но выдержал. — Я по делу, — сказал он, доставая из внутреннего кармана пиджака пухлую папку с документами, перевязанную бечевкой. — Уладил вопросы с арендой. И с юристами. И с теми… гм… существами из городской администрации, которые до сих пор не могут понять, как оформлять передачу прав на недвижимость, владелец которой… э-э… временно отсутствует в этом мире. Он положил папку на ящик и пододвинул к Леди. Бечевка развязалась, открывая стопки бумаг, испещренных печатями и подписями. — Короче говоря, агентство «Devil May Cry» теперь официально, по всем человеческим и не очень законам, принадлежит Беатрис Редгрейв. Как прямой наследнице Данте. По крайней мере, пока он не вернется и не устроит разнос за то, что мы тут без него распоряжаемся. Леди взяла папку, пролистнула несколько страниц. Бумаги зашуршали в тишине. — Юристы, — хмыкнула она. — Даже конец света не может их остановить. Уважаю. — А чего им останавливаться? — философски заметила Триш. — Демоны демонами, а бумажки надо подписывать. Иначе кто будет платить налоги? В этот момент дверь — то, что от нее осталось — скрипнула, и в проеме показались две фигуры. Беатрис и Август. Она выглядела немного иначе. Не плохо, нет. Просто по-другому. Синий плащ с меховым воротником был аккуратно заштопан в нескольких местах — Август постарался, его грубые, но старательные стежки виднелись на рукавах и на плече, там, где когти демона оставили глубокие прорехи. Мех на воротнике, испачканный и свалявшийся, был кое-как расчесан, но все равно выглядел жалко. Длинные белые волосы были собраны в низкий хвост, открывая лицо — бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами, которые не проходили уже несколько недель. Но уже не с той мертвенной пустотой, что была в первые дни после ухода Данте. Серьги-крестики тихо звенели при каждом ее движении — привычный, успокаивающий звук. Она похудела. Это было заметно даже под одеждой — черная майка с высоким горлом висела свободнее, чем раньше. На скуле виднелся свежий порез — зацепило на последнем заказе. Но в глазах — голубых, таких же, как у отца — уже не было той ледяной пустоты, что пугала всеэ в первые дни после ухода Данте. Только усталость. Глубокая, въевшаяся, но живая. Август стоял рядом, чуть позади, как всегда — молчаливый, настороженный, но в его единственном глазу читалась такая преданность, что Моррисон невольно усмехнулся про себя. Рыжие волосы торчали в разные стороны колючей шапкой, длинная прядь, как всегда, упрямо спадала на левое плечо, закрывая шею. Фулмен висел за спиной, но рука его была свободна и готова в любой момент оказаться на плече Беатрис. Белая медицинская повязка на левом глазу была свежей — он менял ее каждое утро, автоматически, не задумываясь. Под ней шрам пульсировал ровно, спокойно — демонов рядом не было. — О, а вот и наша наследница, — Леди поднялась, махнув рукой в сторону папки. — Моррисон тут все уладил. Агентство твое. По документам. Можешь начинать командовать. Беатрис остановилась на пороге. Ее взгляд скользнул по разгромленному агентству — по стенам, где когда-то висело оружие, по пустым местам, где раньше красовались знакомые силуэты пистолетов и мечей, по креслу Данте, продавленному до дыр, с вытертой до белизны обивкой на подлокотниках. Она смотрела на это кресло — пустое, осиротевшее — и чувствовала, как внутри поднимается знакомая, тягучая волна боли. В горле застрял комок. Большой, колючий, мешающий дышать. Она сглотнула его, зажмурилась на секунду, заставляя себя не расплакаться. Пальцы машинально потянулись к кулону на шее, сжали его так крепко, что металл впился в кожу. — Командовать? — переспросила она, и голос ее прозвучал ровно, хотя внутри все дрожало. — Я не умею командовать. Я умею только… быть здесь. — Этого достаточно, — Триш поднялась и подошла к ней, мягко коснувшись плеча. Ее рука была прохладной, но в этом прикосновении чувствовалась материнская забота, что Беатрис на мгновение позволила себе расслабиться. — Данте оставил это место тебе. Не потому, что ты умеешь командовать. А потому что ты — его дочь. И это место нужно сохранить. Пока он не вернется. Беатрис посмотрела на нее. В этом взгляде было все от боли до надежды и столько невысказанного, что даже Леди отвела глаза, сделав вид, что очень занята изучением потолочной трещины. — Вы думаете, он вернется? — спросила она тихо, почти шепотом. Голос ее дрогнул, сорвался. Тишина. Моррисон кашлянул в кулак, снял шляпу и принялся мять ее в руках. — Дитя, — сказал он своим низким, утробным голосом, — я знаю Данте больше двадцати лет. Он легендарный охотник, гроза демонов и, прости господи, самый безнадежный должник во всех мирах. Но есть одна вещь, которую я о нем знаю точно: он не сдается. Никогда. И если есть хоть один шанс из миллиона вернуться — он вернется. Потому что здесь его дом и его дочь. И здесь его пицца, в конце концов. Он без нее не может. Я это точно знаю — я ему сам ее не раз заказывал до твоего появления. Беатрис невольно улыбнулась. Улыбка вышла слабой, почти незаметной, дрожащей на губах, но живой. Настоящей. Первая настоящая улыбка за долгие недели. — Пицца, — повторила она. — Точно. Он без нее не может. — Вот именно, — кивнул Моррисон, надевая шляпу обратно. — Так что давай, вступай в права наследования. А мы тут с дамами кое-что обсудим. Он повернулся к Леди и Триш, и его лицо приобрело деловое выражение. — Кстати, о делах. У меня есть для вас работа. Серьезная. С заказчиком, который платит втридорога и не любит ждать. Леди мгновенно оживилась. Глаза ее загорелись тем самым огнем, который обычно предвещал охоту. Она даже патроны отложила. — Работа? Какая? — Очистка одного из районов от остаточной демонической заразы. Мелочевка, но много. Им нужны профессионалы, которые быстро и качественно зачистят территорию. Я подумал, что вы двое справитесь идеально. — Мы? — Триш приподняла бровь, но в ее глазах тоже мелькнул интерес. — А ты, Моррисон, теперь наш начальник? — Я ваш связной, — поправил он, усмехаясь. — Посредник. Человек, который организует вам работу, пока юная Беатрис приходит в себя. Считайте это… временным управлением. Пока начальник не встанет на ноги. Леди переглянулась с Триш. В их взглядах промелькнуло что-то — азарт, предвкушение и женская солидарность, которая возникала только между ними после стольких лет знакомства. — Я согласна, — сказала Леди, поправляя кобуру и проверяя, легко ли вынимается пистолет. — Мне все равно уже надоело тут сидеть и ждать. Руки чешутся по кому-нибудь пострелять. — И я, — кивнула Триш. — Работы много, а героини, как всегда, в цене. К тому же, этот район я знаю. Там есть кое-что интересное. Она подошла к стене, туда, где среди развешанного оружия, чудом уцелевшего после разрушений, висели мечи Агни и Рудры, что когда-то принадлежали Данте. Как первый трофей мира демонов. Они висели на двух ржавых гвоздях, вбитых в стену еще много лет назад, и тускло поблескивали в утреннем свете. Триш взяла мечи в руки. Лезвия дрогнули, отозвались тихой, едва уловимой вибрацией — словно узнали ее. Металл был холодным, но в руках Триш они словно нагрелся, ожил. Она провела пальцем по лезвиям, проверяя остроту, и удовлетворенно кивнула. Она повернулась к Беатрис. В ее глазах не было вопроса, только спокойная уверенность и уважение. — Я возьму их, — сказала она. — С твоего разрешения, конечно. Беатрис смотрела на демонические мечи, которые принадлежали ее отцу, и которые теперь будто просились в руки Триш — женщины, созданной по образу Евы, но ставшей кем-то большим. Серена в груди пульсировала ровно, спокойно — она не ревновала, не тревожилась. Она понимала. Эти мечи не были ее. — Бери, — сказала Беатрис, и в ее голосе не было сомнений. — Они нужны тебе. Папа бы одобрил. Я знаю. Триш чуть заметно улыбнулась. Она закрепила мечи за спиной, на специальные крепления, которые, казалось, всегда были там, и в этом жесте было столько грации, столько силы, что Леди невольно присвистнула. — Ну что, напарница, — Леди хлопнула ее по плечу, от чего Триш качнулась, но устояла. — Пошли, покажем этим демонам, что женский дуэт охотниц ничуть не хуже мужского. А то и лучше. — Только попробуй отставать, — парировала Триш, поправляя мечи за спиной. — И не вздумай стрелять мне в спину. Я знаю, как ты целишься. — Это была одна единственная ошибка! — возмутилась Леди, но в ее голосе слышался смех. — И вообще, я целилась в демона! Они направились к выходу, перешагивая через обломки, но у двери Леди обернулась. Посмотрела на Беатрис долгим взглядом, который она обычно приберегала для Данте, когда собиралась требовать долги. Но сейчас в этом взгляде не было требований. Только тепло и поддержка. — Эй, мелкая чертовка, — сказала она. — Держись. Мы скоро вернемся. Чтобы к нашему возвращению было чисто. И чтобы еда в холодильнике была. Мало ли, Данте вернется, а жрать нечего. — Я присмотрю, — ответила Беатрис, и в ее голосе впервые за долгое время послышались нотки стальной решимости, которая всегда была в ней. Леди кивнула и вышла. Триш, на мгновение задержавшись, улыбнулась Беатрис — тепло, почти по-матерински — и последовала за ней. Их шаги затихли в коридоре. Моррисон поднялся, надел шляну, поправил ее на лысине, кряхтя от натуги. — Ну, дитя, — сказал он Беатрис, — я тоже пойду. Дел много. А ты тут осваивайся. И если что — звони. Ты знаешь каналы. Черная карта все еще работает. Он вышел, и в агентстве стало тихо. Только ветер завывал в разбитых окнах да где-то вдалеке слышались звуки оживающего города — редкие машины, отдаленные голоса, лай собак. Беатрис осталась одна. Вернее, не одна — Август был рядом. Он стоял у двери, молчаливый, надежный, прислонившись плечом к косяку, и просто ждал. Ждал, когда она будет готова. Его единственный глаз был прикован к ней, и в этом взгляде читалось столько любви и терпения. Она подошла к креслу Данте. Пустому, продавленному, с вытертой до дыр обивкой на подлокотниках, с характерной вмятиной, оставленной его телом за долгие годы. Провела рукой по подлокотнику, чувствуя под пальцами шершавую ткань, в которой, казалось, еще сохранилось его тепло. Закрыла глаза. В памяти всплыли картинки. Вот он сидит в этом кресле с журналом на лице, делая вид, что спит, хотя на самом деле наблюдает за ней сквозь щелку. Вот они ссорятся из-за очередной сгоревшей яичницы, и он с невозмутимым видом заявляет, что это «карамелизация, высокая кухня». Вот он обнимает ее после кошмара, шепча: «Я здесь, Беа. Я рядом». — Я справлюсь, пап, — прошептала она, и голос ее дрогнул. — Обещаю. Август подошел, встал за спиной, положил руки ей на плечи. Теплые, тяжелые, надежные. Его пальцы чуть сжались, передавая ей часть своей силы, своей уверенности. От него пахло порохом, табаком и кофе. — Ты как? — спросил он тихо, почти в самое ухо. — Нормально, — ответила она, открывая глаза и накрывая его руки своими. — Теперь нормально. Тем временем на шоссе, ведущем из Ред-Грейва, старый потрепанный фургон «Ангел» несся по пустой дороге, поднимая тучи пыли, которые долго оседали за кормой. Внутри, пропахшем бензином, металлом и табачным дымом, Неро сидел на ящике с патронами и сосредоточенно рассматривал свою правую руку. Не механическую, не демоническую в привычном смысле — новую, настоящую. Рука была живой, теплой, слушалась безупречно. Он сжимал и разжимал кулак, разглядывал пальцы, покрытые теми же мозолями, что и раньше, рассматривал линии на ладони, которые, казалось, всегда там были. Нико, сидевшая за рулем, покосилась на него в зеркало заднего вида и хмыкнула. Ее очки съехали набок, на щеке красовалась свежая полоса машинного масла, в рыжих волосах запуталась стружка. — Ну что, любуешься? — спросила она, поправляя очки и оставляя на переносице новое масляное пятно. — Красивая ручка, ничего не скажешь. Прямо как новенькая. Даже лучше, чем те протезы, которые я тебе мастерила. А я, между прочим, старалась, чертежи рисовала, детали точила, ночами не спала, а ты взял и сам себе руку отрастил. Обидно, знаешь ли. Прямо как плевок в мою инженерную душу. Неро усмехнулся, не отрывая взгляда от ладони. Он сжал кулак, разжал, снова сжал. — Не ворчи, Нико. Твои протезы спасли мне жизнь. И не раз. И вообще, без тебя я бы давно уже был демоническим фаршем. — Спасли-то спасли, — буркнула она, но в голосе не было обиды. Только привычная, ворчливая забота. — А теперь кто мне заплатит за все эти разбитые железки? Ты мне кучу денег должен, плакса. Я тут считала — если сложить стоимость всех протезов, которые ты угробил за последние недели, можно купить небольшой остров. Или, по крайней мере, приличный гараж с заправкой. Или, может, даже два гаража. — Плакса? — Неро приподнял бровь. — Ты меня сейчас плаксой назвала? — А кто орал на всю округу, когда Вергилий тебе руку оторвал? — парировала Нико, не оборачиваясь. — Я, между прочим, в ушах беруши носила, чтоб не оглохнуть. До сих пор звенит. Врач сказал, профессиональная деформация. — Я не орал, а выражал эмоции. Громко. По делу. — Ага, эмоции. Очень громкие эмоции. На три квартала. Люди в бомбоубежищах прятались, думали, бомбежка началась. Неро покачал головой, но на его лице играла кривая усмешка, которую он перенял у дяди. Он повзрослел за эти недели — не внешне, а внутренне. В глазах появилась спокойная уверенность, которая бывает только у людей, прошедших через ад и выживших. Он больше не был тем вспыльчивым подростком, который вечно лез в драку, не думая о последствиях. Теперь он знал, что такое настоящая ответственность. За мир. За людей. За Беатрис, которая осталась без отца. — Ладно, — сказал он, откидываясь на ящик и закидывая ноги на противоположное сиденье. — Отработаю. Работы хватит. Демонов после всего этого бардака развелось — мама не горюй. Моррисон говорил, очереди из клиентов уже на месяцы вперед. — Это точно, — кивнула Нико, выжимая газ. Фургон взревел, подпрыгнул на ухабе. — Моррисон уже звонил, заказы сыплются как из рога изобилия. Все хотят, чтоб их защитили от «страшных монстров, которые вылезают из-под кровати». Придется попотеть. И, кстати, я уже придумала, как модернизировать «Ангела». Нужен только небольшой кредит… — Нико, нет. — Нико, да! У меня уже чертежи готовы! — Твои чертежи всегда заканчиваются взрывами. — Это называется «полевые испытания», Неро! Записывай термины! Неро вздохнул, но в этом вздохе не было раздражения — только усталое, почти семейное тепло. — Попотеем, — он посмотрел в окно, на проплывающие мимо серые пейзажи, на начинающие зеленеть поля, на чистое, без багровых оттенков небо. — Я теперь официально главный защитник человеческого мира. Ну, вместе с Беатрис. Пока дядя с отцом там развлекаются. — Главный защитник, — фыркнула Нико. — Звучит пафосно. А по мне — так просто парень с кучей долгов и отросшей рукой. Но ты держись, Неро. Я с тобой. Без меня ты бы давно уже где-нибудь сгинул. Без моих протезов, без моих советов, без моей гениальности. — Без твоей гениальности я бы точно сгинул, — согласился Неро. — Ты — лучший механик в этом мире и во всех соседних. — Это я знаю, — самодовольно улыбнулась Нико, вдавливая педаль газа в пол. — А теперь сиди и не мешай. У нас работа. Фургон рванул вперед, скрываясь за горизонтом, оставляя за собой лишь шлейф пыли и выхлопных газов. В агентстве «Devil May Cry» наступил вечер. Солнце садилось, окрашивая небо в оранжево-розовые тона — такие мирные, такие нормальные после месяцев багрового зарева, что казалось нереальными. Лучи заходящего солнца проникали сквозь разбитые окна, рисуя на стенах длинные золотистые полосы, в которых танцевали миллионы пылинок. Беатрис сидела на старом, продавленном, пахнущем пылью и воспоминаниями диване. Она поджала под себя ноги, укуталась в клетчатый и колючий плед, который помнил еще ее первые ночи в агентстве. Рядом на журнальном столике стояла кружка с остывшим чаем, к которой она даже не притронулась. Август возился на кухне, пытаясь соорудить ужин из тех скудных припасов, что удалось найти. Слышалось позвякивание посуды, шипение масла на сковороде, его тихое бормотание — он ругался на плиту, которая работала через раз. Пахло жареным луком и чем-то еще, отдаленно напоминающим нормальную еду. Где-то вдалеке слышались звуки города — редкие машины, голоса людей, лай собак, обрывки музыки из открытого окна. Жизнь возвращалась. Упрямая, неистребимая, равнодушная к потерям и боли. Беатрис машинально сунула руку в карман своего плаща, висевшем на спинке стула. Пальцы наткнулись на что-то твердое, прямоугольное. Беатрис нахмурилась. Что это? Документы? Нет, документы в рюкзаке. Патроны? Слишком крупное для патрона. Она вытащила предмет. Диктофон. Старый, видавший виды, с потрескавшимся пластиком и стертыми кнопками, что она видела в фургоне Нико много недель назад. Тот самый, который… Сердце пропустило удар. А потом забилось где-то в горле, бешено, отчаянно. Она уставилась на диктофон, вспомнив, что сжимала его в момент, когда Данте уходил на битву с братом. Пальцы дрожали, когда она нажимала кнопку воспроизведения. Раз, другой, третий — никак не могла попасть. Наконец кнопка поддалась, и красный огонек замигал, приглашая говорить. Из динамика раздался голос. Низкий, хриплый, такой знакомый, такой родной, что у нее перехватило дыхание. «Мелкотня, если вы слушаете это, значит, что-то пошло не по плану. Или, наоборот, по плану. Неважно. Просто послушайте…» Диктофон едва не выпал из рук, но она подхватила его, прижала к груди, слушая, как голос отца заполняет тишину агентства, отражается от стен, проникает в самые темные углы. Слезы хлынули сами. Она не сдерживала их. Сидела на диване, сжимая в руках диктофон, и слушала, пока голос звучал, рассказывая обо всем. Каждое слово падало в душу, как капля расплавленного свинца, и жгло, жгло, жгло. «…Беа. Моя маленькая девочка. Помнишь ту ночь, когда я нашел тебя в грязи у сгоревшего приюта?…» Она вспомнила все. Те ночи, когда он сидел на полу рядом с диваном, бормоча что-то успокаивающее, хотя сам понятия не имел, как утешать детей. Те дни, когда он учил ее держать меч, терпеливо поправляя каждое движение. Те моменты, когда он смотрел на нее с такой гордостью, что у нее захватывало дух. «…И теперь, когда я смотрю на тебя, я вижу не просто свою дочь. Я вижу воина…» Она закусила губу, пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания. Не получалось. «…Я люблю тебя, Беа. Больше жизни. Больше и сильнее, чем я любил Лилиан…» Короткий щелчок. Тишина. Запись остановилась. Беатрис сидела, не двигаясь, прижимая диктофон к груди, и беззвучно плакала, сотрясаясь всем телом, захлебываясь слезами, которые, казалось, никогда не кончатся. Все эмоции вырвались наружу внови и затопило ее с головой. Она свернулась в клубок на диване, уткнувшись лицом в колени, не в силах остановиться. Плед сбился, упал на пол. Волосы рассыпались по мокрому от слез лицу прядями. Диктофон она так и держала в руке, прижимая к самому сердцу, туда, где пульсировала Серена. Август выбежал из кухни, услышав ее всхлипы. Ложка со звоном упала на пол, но он не обратил внимания. Он замер в дверях, глядя на нее — на диктофон в ее руках, на ее лицо, залитое слезами, на то, как она сотрясается в беззвучных рыданиях. Его единственный глаз расширился от ужаса и боли. — Беа… — начал он, делая шаг к ней, протягивая руку. Но она замотала головой, не в силах говорить. Только прижала диктофон к груди сильнее и зажмурилась, пряча лицо в коленях. Август замер. Он не знал, что делать. Сейчас она рассыпалась на части, и он не знал, как ее собрать. А потому просто стоял, глядя на нее, и чувствовал себя беспомощным. Впервые за долгое время — абсолютно, безнадежно беспомощным. Его руки, умеющие метко стрелять и чинить оружие, сейчас бессильно висели вдоль тела. Его шрам под повязкой пульсировал в такт ее рыданиям — он чувствовал каждую вспышку ее боли, как свою собственную. — Я… — начал он, но осекся. Беатрис снова покачала головой, все еще не открывая глаз. — Уйди, — прошептала она, и голос ее был таким сдавленным, таким разбитым, что у него сердце разрывалось. — Пожалуйста, уйди. Август смотрел на нее долгую секунду. Потом медленно кивнул, развернулся и ушел на кухню, осторожно прикрыв за собой дверь. Он не мог ей помочь. Не сейчас. Это была ее боль, ее прощание, ее разговор с отцом, в котором ему не было места. Он сел на за стол и закурил, глядя на заходящее солнце, и слушал, как за стеной, в полуразрушенном здании, плачет та, которую он любит сейчас больше жизни. Сигарета дрожала в его пальцах, и он не мог это контролировать. Прошло несколько месяцев. Ред-Грейв постепенно возвращался к нормальной жизни. Город залечивал раны — восстанавливали здания, чинили дороги, люди возвращались в свои дома. Исчезли последние следы демонического нашествия — заросли корней, пятна черной крови на стенах, трупы тварей. Только память осталась. Агентство «Devil May Cry» уже сияло чистотой — Леди и Триш, несмотря на свою занятость, все же привели его в порядок. Стены были заново покрашены в бардовый цвет, окна вставлены, мебель кое-как отремонтирована. Неоновая вывеска горела ярко, призывно, зазывая клиентов. Пол был вымыт до блеска, и в нем отражался свет единственной лампы под потолком. Беатрис выходила на заказы. Много. Постоянно. Она брала их один за другим, не давая себе передышки, не позволяя себе остановиться и думать. Если она останавливалась — боль накрывала с головой. Если она двигалась — можно было дышать. Август был рядом всегда — молчаливый, надежный, готовый прикрыть спину в любой момент. Их дуэт стал легендой в охотничьем сообществе — снайпер с демоническим шрамом и девушка с мечом из ниоткуда, которые брали самые сложные заказы и всегда возвращались. Моррисон только крякал от удовольствия, подсчитывая комиссионные. Но по ночам, когда Август засыпал на старой раскладушке в углу, Беатрис доставала диктофон. Садилась на подоконник, поджав под себя ноги, и слушала запись. Снова и снова. Каждое слово, каждую паузу, каждый вздох. А после прятала диктофон обратно в карман и засыпала под утро. Август знал. Видел диктофон, который она иногда вынимала, думая, что он спит. Слышал ее тихие всхлипы. Но молчал. Не лез. Ждал. В один из таких дней они зачищали старую промзону на окраине города. Обычная работа — мелочевка, демоны-отщепенцы, забившиеся в подвал заброшенного склада. Трое Адских Каинов — стандартный набор для начинающих охотников, для них же — разминка. Беатрис шла первой. Серена в руке пульсировала ровно, спокойно. Август прикрывал тыл, Фулмен был готов к бою. Подвал пах сыростью, плесенью и серой — привычный запах. Она уничтожила их за несколько секунд. Холодно, расчетливо, без лишних движений. Трюк, удар, призрачные клинки добивают тех, кто пытается уйти. Август даже стрелять не пришлось — только наблюдал, как она танцует с демонами, как ее меч мелькает в полумраке, оставляя багровые шлейфы. И вдруг — остановилась. Как вкопанная. Среди обломков, среди груды битого кирпича и ржавых труб, посреди этой обыденной, скучной зачистки. Август, прикрывавший тыл, едва не врезался в нее. Его рука машинально легла ей на плечо, проверяя, не ранена ли. — Беа? — окликнул он. — Что случилось? Она не ответила. Стояла, замерев, с закрытыми глазами, прижав ладонь к груди. Серена исчезла, возвращаясь обратно в душу и оставив после себя легкое покалывание в ладони. Серена пульсировала — не тревожно, не взволнованно, а как-то… радостно? Тепло разливалось по груди, заполняя каждую клеточку, каждую мышцу, каждую кость. Тепло, которого она не чувствовала долгие месяцы. Она чувствовала их. Слабо, едва уловимо, на самой грани восприятия, где-то там, где меч соприкасался с ее душой. Там, в глубине, за гранью миров, за пеленой реальности, за всеми этими измерениями и преградами. Два источника демонической энергии. Два сердца. Два брата. Живые. Они были живы. Слезы хлынули сами. Но это были не те слезы, что по ночам. Другие. Беатрис открыла глаза. На ее губах заиграла кривая отцовская улыбка. — Беа? — повторил Август, обходя ее и заглядывая ей в лицо. — Ты чего? Она посмотрела на него. И в ее глазах плескалось что-то новое. То, чего он не видел в ней с момента ухода Данте. Жизнь. — Ничего, — ответила она, и голос ее, впервые за долгое время, звучал ровно, без надрыва. — Просто… мне показалось. Август смотрел на нее, и его шрам под повязкой пульсировал ровно — она не врала, но и не договаривала. Он привык к этому. Он умел ждать. — Демонов зачистили, — сказал он вместо вопроса, убирая Фулмен за спину. — Идем? — Идем, — кивнула она. Они вышли из подвала, и солнечный свет ударил в глаза. Настоящий, живой, теплый. Солнце стояло высоко, заливая все вокруг золотистым сиянием. Где-то пели птицы — удивительно, но после всего этого ада, после демонов и смерти, мир продолжал жить. Беатрис остановилась на пороге, подняла голову к небу. Голубому, чистому, без единого багрового оттенка. Облака медленно и лениво, гонимые легким ветерком. Она улыбнулась. — Мы обязательно встретимся, пап, — прошептала она одними губами. — Я знаю. Я чувствую. Вы там, и вы живы. И однажды… однажды ты вернешься. Ветер шевелил ее длинные белые волосы, серьги-крестики тихо звенели, играли на солнце. Где-то в груди, там, где спала Серена, разливалось ровное, спокойное тепло. Меч знал. Меч чувствовал. — Беа, ты идешь? У нас еще заказ рядом, — позвал Август, уже успевший отойти на несколько шагов. Он стоял на фоне залитого солнцем пустыря, с Фулменом за спиной, и ждал. — Иду, — ответила она и, улыбнувшись небу, пошла за ним. Впереди была новая жизнь. Новая работа. Новая семья. И надежда — та самая, что не умирает никогда.