Глава 2. Ночь, которая всё изменила.

Эван не помнил, как оказался на крыльце. Он помнил только странный звук — не то женский смех, не то плач, доносившийся со двора. Помнил, как вышел проверить, потому что Софи спала, а мама с Дэвидом написали, что немного задержатся, и потому это не могли быть они. А потом мир стал похож на старое кино — смазанное, тягучее, не совсем реальное. Девушка стояла у виноградной лозы. Длинные чёрные волосы, бледная кожа, красные губы. Красивая. Очень красивая. Но что-то было не так. Эван моргнул, и на секунду ему показалось, что её глаза светятся в темноте красным. — Ты заблудилась? — спросил он, и голос прозвучал глухо, словно из-под воды. Девушка улыбнулась. Слишком широко. Слишком много зубов. — Я пришла за тобой, — пропела она. — Сладкий мальчик. Ты так вкусно пахнешь. Она сделала шаг вперёд, и Эван увидел её ногу. Бронзовую. С копытом. Металлически звякнувшую о плитку дорожки. Внутри всё похолодело, но тело не слушалось. Эван стоял, как парализованный, смотрел, как девушка приближается, как её рот открывается всё шире, обнажая длинные клыки... И вдруг что-то щёлкнуло в затылке. То самое тёплое покалывание, которое он чувствовал всю жизнь, превратилось в жар. Вспышка. И время потекло иначе. Эван не понимал, что делает. Руки двигались сами, тело жило своей жизнью. Он присел, коснулся пальцами земли, и она отозвалась — дрожью, гулом, зовом. Виноградная лоза у крыльца взорвалась ростом. Зелёные побеги метнулись к монстру быстрее змей, обвили бронзовую ногу, дёрнули. Девушка-эмпуса взвизгнула — по-настоящему, пронзительно, нечеловечески — и рухнула на землю. — Ты! — зашипела она, пытаясь встать. — Маленький выродок! Я тебя... Но Эван уже не слышал. В ушах шумело, перед глазами плыл фиолетовый туман. Он видел только лозу, чувствовал только её — как часть себя, как продолжение рук. Он сжал кулак, и лоза сжалась сильнее, впиваясь в тело монстра. Эмпуса забилась, завыла, её кожа пошла трещинами, из которых сочился золотой свет. — Нет... не может быть... он обещал... — прохрипела она. Эван не знал, кто ей обещал. Ему было всё равно. Он поднял вторую руку, и из земли пробились новые побеги, пронзили грудь чудовища насквозь. Эмпуса рассыпалась. Золотая пыль осела на траву, на листья, на бронзовое копыто, которое глухо стукнулось о землю и замерло. Эван стоял, тяжело дыша. Смотрел на свои руки. На лозу, которая медленно успокаивалась, втягивалась обратно в землю. На пустое место, где только что была тварь с клыками. В голове гудело. Мысли путались. — Что... что это было? — прошептал он в пустоту. Никто не ответил. Он подобрал бронзовое копыто — тяжёлое, холодное, настоящее. Оно не рассыпалось в пыль, как остальное. Сунул в карман. Потом зашёл в дом, закрыл дверь, прислонился к ней спиной и сполз на пол. Сердце колотилось где-то в горле. Руки тряслись. Перед глазами всё ещё стояло лицо девушки — красивое, а потом оскаленное, с красными глазами. — Софи, — вдруг вспомнил он. — Софи! Вскочил, побежал в её комнату. Сестра спала, свернувшись калачиком, обняв плюшевого дракона. Дышала ровно. Не проснулась. Эван выдохнул, прислонился к косяку и закрыл глаза. - Что это было? Что со мной? - не понимал он. Ответа не было. Только тиканье часов на кухне. Только шум крови в ушах. Только тяжёлое, холодное копыто, оттягивающее карман. - - - Он сидел на кухне, когда услышал звук подъезжающей машины. Посмотрел на часы — половина одиннадцатого. Мама с Дэвидом задержались дольше, чем обещали. Входная дверь открылась, зашуршали пакеты. — Эван! Ты не спишь? — голос мамы, уставший, но довольный. — Мы заехали в ресторан, Дэвид настоял, хотел отметить сдачу объекта... Эван? Она замерла на пороге кухни, увидев его лицо. Бледный, растрёпанный, с красными глазами. Перед ним на столе лежало бронзовое копыто. — Что случилось? — тихо спросила Эления. Дэвид выглянул из-за её плеча, нахмурился. Эван поднял на мать глаза. Те самые, пронзительно-голубые, которые всегда видели чуть больше, чем нужно. — Мам, на меня напала девушка. Во дворе. У неё были клыки и бронзовая нога. Я... я убил её. Виноградом. Она рассыпалась в золотую пыль. Осталось только это. Он подвинул копыто по столу. Эления медленно опустилась на стул напротив. Дэвид подошёл, положил руку ей на плечо. Молчал. Ждал. — Ты в порядке? — спросила мама первым делом. — Ты не ранен? — Я... не знаю. Кажется, нет. Но я не понимаю, что произошло. Я был как в тумане. Руки сами двигались. Лоза... наша лоза у крыльца... она выросла и задушила её. Мам, что со мной? Эления закрыла глаза на секунду, глубоко вздохнула. Потом открыла и посмотрела на сына с такой любовью и болью, что у Эвана защемило сердце. — Я должна была рассказать тебе раньше, — тихо сказала она. — Я надеялась, что это не понадобится. Что ты проживёшь обычную жизнь. Но, видимо, судьба решила иначе. — О чём ты? — О твоём отце. Эван замер. — Он не просто ушёл от нас, Эван. Он не человек. Он... он бессмертный. Один из тех, о ком пишут в древнегреческих мифах. Тишина повисла в кухне, густая, как смола. — Боги, — тихо сказал Эван. Не вопрос, утверждение. — Мой отец — бог. — Да. — И поэтому я могу... управлять растениями? Поэтому та тварь пришла за мной? — Монстры, — поправила Эления. — Они называются монстрами. И они чувствуют полубогов. Особенно в больших городах. Особенно когда те взрослеют и сила начинает проявляться. Эван смотрел на свои руки. Те самые, которые только что душили чудовище виноградной лозой. — Кто он? — спросил он тихо. — Какой бог? Эления покачала головой. — Я не скажу. Не сейчас. Ты должен узнать это сам. Или он сам захочет тебе открыться, когда придёт время. Но знай одно: он тебя любит. Он всегда был рядом, даже если ты этого не видел. Эван вспомнил. Тёплое покалывание в затылке. Странные сны о человеке в виноградниках. Виноградную лозу, которая росла у дома не по сезону. Чувство, что кто-то смотрит и оберегает. — Он... он наблюдал за мной? — Всю твою жизнь, — кивнула мама. — Каждый твой шаг, каждую улыбку, каждую слезу. Он не мог быть рядом, но он никогда не отпускал тебя. Эван молчал, переваривая. Дэвид кашлянул, привлекая внимание. — Есть место, — сказал он осторожно. — Твоя мама рассказывала. Лагерь на Лонг-Айленде. Для таких, как ты. Там учат защищаться от монстров, понимать свою силу. Наверное, сейчас самое время. — Мы отвезём тебя, — добавила Эления. — Завтра же. Точнее, уже сегодня. — поправилась она, глянув на часы. — Сегодня? — Эван растерялся. — Но как же школа? Софи? — Школа подождёт. Софи мы объясним. Дэвид останется с ней, а мы с тобой полетим. Так надо, Эван. Там, в Лагере, ты будешь в безопасности. Эван посмотрел на копыто, на свои руки, на маму. В её глазах стояли слёзы, но она улыбалась — той самой улыбкой, которой улыбалась всегда, когда говорила: «Всё будет хорошо». — Ладно, — тихо сказал он. — Ладно. Я поеду. - - - Сборы заняли час. Эван кидал в рюкзак самое необходимое: пару футболок, джинсы, театральную маску со стены (она почему-то показалась важной), бронзовое копыто (как доказательство, что всё это не сон), фотографию мамы и Софи. На секунду задержался у книжной полки, сунул в рюкзак томик древнегреческих мифов — для изучения «родословной». Потом зашёл в комнату сестры. Софи спала, уткнувшись носом в подушку. Плюшевый дракон валялся на полу — Эван поднял его, положил рядом, укрыл девочку одеялом. Наклонился, поцеловал в лобик. От неё пахло детским шампунем и счастьем. — Я вернусь, — прошептал он. — Обещаю. На тумбочку положил записку, нацарапанную второпях: «Дорогая Софи! Я уехал в летний лагерь для одарённых детей. Неожиданно, да? Дэвид всё объяснит. Я привезу тебе что-нибудь магическое. Обещаю не пропадать и звонить. Люблю. Твой глупый брат Эван». Вышел в коридор. Дэвид ждал там, протянул руку. Эван пожал — крепко, по-мужски. — Присмотри за ними, — попросил он. — Всегда, — ответил Дэвид. — А ты там... будь осторожен. И не лезь на рожон, слышишь? — Я вообще мирный, — усмехнулся Эван. — Это судя по всему монстры ко мне лезут. В машине мама вела молча. Только раз спросила: — Не боишься? — Боюсь, — честно ответил Эван. — Но там, наверное, есть другие такие же. Может, подружусь. Эления улыбнулась сквозь слёзы. — Ты везде подружишься. Это твой дар. - - - Самолёт взлетал в три часа ночи. Эван сидел у иллюминатора, смотрел, как огни Лос-Анджелеса становятся всё мельче, превращаются в россыпь искр, а потом исчезают за облаками. Голова матери лежала у него на плече — она задремала. Эван бесшумно поправил сползший плед. Глядя на неё сейчас, трудно было поверить, что эта беззащитная с виду женщина обладает несгибаемой силой. Ради неё юноша был готов истребить тысячу чудовищ. В голове крутились мысли, как белки в колесе. Бог. Мой отец — бог. Я убил монстра. Виноградом. Мама знала всё это время. Он наблюдал за мной. Всегда. Странно, но злости не было. Только растерянность и... странное тепло. Тот, кто наблюдал, не был чужим. Эван чувствовал его присутствие с детства. Просто не знал, как назвать. — Я узнаю тебя, — шепнул он в иллюминатор, неизвестно кому. — Кто бы ты ни был. Я узнаю. - - - В аэропорту Нью-Йорка их ждал сюрприз. Невысокий полноватый мужчина в огромной бейсболке (надвинутой почти на самые глаза), мешковатых штанах и нелепых кроссовках подбежал к ним, едва они вышли в зал прилёта. Походка у мужчины была странная — он словно прихрамывал на обе ноги одновременно, слегка подпрыгивая при ходьбе. — Сэр! Сэр! — залепетал он, хватая Эвана за руку и тряся её с таким усердием, что чуть не оторвал. — Какая честь! Какое счастье! Я Гленн, ваш покорный слуга! Я провожу вас в Лагерь, всё будет наилучшим образом, не извольте беспокоиться, я лично прослежу, чтобы ни одна тень не упала на вашу бесценную голову! Эван растерянно оглянулся на маму. Та прятала улыбку, явно узнавая симптомы. — Эм... спасибо? — осторожно сказал Эван. — Но можно просто Эван. Без «сэра». — Что вы, что вы! — Гленн замахал руками, и его бейсболка чуть не слетела — он ловко поймал её и водрузил обратно. — Его Величество... то есть Его Божественность... то есть ваш отец... он ясно дал понять: если с вами хоть что-то случится, он меня в одуванчик превратит! И не простой, а сорняк! Самый жалкий сорняк на всём Лонг-Айленде! — Мой отец? — Эван насторожился. — Он с тобой говорил? — Лично! — Гленн прижал руки к груди, и Эван заметил, что из-под рукавов торчат пальцы, которыми он нервно теребил ткань. — Спустился с Олимпа на пять минут, только чтобы сказать: «Гленн, дружок, если мой мальчик не доберётся до Лагеря целым и невредимым, я лично прослежу, чтобы ты стал экспонатом в ботаническом саду». Я, знаете ли, сразу согласился. Очень убедительно было. Эван представил, как его отец — какой-то бог, имени которого он даже не знает — спускается с небес, чтобы пригрозить сатиру ради него. И вдруг стало тепло. Глупо, но тепло. — Он... он правда беспокоится? — Беспокоится? — Гленн округлил глаза. Из-под козырька бейсболки блеснуло что-то — то ли прядь волос, то ли... рожки? Эван не успел разглядеть. — Сэр, да он мне такого наобещал, что я до сих пор заикаюсь! Пойдёмте, пойдёмте, нам ещё ехать! У меня машина на стоянке, правда, она немного... ну, вы поймёте. Сатиры не очень хорошо водят, копыта на педалях соскальзывают, но я привык! Эван покосился на его кроссовки. Копыта? Он хотел переспросить, но Гленн уже тащил его к выходу, подпрыгивая на каждой ноге. Эления обняла сына на прощание. Крепко, до хруста. — Звони, — прошептала она. — Как только можно будет. Я буду ждать. — Обязательно, — пообещал Эван. — Я люблю тебя, мам. — Я тебя больше, свет мой. Всегда. Она смотрела, как они уходят — долговязый мальчик с чёрными волосами и странный спутник в дурацкой бейсболке, который то и дело поправлял штаны и шёл так, будто под каждым шагом у него пружина. Смотрела, пока они не скрылись в толпе. — Береги его, — шепнула она в пустоту. — Ты обещал. Где-то далеко громыхнуло. То ли гроза, то ли бог кивнул. - - - Гленн тараторил всю дорогу. Про Лагерь, про домики, про правила, про монстров, про то, какой Эван, наверное, сильный, раз сам Эмпусу задушил, а это, между прочим, не шутка, эти твари ещё те... Эван слушал вполуха. Смотрел в окно на проплывающие леса, холмы, поля. Где-то здесь начиналась новая жизнь. Машина остановилась у подножия холма. — Дальше пешком, — сказал Гленн, заметно нервничая. — Только, сэр... когда пойдёте, не удивляйтесь ничему. Лагерь охраняется магией, и... ну, вы поймёте. Они пошли вверх по тропинке. Солнце клонилось к закату, раскрашивая небо в оранжево-фиолетовые тона. Эван вспомнил маму, Софи, свой дом, виноградную лозу во дворе. Сжал лямки рюкзака. И перешагнул невидимую черту. Воздух вокруг него вздрогнул. Эван почувствовал знакомое покалывание в затылке — в тысячу раз сильнее, чем когда-либо. Тёплая волна прошла по телу, и вдруг... Над его головой вспыхнул свет. Из ниоткуда соткалась огромная виноградная лоза — прозрачная, светящаяся, переливающаяся фиолетовым и золотым. Она обвилась вокруг него кольцом, не касаясь, просто существуя, и замерла, словно корона. — Ох, — выдохнул Гленн и бухнулся на колени. А внизу, у подножия холма, в Лагере полукровков, замерли люди. Кто-то выронил лук. Кто-то застыл с копьём в руке. Кто-то просто открыл рот. Потом кто-то выдохнул: — Это знак Диониса... И они начали кланяться. Один за другим. Кто-то неуверенно, кто-то с уважением, кто-то с любопытством. Но кланялись все. Эван стоял на холме, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Смотрел на светящуюся лозу над головой. Смотрел на людей внизу, которые склонялись перед ним. И вдруг понял. Понял почему именно виноградная лаза помогла ему победить эмпусу и почему Гленн так трясся перед ним. — Дионис, — прошептал он. — Мой отец — Дионис. Лоза над головой согласно качнулась, осыпая его фиолетовыми искрами, и медленно растаяла в воздухе, оставив после себя только запах винограда и счастья. Эван улыбнулся. Впервые за эту безумную ночь — по-настоящему. — Ну, здравствуй, пап, — сказал он в пустоту. — Я пришёл. И шагнул вниз, навстречу новой жизни. - - - Конец второй главы