Глава 4. Разговор на крыльце.

Дионис проснулся затемно. Для него это было необычно — он привык выползать из Большого дома ближе к полудню, когда солнце уже достаточно высоко, чтобы его можно было хотя бы заметить. Но сегодня он не спал. Ворочался, думал, смотрел в потолок и прокручивал в голове вчерашнюю картинку: сын на крыльце, толпа смеющихся полукровок, виноград в глиняной кружке. Он пролежал так до первых птиц, а потом, не выдержав, поднялся. — Владыка? — сонно окликнула его нимфа, приставленная к Большому дому. — Ты куда так рано? Ещё даже солнце не встало. — Не твоя забота, — бросил он, не оборачиваясь, и вышел. Лагерь спал. Роса блестела на траве, из домика Аполлона доносился дружный храп (кто-то взял аккорд, и это было почти музыкально), у костра догорали последние угли. Дионис шёл по тропинке, стараясь ступать тихо, хотя боги вообще-то умеют ступать бесшумно, когда хотят. Просто сегодня он почему-то не был уверен, что хочет. Двенадцатый домик показался из темноты неожиданно — облупленные стены, разросшийся плющ, крыльцо, которое он вечно собирался починить, но руки не доходили. А теперь на этом крыльце кто-то расставил горшки с цветами, повесил гирлянду из виноградных листьев, а над дверью выложил лозой «Добро пожаловать». Дионис остановился. Дверь была приоткрыта. Он толкнул её кончиками пальцев и зашёл внутрь. Там всё очень изменилось. Домик, который десятилетиями был просто складом пыли и старых амфор, теперь пах жизнью. На подоконнике в глиняных горшках рос виноград — уже с маленькими гроздьями, хотя прошло всего три дня. Стены украшали наброски: театральные декорации, эскизы костюмов, смешные портреты обитателей Лагеря. Кого-то Дионис узнал — вот Трэвис с вороватой улыбкой, вот Миранда с цветком в волосах, вот Кларисса с копьём и таким лицом, будто её заставили позировать под дулом пистолета. Рисунки были неумелыми, но живыми. На полке стояла старая театральная маска — эту, с потрескавшейся краской, Дионис помнил. Он тогда наблюдал, как десятилетний Эван нашёл её на школьном дворе. Как мальчик поднял её, стряхнул землю и посмотрел внутрь пустыми глазницами. А потом улыбнулся и сунул в рюкзак. Рядом с маской лежало бронзовое копыто. Эмпуса. Та самая. Дионис узнал бы его где угодно — он видел таких тварей раньше. Мальчик сохранил трофей. Использовал как пресс-папье для стопки бумаг. А в центре комнаты, на койке, застеленной пледом с оранжево-фиолетовым узором, спал парень. Дионис задержал дыхание. Эван лежал на спине, раскинув руки. Одна свешивалась с кровати, касаясь пальцами пола. Чёрные волосы разметались по подушке, и в утреннем свете фиолетовый отлив был особенно заметен — казалось, в прядях запутались сумерки. Ресницы длинные, тёмные, чуть подрагивают — снится что-то. Губы приоткрыты, дыхание ровное, спокойное. На нём была простая белая футболка и спортивные штаны. На запястье — плетёный браслет из виноградной лозы. Дионис не знал, сделал ли его Эван сам или лоза просто откликнулась на присутствие сына. И то, и другое было возможно. На тумбочке у кровати стояла кружка с недопитым виноградным соком и лежала раскрытая книга. Дионис присмотрелся и усмехнулся: «Мифы Древней Греции» в современном пересказе. Ну надо же, изучает родословную. Дионис стоял неподвижно. Он бог. Он видел рождение вселенных и гибель цивилизаций. Он насылал безумие на целые армии и принимал жертвы от царей. Но сейчас он боялся сделать лишнее движение. Он смотрел на сына и замечал в нём Элению — тот же изгиб бровей, те же ямочки на щеках, которые появлялись, когда он улыбался. Но было и его, дионисийское. Фиолетовый отсвет в волосах. Длинные пальцы — такие же, как у него самого. И эта аура — тёплая, притягательная, от которой люди тянутся, как мотыльки на свет. « – Я следил за каждым твоим шагом, — думал Дионис, опускаясь на корточки рядом с кроватью. Осторожно, чтобы не скрипнули половицы. – Я был там, когда ты упал с велосипеда и заплакал, а потом сам встал и поехал дальше. Я слушал, как ты впервые читал стихи на школьном концерте. Я присутствовал в каждой тени, в каждом отблеске света на виноградном листе. Ты никогда не был один.» Он протянул руку и замер в сантиметре от лица сына. Ему хотелось коснуться, поправить прядь, убрать её со лба. Но он не решался. Не имел права. Он не был рядом четырнадцать лет. Он не заслужил этого права. — И сейчас... что мне тебе сказать? "Привет, я твой папа, прости, что не был рядом, на самом деле я бог вина и безумия, и я следил за тобой всю жизнь?" - усмехнулся Бог виноделия. Эван во сне вздохнул и повернулся на бок, поджимая колени к груди. Теперь он был похож на ребёнка. На того малыша, которого Дионис впервые увидел в роддоме через окно палаты, спрятавшись за мусорным баком. Боги не теряют достоинства, они просто... выбирают неудобные позиции для наблюдения. Дионис заметил на подушке, рядом с головой Эвана, засохший фиолетовый листок. Тот самый, с виноградника из дома. Мальчик сохранил его. Спрятал. Берёг. Бог медленно потянулся и взял листок в руки. Тот всё ещё хранил слабый отблеск божественной силы — эхо того момента, когда Бог посадил лозу во дворе любимой женщины, как светлое напоминание о нём. Дионис сжал его в ладони, и листок вспыхнул фиолетовым светом, превращаясь в гроздь винограда — спелого, тёмного, почти чёрного. Он осторожно положил гроздь на тумбочку, рядом с кружкой. Потом наклонился и всё-таки коснулся — не лица, а края одеяла. Поправил его, укрывая сыну плечо. В этот момент Эван что-то пробормотал во сне — неразборчиво, тихо — и улыбнулся. Чуть-чуть, уголками губ. Дионис замер. Сердце бога — если у богов оно есть — пропустило удар. Он поднялся, сделал шаг назад, потом ещё один. Постоял минуту, впитывая картину: утренний свет, пылинки, танцующие в воздухе, спящий сын, запах винограда и старой бумаги. Потом развернулся и так же тихо вышел, прикрывая за собой дверь. На крыльце он столкнулся с Хироном. Кентавр шёл с чашкой кофе и выглядел подозрительно бодрым для такого раннего часа. — Дионис? — поднял бровь Хирон. — Ты чего такой... задумчивый? Опять кола закончилась? Дионис посмотрел куда-то вдаль, на море, которое только начинало розоветь на горизонте. — Знаешь, Хирон... Я думал, что повидал всё. Тысячи лет, десятки детей... Но зайти в комнату и увидеть своего ребёнка спящим... Это... — он запнулся, подбирая слово. — Это странно. Хорошо. Страшно. Я не знаю, какое слово подобрать. Хирон отхлебнул кофе. — Обычно смертные называют это «отцовством». Дионис криво усмехнулся. — Ну, смертным проще. У них есть инструкции. А у меня только вино и театр. И безумие. Хороший набор для папаши. — Судя по тому, что он за четыре дня собрал на твоём крыльце пол-Лагеря, — заметил Хирон, — с безумием у него всё в порядке. В хорошем смысле. Дионис молчал. Потом достал из воздуха банку диетической колы — свою неизменную спутницу — и сделал глоток. — Ладно, — сказал он. — Пусть спит. Я вечером зайду. Может, не буду портить ему утро своим величественным присутствием. Он ушёл в сторону Большого дома, а Хирон остался стоять на тропинке, глядя на дверь двенадцатого домика. Кентавр улыбнулся в бороду и тихо сказал сам себе: — Ну, Дионис. Похоже, на этот раз всё будет иначе. --- Эван проснулся через час. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы заливать комнату золотым светом. Он потянулся, хрустнул шеей и сел на кровати. Сон всё ещё был перед глазами: виноградник, бескрайний, уходящий к горизонту, фигура в пурпурных одеждах между рядами. Лица не разглядеть, только тень от широкополой шляпы. Но Эван знал, что фигура улыбается. И ему было тепло. Так тепло, как бывает только в детстве, когда мама укрывает одеялом на ночь. Он перевёл взгляд на тумбочку и замер. Рядом с кружкой лежала небольшая гроздь винограда. Тёмная, спелая, почти чёрная. Её не было вечером. Эван взял гроздь в руки. Ягоды были тёплыми, будто их только что сорвали с лозы. И пахли они не просто виноградом — пахли чем-то далёким, древним, знакомым до мурашек. Он поднял глаза к потолку, потом перевёл взгляд на дверь, на подоконник, на виноградную лозу, которая за ночь выпустила несколько новых листьев. — Спасибо, — тихо сказал он в пустоту. Никто не ответил. Но ему показалось, что воздух в комнате стал чуть теплее. --- Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в густые фиолетово-розовые тона — такие, от которых виноград на лозах становится слаще. Лагерь затихал после ужина. Кто-то разошёлся по домикам, кто-то сидел у костра, кто-то тренировался на арене при свете факелов. Дионис весь день провёл в тени. Сначала он обосновался на балконе Большого дома, делая вид, что просматривает свитки с отчётами (которые ему, как директору, полагалось читать раз в месяц). Потом перебрался за колонны у столовой, где его никто не мог заметить. Потом просто устроился на скамейке под старым дубом с банкой колы, делая вид, что читает газету — газета была трёхлетней давности и висела вверх ногами, но кто бы обратил внимание. Он не сводил глаз с сына. Наблюдал, как Эван помогал малышне из домика Гермеса чинить сломанный лук — не магией, а просто терпеливо объясняя, как правильно натягивать тетиву. Стрелял Эван, кстати, из рук вон плохо, но чинить умел. Дионис усмехнулся: это от него. Сам он в своё время тоже предпочитал не пользоваться луком — слишком много возни. Заметил, как Эван присел рядом с девочкой из домика Афины, которая плакала из-за проваленного теста по стратегии. Он не давал советов — просто слушал, а потом рассказал смешную историю про то, как сам однажды перепутал даты школьного спектакля и явился на пустую сцену в костюме жабы. Девочка засмеялась сквозь слёзы. Дионис обратил внимание, как сын выдохнул с облегчением, когда услышал её смех. Видел, как Эван организовал спонтанный театральный кружок прямо на лужайке — человек десять разного возраста разыгрывали сцену из «Царя Эдипа» в комической интерпретации. Эван был режиссёром, суфлёром и главным зрителем, который громче всех аплодировал, даже когда кто-то забывал слова. А потом, когда представление закончилось, он подошёл к каждому участнику, что-то сказал на ухо, и все улыбались. Следил за Клариссой, дочерью Ареса, которая сначала фыркала и проходила мимо, а к вечеру уже сидела на краю лужайки и делала вид, что просто завязывает шнурки. Шнурки были завязаны идеально, и она украдкой посмеивалась над шутками. Дионис чуть не поперхнулся колой. Кларисса! Которая обычно решала все вопросы кулаками! Смеялась над шутками его сына! К концу дня Дионис чувствовал странную смесь гордости и тоски. Гордости — потому что сын оказался именно таким, каким он мечтал его видеть. Тоски — потому что всё это случилось без него. Он думал о том, что Эван не просто унаследовал его способности — он взял лучшее. Его дар — не виноградные лозы, которые душат монстров. Его дар — делать людей счастливыми. Просто так, без магии, без принуждения. Просто потому что он есть. Этого я его не учил, — подумал Дионис. — Это он сам. Это от Элении. И от него самого. И от этого на душе стало и тепло, и горько одновременно. --- Лагерь готовился ко сну. Костер догорал, последние полукровки расходились по домикам. Дионис сидел на скамейке у опустевшей столовой, крутил в пальцах пустую банку из-под колы и смотрел на двенадцатый домик. Свет в окне горел. Кто-то ходил внутри, мелькая тенью. Потом дверь открылась, и на крыльцо вышел Эван. Один. В руках у него была кружка с чем-то горячим — пар вился над ней в прохладном воздухе. Он сел на верхнюю ступеньку, поднял голову к звёздам и замер. Дионис понял: это момент. Или сейчас, или никогда. Он встал. Прошёл через лужайку, стараясь ступать тихо. Остановился в нескольких шагах от крыльца. Эван не оборачивался, но плечи его чуть напряглись. Он чувствовал. Тот самый тёплый ток, который он ощущал всю жизнь, теперь был рядом, в двух метрах. — Местные звёзды не очень, — сказал Дионис, и голос прозвучал хрипловато — он не разговаривал так ни с кем уже... тысячелетия, наверное. — На Олимпе лучше. Но там слишком холодно для таких посиделок. Эван медленно повернул голову. В темноте его ярко-голубые глаза светились, отражая звёздный свет. Он смотрел на Диониса — на этого мужчину в полосатой рубашке, с вечно усталым лицом и чёрными волосами, в которых угадывался тот же фиолетовый отлив, что и у него самого. — Вы сегодня целый день за мной наблюдали, — тихо сказал Эван. — Я думал, вы подойдёте раньше. Дионис застыл. Он был уверен, что его никто не замечал. — Я... не хотел мешать, — сказал он. — У тебя был насыщенный день. Эван усмехнулся. — Да уж. Починил лук, выслушал жалобы на жизнь, поставил комедию, помирил двух спорщиков из домика Ареса и Гермеса — они теперь не убьют друг друга как минимум неделю. И успел подраться с Клариссой. Она, кстати, классная, когда не рычит. Дионис сделал шаг ближе. — Подрался? — Спарринг, — пожал плечами Эван. — Она хотела проверить, умею ли я что-то кроме «садоводства». Я умею. Немного. Но лоза помогла. Дионис не удержался от улыбки. Он опустился на траву рядом с крыльцом, прислонился спиной к перилам. Не решаясь подняться выше. Слишком близко. Слишком страшно. — Ты злишься на меня? — спросил он. Эван долго молчал, глядя на звёзды. — Знаете, — наконец сказал он, и Дионис заметил, что сын обращается к нему на «вы», осторожно, словно проверяет границы. — Я всю жизнь чувствовал, что кто-то есть. Во сне приходил человек в пурпурном, стоял в виноградниках и просто смотрел. Когда я падал с велосипеда, ветер вдруг меня поддерживал. Когда болел, мама говорила, что ей снятся сны с правильными лекарствами. Когда монстр напал, лоза выросла сама. Я не знал, кто вы, но я знал, что вы есть. И что вы рядом. Так что... злиться? Наверное, нет. Скорее, хочется спросить: почему вы не подошли раньше? Вот прямо сейчас, например. Или вчера. Или пятнадцать лет назад. Дионис сжал пустую банку, и она хрустнула. — Боги не должны привязываться к смертным, — сказал он глухо. — Это приносит боль. Моя мать сгорела, когда явился мой отец в своём истинном облике. Я видел, как смертные старели и умирали, а я оставался. Я не хотел, чтобы ты проходил через это. Не хотел, чтобы ты знал, что твой отец — причина безумия и трагедий. Я думал, что так будет лучше. Ты будешь просто жить. С мамой. Счастливо. Без моего проклятия. Эван повернулся и посмотрел на отца в упор. Тот самый пронзительный взгляд, от которого никуда не деться. — А вы спросили меня, хочу ли я «лучше»? — спросил он, и в голосе его не было злости — только тихая, спокойная уверенность. — Вы спросили маму? Она вас любила. Она до сих пор, когда думает, что никто не видит, смотрит на закат и шепчет «спасибо». Я не знаю, что там у богов за правила, но мне кажется, иногда важнее спросить, а не решать за других. Дионис молчал. Впервые за тысячелетия ему было нечего сказать. Этот мальчик — его сын — только что разобрал его защиту по кирпичикам. Спокойно, без крика, без слёз. Просто сказал правду. — Но я не злюсь, — добавил Эван мягче. — Правда. Я понимаю. Наверное, я бы тоже боялся. Если бы у меня был сын, я бы, наверное, тоже трясся над ним и не знал, как подойти. — Он помолчал, глядя в кружку с остывшим чаем. — Знаете, я в школе всегда помогал другим знакомиться, мириться, находить общий язык. А тут... сам не знаю, как с вами разговаривать. Вы бог. А я просто... я просто Эван. Который любит ставить спектакли и устраивать праздники. И который очень хотел бы, чтобы его папа был рядом. Хотя бы иногда. Последние слова прозвучали совсем тихо. Дионис медленно поднялся. Поднялся на одну ступеньку, потом на вторую. Оказался рядом с сыном. Сел на крыльцо, плечом к плечу. Близко. Тепло. — Я был рядом, — сказал он. — Каждый день. Каждую минуту. Я просто... прятался. Боги умеют хорошо прятаться. Но я был там, когда ты сделал первый шаг. Я слушал, как ты играл одуванчика в детском саду — это было гениально. Я, к сожалению, присутствовал при твоём первом поцелуе на заднем дворе у Стейси Палмер, когда тебе было тринадцать. Сидел за виноградным кустом. Очень неловко, если честно. Эван фыркнул и толкнул его плечом. — Вы подглядывали за мной? Это жутковато... — на полном серьёзе заявил он. Дионис кашлянул. — Я не подглядывал. Я... осуществлял божественное наблюдение. Это часть моих обязанностей. Следить за смертными, которые мне... небезразличны. — Удобное оправдание, — усмехнулся Эван. — Я бог, — напомнил Дионис. — У меня есть дипломатический иммунитет. Эван рассмеялся. Дионис заметил, что сын уже не напряжён — плечи расслаблены, голова чуть наклонена, как у Элении, когда она слушала его истории. Они сидели молча. Где-то вдалеке ухала сова. Виноградная лоза у крыльца тихо шелестела листьями, словно подслушивала. Дионис смотрел на сына и думал о том, что, возможно, это самый странный момент в его жизни. Он, бог, сидит на крыльце с собственным сыном и боится сказать лишнее слово. Боится, что тот встанет и уйдёт. Боится, что тот останется. Эван допил чай, поставил кружку рядом с собой. — А почему вы сейчас подошли? — спросил он. — Вчера вечером, когда вернулись... вы ведь видели меня на крыльце. Я знаю. Коннер сказал, что Хирон вам показал. А вы ушли. Дионис не стал отрицать. — Видел. И ушёл. Потому что ты был счастлив. Там, с друзьями. Я не хотел мешать. Не хотел, чтобы ты думал, что я пришёл проверять. — Проверять? — Ну, знаешь... бог-отец является, смотрит, достоин ли сын, всё такое. Обычно это заканчивается испытаниями и подвигами. А я, — он сделал паузу, — я просто хотел посмотреть, как ты смеёшься. Эван повернулся к нему. Взгляд был спокойным, но Дионис чувствовал: мальчик вслушивается в каждое слово. — Я смотрел на тебя весь день, — продолжил Дионис. — На то, как ты взаимодействуешь с людьми. Как они к тебе тянутся. Как ты умеешь делать их счастливыми. И я подумал: вот оно. То, ради чего стоит нарушать все правила. Ради этого момента. Ради того, чтобы просто посидеть рядом и сказать... спасибо. Что ты есть. Что ты такой. Что ты не сломался без меня. Что ты стал лучше, чем я мог мечтать. Эван молчал. Дионис заметил, что он моргает чаще обычного, глядя на звёзды. — Я боялся, — тихо сказал Эван, — что вы разочаруетесь. Что я недостаточно крутой для сына бога. Что мои спектакли и вечеринки — это ерунда по сравнению с битвами и подвигами. Дионис удивился. За свою долгую божественную жизнь он много чего слышал, но такой чуши - никогда. — Ерунда? — переспросил он. — Эван, я бог театра. Бог праздника. Я могу наслать безумие на целую армию, но я никогда не умел делать людей счастливыми просто так, без магии. А ты умеешь. Это твой дар. Не тот, что от меня, а твой собственный. И он сильнее любого меча. Эван смотрел на него. В глазах отца он увидел благодарность и что-то ещё. Вопрос. Дионис понял, что не может больше ждать. — Как мать? — спросил он. Буднично, небрежно, словно спросил о погоде. Но юноша, кажется, услышал то, что было под словами. — У неё всё хорошо, — ответил он, и в голосе его появилась теплота. — Она вышла замуж. За Дэвида. Он архитектор. Хороший человек. Заботится о ней. О нас. Дионис кивнул. Он знал. Он всё это время следил. Но слушать, как сын рассказывает об этом, было... правильно. — И у меня есть сестра, — добавил Эван. — Софи. Ей восемь. Она — копия мамы. Такая же шумная, вечно влипает в истории, но мама говорит, что я в её возрасте был хуже. — Не сомневаюсь, — усмехнулся Дионис. — Она спрашивала про вас, удивлялась почему я также как и она не называю Дэвида "отцом", а я не мог ей ничего ответить, потому что сам не знал правды. — тихо сказал Эван. — Когда я уезжал, я оставил ей записку. Написал, что еду в летний лагерь для одарённых детей. И пообещал привезти что-нибудь магическое. — Он помолчал. — Я не знаю, что ей рассказать, когда вернусь. Дионис смотрел на сына и чувствовал, как внутри что-то оттаивает. — Скажи правду, — посоветовал он. — Дети чувствуют ложь. И... — он запнулся. — Если она захочет узнать меня... я не против. Когда-нибудь. Эван удивлённо поднял бровь. — Вы хотите познакомиться с Софи? — Я хочу быть частью твоей семьи, — сказал Дионис просто. — Если ты, конечно, позволишь. Эван смотрел на него долгим взглядом. Потом вдруг улыбнулся — светло, открыто, по-настоящему. — Она будет в восторге, — сказал он. — Софи обожает всё необычное. А вы... — он замялся, подбирая слова, — вы, наверное, будете самым необычным человеком, которого она встретит. — Я бог, — напомнил Дионис. — Я сказал «человек», — улыбнулся Эван. — Для её восприятия так будет лучше. По крайней мере, на данный момент. Дионис снова усмехнулся. Этот мальчик умел удивлять. — Знаешь, — сказал он, помолчав, — я должен тебе кое-что сказать. О твоей матери. О том, что было после. Эван напрягся, но промолчал. — Когда я ушёл, — продолжил Дионис, — я знал, что ей будет трудно. Не потому, что она слабая — она сильная. А потому что она меня любила. И я... я не мог оставить её просто так. Не мог исчезнуть, зная, что она останется одна. Он помолчал. — Я попросил кое-кого присмотреть за ней. Одну богиню, которая разбирается в таких вещах. — Афродиту? — догадался Эван. Дионис удивился. — Откуда ты... — Мифы читал, — Эван кивнул в сторону домика. — У вас у всех есть... специализация. Афродита — любовь. Если просить кого-то найти маме мужа... кто ещё? — Ты слишком умный для своих лет, — вздохнул Дионис. — Да, Афродита. Я попросил её найти для Элении достойного мужчину. Того, кто будет её любить. Того, кто будет заботиться о ней. И о тебе. Эван молчал. — Она согласилась, — продолжил Дионис. — Афродита любит такие дела. Сказала, что это её призвание — сводить людей, которые должны быть вместе. И что она подберёт идеальный вариант. — Идеальный вариант, — повторил Эван. — Дэвид, — кивнул Дионис. — Я следил за ним и даже пообщался, когда ты был маленький. Хороший человек. Надёжный. Любит твою мать. Любит тебя. И Софи, когда она появилась. Эван смотрел на отца. В глазах его было удивление, благодарность и что-то ещё — то, что Дионис не сразу смог разобрать. — Вы... — начал Эван и запнулся. — Ты всё это время заботился о ней. О нас. Даже когда ушёл. — Я обещал себе, что она не будет страдать, — тихо сказал Дионис. — Это единственное, что я мог ей дать. Уйти и не причинять боли. И... убедиться, что она будет счастлива. Даже если не со мной. — Она счастлива, — сказал Эван. — Правда. Я знаю, потому что она... она иногда смотрит на закат и улыбается. И я всегда думал, что это она вспоминает что-то хорошее. Из прошлого. Теперь я знаю, что именно. Дионис отвернулся. Ему вдруг стало трудно смотреть на сына. — Я благодарен тебе, — тихо сказал Эван. — За то, что ты не забыл. За то, что позаботился. За Дэвида. За маму. За... — он запнулся. — За то, что был рядом, даже когда не мог быть. Он помолчал, потом добавил: — Я расскажу ей. Когда-нибудь. Что ты сделал. Что просил Афродиту. Она должна знать. Дионис кивнул. Ему хотелось сказать что-то ещё, но слова застревали в горле. — И... пап — Эван вдруг улыбнулся, — когда будешь возвращать должок Афродите, я, наверное, хочу это видеть. Говорят, она бывает очень требовательна. Дионис рассмеялся. Неожиданно для себя — открыто, по-настоящему. — Обещаю, — сказал он. — Приглашу тебя на это представление. Боги умеют развлекаться, знаешь ли. — В полосатых рубашках? — подколол Эван. — Это мой фирменный стиль, — напомнил Дионис. Они сидели на крыльце, и воздух между ними больше не был холодным. Где-то в кустах запел сверчок, звёзды стали ярче, а лоза у крыльца выпустила ещё один лист. Дионис смотрел на сына и думал о том, что этот вечер он запомнит надолго. Возможно, навсегда. — Знаешь, — сказал он, — я заметил одну вещь. — Какую? — Ты начал разговор с «вы». Потом перешёл на «ты». А под конец вообще назвал меня папой. — Дионис изобразил задумчивость. — Я всё ждал, когда ты спросишь, как меня называть. Но ты так и не спросил. Просто переключался, как будто проверял, что лучше звучит. Эван замер. На лице его появилось выражение лёгкого ужаса. — Я... — начал он. — Я не... — Не волнуйся, — усмехнулся Дионис. — Я не против. Даже приятно. Но если честно, я хотел спросить: тебе так трудно было выбрать? Или ты просто проверял, не рассержусь ли я? — Я не проверял, — пробормотал Эван, и уши его покраснели. — Просто... не знал. Вы — бог. А я — просто я. И я подумал, что вдруг вам не понравится, если я сразу начну называть вас... ну... — Он запнулся. — Папой? — закончил за него Дионис. Эван кивнул, не поднимая глаз. Дионис смотрел на его покрасневшие уши и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. — Сынок, — сказал он, и слово вышло само собой, мягкое, почти невесомое. — Я бог. Я пережил тысячелетия, видел, как рушатся империи, и слышал, как меня называли на сотне языков. Но, честно говоря, — он помолчал, — «папа» звучит лучше всего. Эван поднял голову. В глазах его было удивление, потом смущение, а потом он улыбнулся. Так светло, что Дионис почти забыл, как дышать. — Тогда... папа, — сказал Эван. — Что? — Я говорю: тогда, папа, — повторил Эван. — И если ты сейчас скажешь что-то про дипломатический иммунитет, я расскажу Клариссе, что ты носишь полосатые носки. Дионис посмотрел на него. Потом медленно перевёл взгляд на свои ноги. Потом обратно на сына. — Откуда ты знаешь про носки? — Миранда рассказала. Она видела, когда ты заходил в столовую. И Силёна сказала, что это мило. — Силёна сказала, что это мило? — переспросил Дионис. — Ага. — Я бог вина и безумия, — напомнил он. — В полосатых носках, — кивнул Эван. Дионис закрыл лицо рукой и рассмеялся. Сын смеялся рядом, и это было так странно, так ново, так правильно, что у Диониса защипало в глазах. — Уже есть планы на твой Большой дом, — сообщил Эван. — Миранда сказала, что там можно разбить клумбу. С виноградом. — Мою клумбу? — Нашу, — поправил Эван. — Двенадцатый домик уже мой. Большой дом — твой. Но если ты не против, я могу и там немного... прибраться. — Прибраться, — хмыкнул Дионис. — Это значит — превратить мой кабинет в оранжерею? — Только чуть-чуть, — Эван показал пальцами, насколько. — Немного виноградных лоз по стенам. Для уюта. — А если Зевс увидит? — притворно строго спросил Дионис. — Он и так меня сюда сослал за слишком вольное поведение. Представляешь: «И Дионис, никаких виноградных лоз, ведь ты директор Лагеря, а не садовник. Прекрати превращать служебные помещения в виноградники». — Не волнуйся, — улыбнулся Эван. — Если Зевс спросит, скажи, что это я виноват. Что сын проказничает, а ты просто не уследил. — Берёшь вину на себя? — Дионис поднял бровь. — Ну, во-первых, это правда, — пожал плечами Эван. — Я же и хочу эти лозы посадить. А во-вторых, — он усмехнулся, — тебя за такое могут ещё сильнее наказать. А меня — вряд ли. Я всего лишь новенький полубог, который не знает правил. Дионис покачал головой, пряча улыбку. — Ладно, — сказал он. — Прибирайся. Но если я увижу там цветы — настоящие цветы, а не виноград, — я скажу Зевсу, что ты меня не слушаешься. — Договорились, папа, — сказал Эван, и слово вылетело легко, без напряжения, словно он называл его так всю жизнь. Дионис замер на секунду, но быстро взял себя в руки. — Вот это правильный ответ, — сказал он, делая вид, что не заметил, как внутри всё сжалось от этого простого слова. — И вообще, если хочешь украсить мой кабинет, сначала спроси у меня. Может, я хочу, чтобы там были только амфоры и статуи. Как у настоящего бога. — У тебя там наверное полосатые носки валяются, — хмыкнул Эван. — Это другое. — Конечно, — серьёзно сказал Эван. — Носки священны. Дионис смотрел на сына и думал, что это, наверное, самый странный разговор в его жизни. И самый лучший. — Ты слишком много знаешь, — вздохнул он. — Это опасно. — Я сын бога, — серьёзно сказал Эван. — Я должен быть в курсе. Они снова рассмеялись, и смех этот разнёсся по тихому Лагерю, разбудив пару нимф и заставив Хирона улыбнуться в Большом доме. Когда звёзды уже начали бледнеть, Эван зевнул и потёр глаза. — Иди спать, — сказал Дионис. — Завтра новый день. И, судя по всему, новые подвиги в области «сделать всех счастливыми». — А ты? — А я посижу ещё. Посмотрю на звёзды. Подумаю о том, как мне повезло. Эван встал, сделал шаг к двери, потом обернулся. Посмотрел на отца — тот сидел на крыльце, обхватив колени руками, и в свете догорающего костра казался почти смертным. Почти обычным. Эван наклонился и быстро обнял его за плечи. Крепко, по-сыновьи, как обнимают тех, кого долго искали и наконец нашли. Дионис застыл. Потом его руки сами поднялись и обняли сына в ответ. Так же крепко. — Я рад, что ты подошёл, — тихо сказал Эван в плечо отца. — Правда. — Я тоже, — ответил Дионис, и голос его чуть дрогнул, но он постарался, чтобы это было не слишком заметно. — Я тоже, сынок. Эван отстранился, улыбнулся — той самой улыбкой, которая собирала вокруг него людей, — и зашёл в домик. Дионис остался на крыльце. Он смотрел на дверь, за которой только что скрылся его сын, и чувствовал, как что-то долго замороженное внутри него начинает оттаивать. Он поднял голову к небу и тихо сказал: — Спасибо, Эления. За него. Виноградная лоза у крыльца шелестела листьями. Дионис заметил, что она выпустила новый лист — ярко-фиолетовый, переливающийся в свете утренней зари. Он улыбнулся и прошептал: — Ну что ж. Поживём — увидим. --- Конец четвёртой главы