Глава 5. Сомнения.

Сын Диониса обдумывал свой план три дня. Всё началось с разговора на крыльце. Эван тогда спросил отца, можно ли украсить кабинет, и сделал вид, что шутит. На самом же деле, ему очень хотелось услышать «да». Дионис отмахнулся, посмеялся, сказал что-то про жалобы Зевсу и домик Деметры. Юноша воспринял это как разрешение и за следующие дни продумал всё до мелочей. Утром он сидел на крыльце двенадцатого домика, пил чай и смотрел на серое, мрачное, официальное здание, которое Хирон называл «центром управления», дети Афины — «штабом», а сам Дионис, кажется, воспринимал как тюремную камеру с хорошим видом. Пора, — подумал Эван. За завтраком он собрал «совет». Миранда как раз накладывала себе вторую порцию яичницы, Силена поправляла волосы, а Чарли снова пришёл с гаечным ключом — он вообще с ним почти не расставался. — Там стены голые, — сказал Эван, отодвигая тарелку. — Окна без занавесок, свет тусклый. Я хочу добавить винограда. Для уюта. — Он обвёл взглядом друзей. — Но просто насажать лоз — это неинтересно. Нужен проект. — Проект? — переспросил Чарли. — Мы сделаем так, чтобы это выглядело не как беспорядок, а как… ну, как дом. — Эван начал рисовать пальцем на столе. — Вход — розы Миранды, но не слишком много. И пусть они вьются по перилам, а не закрывают дверь. В гостиной — виноград по стенам, но только по двум, чтобы не было темно. Третью стену оставим для картин или свитков. А в кабинете, где отец работает, сделаем что-то особенное. — Что именно? — спросила Силена, подавшись вперёд. — Гроздь, — сказал Эван. — Большую, из виноградных лоз. На дальней стене, чтобы он видел, когда сидит за столом. А рядом — листья, но не слишком много. Чтобы не отвлекало. — А цвета? — Силена загорелась. — Мы должны подобрать цвета. Пурпурный — это цвет твоего отца, богов, власти. Но он слишком тяжёлый для стен. Нужны акценты. Фиолетовый, как твои волосы, — она кивнула на Эвана, — и зелёный, как виноград. И немного золотого, для света. — И чтобы всё было прочным, — вставил Чарли. — Лозы — это хорошо, но крепления нужны. И горшки, которые не разобьются. Мы сделаем. Я уже прикинул, сколько надо металла. — Мы сделаем? — Эван поднял бровь. — Я поговорю с парнями, — Чарли пожал плечами. — Думаю они согласятся помочь. Ты только скажи, что и где крепить. — Чарли, я сам могу… — Можешь, — кивнул тот. — Но мы тоже хотим. Давно никто не просил нас сделать что-то красивое. А не просто починить очередное копьё. Эван посмотрел на них — на Миранду, которая уже мысленно раскладывала розы по цвету, на Силену, прикидывающую расположение светильников, на Чарли, который крутил в руках гаечный ключ и явно прикидывал, сколько народу нужно будет позвать. — Тогда так, — сказал Эван, чувствуя, как внутри разливается тёплая волна. — Миранда, ты отвечаешь за цветы у входа и на подоконниках. Силена — за цвет и свет. Чарли, ваша задача — крепления и горшки. Я занимаюсь лозами и общей композицией. Встречаемся в Большом доме через час. И, — он улыбнулся, — захватите инструменты. Работы много. --- Через час здание напоминало муравейник, но муравейник весёлый, полный смеха и шуток. Чарли привёл троих парней из Девятого домика (который внешне больше напоминал кузницу), — всего их было четверо, включая его самого. Крупный темнокожий юноша с руками, покрытыми шрамами и мозолями, орудовал дрелью так, словно родился с ней в руках. Его ребята — рыжий веснушчатый Шейн, молчаливый здоровяк Маркус и вечно улыбающийся Нил — разбирали стеллажи и прикладывали к стенам металлические крепления. — Эван, иди сюда! — крикнул Чарли, высовываясь из кабинета. — Эта полка шатается лет пять. Я её закреплю, но ты скажи, лоза её закроет или пусть видно? — Пусть видно, — решил Эван, оглядывая стену. — Но не полностью. Лоза будет обвивать края, а середина останется открытой. — Понял, — кивнул Чарли. — Сделаем. Шейн, подай-ка уголок потяжелее! — Держи, — Шейн протянул деталь и вдруг спросил у Эвана: — Слушай, а твой батя правда носит полосатые носки? — Правда, — усмехнулся Эван. — И диетическую колу пьёт. — Бог вина, а пьёт диетическую колу, — покачал головой Маркус. — Может, хоть это сможет поднять ему настроение? — он обвёл рукой будущий кабинет. — Должно, — сказал Эван. — Я надеюсь. — А ты вообще не боишься его? — спросил Нил, прикладывая крепление. — Ну, он же бог. И вообще… — Он мой отец, — просто сказал Эван. — Зачем мне его бояться? — Ну не знаю, — хмыкнул Шейн. — Другие его боятся. Или не любят. — А я, наверное, просто не успел его разлюбить, — улыбнулся Эван. — Мы только недавно познакомились. В своём Девятом домике парни редко смеялись — там больше скрежетали и стучали. А здесь, в светлой гостиной, даже работалось легче. Миранда возилась у входа, высаживая розы. Но вместо того чтобы шептать им ласковые слова, она строго оглядела кусты и сказала: — Слушайте меня. Растёте ровно, не лезете на табличку, цветёте всё лето. Без фокусов. — Слушай, Миранда, — полюбопытствовала Силена, выходя на крыльцо с охапкой подушек. — А с цветами разве так можно? Я думала, растения любят ласку. — Ласку — да, — Миранда выпрямилась и вытерла лоб. — Но иногда им нужно приказывать. Иначе они распускаются где хотят, а не где надо. — Как некоторым парням, — усмехнулась Силена, бросив взгляд в сторону окна, из которого торчала голова Чарли. — Эй, я всё слышу! — крикнул Чарли, сверкая белозубой улыбкой. — Про парней — это про кого? — Про тебя, Чарли, — спокойно ответила Силена. — Ты же не обижаешься? — Обижаюсь, — притворно нахмурился он. — И теперь все крючки, которые я сделаю для лоз, будут кривыми. — Не будут, — сказала Миранда. — Ты слишком гордый для кривых крючков. — Это правда, — вздохнул Чарли. — Ладно, будут прямые. Но ворчать я буду. — Ворчи, — разрешила Силена. — Это у тебя хорошо получается. — А ну-ка иди сюда, — Чарли сделал вид, что пытается вылезти из окна, но застрял в раме. — Помочь? — участливо спросил Шейн. — Не надо, — буркнул Чарли, выбираясь обратно. — Я сам. Я тут главный по крючкам. — И по ворчанию, — добавил Нил. — И по ворчанию, — согласился Чарли. — Но крючки будут идеальные. Чтобы потом никто не сказал, что дети Гефеста не умеют работать. Эван, который в этот момент выходил на крыльцо с очередной партией лоз, рассмеялся так, что чуть не выронил побеги. — Ты бы видел своё лицо, Чарли, — сказал он, передавая растения Миранде. — Моё лицо сейчас занято работой, — буркнул кузнец, но беззлобно, и скрылся в кабинете. Силёна крутилась по комнатам, раскладывая подушки и поправляя светильники. Она была в своей стихии — цвета, текстуры, свет. Эван то и дело ловил её восхищённые вздохи. — Эван, иди сюда! — позвала она из гостиной. — Смотри, как падает свет. Если мы поставим лампу сюда, то лозы будут отбрасывать тень на стену. Получится как живой рисунок. — Мне нравится, — кивнул Эван. — Ты главная по уюту, так что я доверяю твоему вкусу. Силена зарделась от удовольствия, но постаралась сделать вид, что ничего особенного не произошло. — Ну… тогда решено, — сказала она, поправляя лампу. — Лампа будет здесь. Эван отошёл от Силёны и встал в центре гостиной. Закрыв глаза, он медленно, осторожно вытягивал из земли молодые побеги винограда. Они поднимались по стенам, обвивали колонны, тянулись к потолку. Он чувствовал каждую лозу, каждую почку. Это было трудно — не так, как во сне, не в трансе. Он делал это осознанно, контролируя каждое движение, и голова гудела от напряжения. — Чуть левее, — подсказывал Чарли, который прилаживал крепления. — И не так высоко, а то до люстры достанет. — Сейчас, сейчас, — Эван сосредоточенно опустил лозу ниже. — Эй, Эван, — позвал Шейн, — а если мы здесь сделаем крюк, чтобы ты мог лозу закрепить? Будет держаться надёжнее. — Давай, — кивнул Эван, не открывая глаз. — Хорошая мысль. — Я тоже хорошую мысль подал, — заметил Чарли. — Ты подал лучшую, — поправил Эван. — Это комплимент? — спросил Чарли. — Ещё какой, — улыбнулся Эван, не открывая глаз. — А я? — спросил Маркус. — Ты мастер тяжёлых вещей. Без тебя стеллажи бы развалились. Маркус хмыкнул, но было видно, что он доволен. — Эван, — крикнула с крыльца Миранда, — мои розы готовы! Куда их? — По краям лестницы, — ответил он. — И пусть одна вьётся по перилам, но не закрывает табличку с названием Лагеря. — Сделаю! — Миранда оглядела свои творения и строго добавила: — А вы не смейте распускаться раньше времени. Завтра утром — чтобы все цветы были на месте. Я проверю. — Она с ними строга, — заметил Шейн. — Иначе не слушаются, — повторила Миранда. — Прямо как Чарли, — снова усмехнулась Силена. — Я всё ещё слышу! — крикнул Бенкендорф из кабинета. — И правильно делаешь, — ответила Силена. — Теперь будешь знать. Эван улыбнулся, слушая эту перепалку, и вернулся к работе. Они трудились до вечера. Чарли и его ребята закрепили все полки, починили скрипучие двери, приладили горшки. Миранда закончила с цветами. Силена разложила последние подушки. А Эван всё стоял в кабинете, выводя на дальней стене главную гроздь. Она не получалась. Дважды узор распадался, лозы уходили в сторону, сплетались не так, как надо. Эван чувствовал, как усталость наваливается, как пальцы начинают дрожать. — Получается? — тихо спросил Чарли, заглядывая в дверь. — Сейчас, — выдохнул Эван. — Ещё немного. — Может, отдохнёшь? — предложила Миранда. — Нет. Я должен закончить. Он закрыл глаза и представил гроздь — тяжёлую, спелую, почти чёрную. Представил, как она будет смотреться на стене, когда отец войдёт в кабинет. Как он увидит её и поймёт, что это сделано для него. В третий раз побеги послушались. Они сплелись в крупную гроздь, несколько листьев легли по краям, и в свете лампы узор заиграл тёплыми оттенками. — Невероятно, — выдохнул Чарли. — Это… это шедевр, — прошептала Силёна. Эван открыл глаза, и его тут же повело в сторону. Он пошатнулся, но Чарли, стоявший рядом, вовремя подхватил его за локоть. — Осторожно, — сказал кузнец. — Геройствовать — это хорошо, но падать не обязательно. — Всё, — выдохнул Эван, опираясь на его руку. — Готово. Он вышел на крыльцо вместе с остальными. Все они стояли, смотрели на свою работу и улыбались. Здание больше не было серым и мрачным. Оно стало тёплым, живым, почти домашним. — Ты знаешь, — сказал Чарли, — я думал, это будет просто работа. А получилось… — Праздник, — подсказала Силена. — Да, — кивнул Чарли. — Праздник. — Это всё Эван, — сказала Миранда. — Он придумал. Он собрал нас. Он… — Я только сказал, что надо сделать, — перебил Эван. — А сделали вы. Без вас у меня были бы только лозы на стенах. И никакого уюта. — И никакого цвета, — заметила Силена. — И никакого ковра. — вставил Чарли. — И никаких роз, — дополнила Миранда. — И никаких крючков, — хмыкнул Шейн. — И никаких… — начал Маркус. — Хватит, — рассмеялся Эван. — Мы все молодцы. Ладно? — Ладно, — согласились все хором. И стояли ещё немного, просто глядя на закат, который окрашивал небо в те же фиолетовые тона, что и волосы Эвана. — Ребята, — раздался голос сзади. Они обернулись. На крыльце стояла Аннабет Чейз, дочь Афины. Десятилетняя девочка с длинными светлыми волосами, собранными в хвост, и умными серыми глазами, которые смотрели на мир с серьёзностью, неожиданной для её возраста. Она держала в руках свиток с какими-то чертежами и явно шла в Большой дом по делам, но замерла на пороге, разглядывая изменения. — Это вы сделали? — спросила она. — Мы, — кивнул Эван. — Тебе нравится? Аннабет обвела взглядом розы у входа, виноградные лозы на стенах, мягкий свет, льющийся из окон. — Стратегия достойная Афины, — сказала она наконец, и в её голосе прозвучала оценка взрослого человека, хотя сама она едва доставала до перил. — Продуманно, эстетично, функционально. Ты всё спланировал? — В основном, — пожал плечами Эван. — Но без них ничего бы не вышло. — Хороший лидер умеет распределять задачи, — заметила Аннабет. — Молодец, Эван. И она ушла, важно кивнув на прощание, а компания на крыльце переглянулась. — Она всегда такая? — спросил Шейн. — Всегда, — хором ответили Миранда и Силена. Эван улыбнулся, провожая взглядом удаляющуюся фигурку. Десять лет, а уже стратег. --- Дионис стоял в тени дуба и смотрел. Он пришёл сюда час назад, когда услышал шум и голоса. Сначала хотел войти, потребовать объяснений, но замер на пороге. Внутри его кабинет — его унылый, казённый кабинет! — преображался на глазах. И преображался под руководством его сына. Дионис видел, как Эван руководил, не командуя. Как он подошёл к Чарли, что-то показал, объяснил, и тот кивнул, поняв с полуслова. Как он поправил Миранду, когда та хотела посадить третий куст у входа — не приказом, а просьбой. Как он сказал Силене: «Ты главная по уюту», и та расцвела. Как он смеялся с кузнецами, шутил, подбадривал, находил слова для каждого. И как потом, стоя в центре комнаты с закрытыми глазами, выводил из земли виноградные лозы, и те слушались его, вились по стенам, создавая узоры, которые Дионис не смог бы придумать и за тысячу лет. "Он помнит, — подумал Дионис. — Я сказал ему про кабинет, когда мы сидели на крыльце. Я думал, он шутит. А он… он взял и сделал. Для меня." Дионис видел, как мальчик устал, как дрожали его руки, как он сжимал зубы, когда побеги не слушались, но он не сдавался. И другие не сдавались — потому что он был рядом, потому что он был душой компании, потому что он был лидером, который вдохновлял, а не командовал. — Красиво получается, — сказал Хирон, подходя сбоку. Дионис вздрогнул — он не слышал, как кентавр подошёл к нему. — Ерунда, — сказал Бог, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Подумаешь, лозы на стенах. — Твой сын, — мягко заметил Хирон, — не просто сажает лозы. Он создаёт дом. Для тебя. Дионис промолчал. Внутри кабинета Эван закончил с главной стеной и теперь отступил на шаг, оценивая результат. Дионис заметил, как он покачнулся, как Чарли поддержал его за локоть. И вдруг ему отчаянно захотелось быть там, на месте этого темнокожего парня. Поддержать. Сказать что-то тёплое. Просто прикоснуться. Но он не мог. Он боялся. Боялся, что любой его шаг, любое слово будут восприняты как приказ или проверка. Боялся, что сын решит, будто помощь нужна только для того, чтобы потом потребовать что-то взамен. Боялся, что одно неловкое движение разрушит то хрупкое, что начало строиться между ними. Внутри Эван вышел в коридор, и Дионис невольно сделал шаг вперёд. Они оказались лицом к лицу. — А, — Эван улыбнулся устало, но искренне. — Я хотел сюрприз сделать. Испортил? — Не знаю, — сказал Дионис, стараясь говорить небрежно. — Посмотрим. Он зашёл в кабинет и замер. Это было не просто украшение — это был дом. Тёплый, живой, с виноградными лозами на стенах и мягким светом. На окнах — новые занавески, которые подобрала Силена. На полу — плетёный коврик, сделанный детьми Гефеста. На столе — букет из роз Миранды, перевязанный виноградной лозой. А на дальней стене — гроздь, которую он видел краем глаза, когда сын её создавал. — Это… — начал Дионис и замолчал. — Тебе нравится? — голос Эвана звучал чуть тревожно. — Если нет, мы всё уберём. Силена говорила про цвет, Миранда хотела добавить розы, а Чарли настоял на коврике, но я… — Нравится, — перебил Дионис. И добавил тише, почти неслышно: — Очень. Он хотел сказать что-то ещё. Хотел подойти, положить руку на плечо, обнять. Но вместо этого просто стоял и смотрел на гроздь. — Сынок, — сказал он наконец. — Это… спасибо. Эван улыбнулся. — Пожалуйста, папа. Дионис сглотнул. Ему захотелось коснуться его — хотя бы по-отечески, по плечу, как делают смертные. Он протянул руку, коснулся плеча Эвана. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. — Я думал, ты шутишь, — тихо сказал Дионис. — На крыльце. Когда сказал про украшение. — А я не шутил, — ответил Эван. — Я просто долго всё продумывал. Дионис убрал руку, но тепло от прикосновения осталось. Ему снова захотелось протянуть руку, погладить сына по голове, но он сдержался. — Знаешь, — сказал он, стараясь вернуть небрежный тон, — кабинет получился красивым. — Ты здесь главный, — улыбнулся Эван. — Так что тут и должно быть так красиво. — Главный здесь Хирон, — фыркнул Дионис. — Я просто наказанный бог, который делает вид, что управляет этим цирком. — Ну, тогда я сын того, у кого кабинет покруче, чем у самого Зевса, — усмехнулся Эван. — А Хирон теперь пусть любуется. Дионис рассмеялся — коротко, но искренне. — Он теперь будет ходить и завидовать — ему-то такой красоты не видать. — Может, и ему сделаем, — пожал плечами Эван. — Если попросит. — Не попросит, — отмахнулся Дионис. — Гордый. Ладно, иди отдыхай. Ты сегодня больше всех работал. — А ты? — А я посижу ещё здесь. Полюбуюсь на твою работу. Эван кивнул и направился к выходу, чувствуя на спине тёплый взгляд отца. --- Хирон ждал Диониса на крыльце. — Ну что? — спросил кентавр. — Как тебе твой новый кабинет? Дионис посмотрел на него, и в глазах его было что-то, чего Хирон не видел уже очень давно. — Знаешь, — сказал Дионис, садясь на перила, — я думал, что знаю всё о полукровках. Тысячи лет, сотни детей. Они либо боятся меня, либо просят, либо ненавидят. А этот… Он замолчал, подбирая слова. — Он пришёл и не попросил ничего. Не искал защиты, не начал обвинять. Он один выслушал меня — без криков, без эмоций — и сказал, что понимает. — А потом… — Дионис усмехнулся, и в голосе его появилась мягкость. — Потом он начал подбирать, как ко мне обращаться. Сначала говорил «вы» — так осторожно, словно проверял, где границы дозволенного. Потом перешёл на «ты». А потом… потом он назвал меня папой. Он помолчал, и улыбка его стала шире. — И знаешь, что самое удивительное? Он стал меня подкалывать. Представляешь? Меня, бога. Сын подкалывает своего отца. И это было так странно, так непривычно… но по-своему правильно. И очень приятно. Хирон улыбнулся. — Он, наверное, почувствовал, что можно, — заметил кентавр. — Наверное, — кивнул Дионис. — А я, я застыл, не в силах пошевелиться или отвести взгляд, — только и думал о том, как бы удержать этот момент навечно. Бог взглянул на двенадцатый домик, где горел свет. — Я не хочу его потерять, — сказал он наконец. — Я уже потерял столько лет. Я не хочу, чтобы он думал, что я жду от него подвигов или побед. Я просто… хочу, чтобы он был. И знал, что я рядом. — Тогда скажи ему это, — посоветовал кентавр. — Не бойся. Смертные называют это честностью. Дионис не ответил. Он смотрел на двенадцатый домик, и в глазах его было что-то, чего Хирон не видел уже очень давно. --- Эван вышел прогуляться, когда на Лагерь уже опустились сумерки. День выдался тяжёлым — после украшения Большого дома он отдохнул час, а потом решил подышать перед сном. Бродил по Лагерю без цели, пока не оказался на тренировочной площадке. Там никого не было, кроме Луки. Сын Гермеса стоял у манекена, отрабатывая удары. Движения были резкими, злыми. Эван заметил это сразу — обычно Лука фехтовал легко, почти играючи, а сейчас в каждом выпаде чувствовалась сила, которую он не мог выплеснуть иначе. — Лука? — позвал Эван. Тот обернулся. На мгновение его лицо показалось чужим — напряжённым, сжатым. Но улыбка вернулась быстро. — Эван! Я слышал, вы там весь Большой дом разнесли? Отец в восторге? — Не разнесли, а украсили, — улыбнулся Эван. — Приходи посмотреть. Там красиво. — Обязательно, — кивнул Лука и вдруг предложил: — Хочешь спарринг? Давно не тренировались. А я слышал, ты у Клариссы научился многому. Эван заколебался. Усталость давала о себе знать, но отказаться было неудобно. — Давай, — согласился он. — Но недолго. Я сегодня уже… — Не бойся, — усмехнулся Лука, протягивая ему тренировочный меч. — Я не кусаюсь. Они начали медленно. Лука наступал, Эван отступал, привыкая к весу оружия. С Клариссой он привык к более тяжёлому мечу, этот казался лёгким, почти невесомым. — Хорошо, — сказал Лука, когда Эван отбил его выпад. — Кларисса научила тебя защищаться. А теперь покажи, что умеешь в атаке. Эван кивнул и пошёл вперёд. Движения, которые Кларисса вбивала в него днями, теперь получались сами собой. Шаг, выпад, отскок. Ещё шаг, финт, удар. Лука уходил от его атак, но заметно медленнее, чем раньше. И Эван вдруг понял: он сравнялся. Может быть, даже стал быстрее. — Неплохо, — выдохнул Лука, уходя от очередного удара. — Совсем неплохо. Твой папа, наверное, гордится. — Я не знаю, — честно сказал Эван. — Мы не говорили об этом. — Не говорили? — Лука усмехнулся, и в голосе его появилась странная нотка. — Странно. Обычно боги любят, когда их дети их прославляют. Подвигами, победами. Им это нужно. Им всегда что-то нужно. Эван не ответил, сосредоточившись на поединке. — Ты думаешь, Дионис просто так к тебе подошёл? — продолжал Лука, нанося серию ударов. — Думаешь, ему интересно, как у тебя дела? Он просто ждёт, когда ты сделаешь что-то по его поручению. Чтобы прославить его. Чтобы доказать, что ты достоин. Эван отбил удар, отступил на шаг. Лицо его оставалось спокойным. — Ты считаешь, это любовь? — Лука усмехнулся, и в голосе его появилась горечь. — Боги не умеют любить. Они умеют только использовать. Твой «папочка» просто хочет задобрить тебя, чтобы потом послать на какое-нибудь смертельное задание. А ты поведешься, потому что он назвал тебя сыном. Потому что он сделал вид, что ему не всё равно. Эван остановился. Лука тоже замер, тяжело дыша. Его меч был поднят для удара, но Эван не защищался. Он просто стоял и смотрел. — Откуда ты знаешь? — спросил он тихо. — Я знаю, — выплюнул Лука. — Мой отец тоже делал вид, что ему не всё равно. А потом… — он запнулся, словно сам не был уверен, что хочет говорить дальше, но закончил: — А потом он просто исчез. Как и все они. Богам плевать на тебя, если не приносишь им славу. — Лука, — начал Эван. — Не надо, — перебил его сын Гермеса. — Тебе этого не понять. Ты вырос с мамой, которая любила тебя. Ты пришёл сюда и сразу стал для Диониса особенным. А я… я был никем. И остался никем. И знаешь, что самое смешное? — Он усмехнулся. — Ты даже не замечаешь, как это выглядит. Как ты стоишь там, с его силой, с его поддержкой, и думаешь, что это просто. Что так у всех. Эван молчал. Лицо его оставалось спокойным, ни один мускул не дрогнул. Он слушал, а внутри бушевала буря. Слова Луки вонзались в него, как ножи, разрывая ту хрупкую надежду, которая только начала расти в сердце. Юноше хотелось закричать, возразить, сказать, что Лука не прав. Но он не мог. Не потому, что боялся. А потому, что где-то глубоко внутри эти слова отозвались болью и сомнением. И всё равно — снаружи было спокойствие. Это был дар отца. Дар бога безумия — сохранять ясность, когда внутри рушится мир. Сейчас Эван как никогда был благодарен за это спокойствие: оно не давало ему сорваться, наброситься на Луку с кулаками, упасть в грязь лицом. Он стоял и смотрел. Спокойный. Как скала. Сын Диониса не просто видел, он чувствовал каждую эмоцию Луки: боль, зависть, злость. И ему было искренне жаль этого парня — но жалость не помешала действовать. Лука снова пошёл в атаку — резко, зло, не думая о защите. Эван ушёл от удара, крутанулся, выбил меч из руки блондина. Тот замер, глядя на пустые ладони. — Спасибо, что предупредил, — спокойно сказал Эван, отбрасывая свой меч в сторону. — Я запомню. Он развернулся и пошёл прочь. Лука же, смотрел ему вслед, не в силах сдвинуться с места. --- Вот финальная версия пятой части с учётом всех правок и исправлений: --- Эван сидел на крыльце двенадцатого домика и смотрел на звёзды. Вокруг было тихо. Друзья разошлись по домикам, в Большом доме погас свет, только в кабинете Диониса горело окно — бог, наверное, разбирал бумаги, которые накопились за время его отсутствия. Юноша думал. Он думал о словах Луки. О том, что боги не умеют любить, а только используют. О том, что они делают вид, будто им не всё равно на полукровок, а на самом деле ждут, когда их дети принесут им славу. И вдруг в голову пришла ещё одна мысль, от которой стало холодно: Дионис — бог театра. А значит, если кто и может сыграть любовь, то именно он. "— Неужели это всё игра? — спрашивал себя Эван. Неужели он просто ждёт, когда я сделаю что-то, что ему нужно?" Он вспомнил, как Дионис смотрел на него в кабинете, как осторожно коснулся плеча, а потом убрал руку — словно боялся сделать лишнее движение. Вспомнил, как тот сказал: «Сынок, это… спасибо». Вспомнил, как отец обнял его в первый раз, как тогда дрожал его голос. Разве можно так сыграть? А потом подумал о другом. О том, что Лука был старше, опытнее. Что он знал богов лучше, чем Эван. Что он предупреждал — не со зла, а от боли. И может быть, в его словах была правда. Сын Диониса сжал пальцы в кулаки. Он хотел верить отцу. Хотел верить, что тёплый взгляд, осторожные слова, попытка прикоснуться — всё это настоящее. Что Дионис действительно хочет быть рядом. Что он не ждёт подвига или славы. "— Но он же присматривал за мной и мамой, — думал Эван. — Нашёл ей мужа. Сказал, что хочет стать частью моей семьи. Пообещал познакомиться с Софи... Неужели всё это ради собственной выгоды?" Он провёл рукой по лицу. Ладонь была влажной. Парень не заметил, как заплакал. Слеза скатилась по щеке, упала на колено. Эван смотрел на неё, и в голове крутилась одна единственная мысль: А что, если это правда? Что, если он просто ждёт? Что, если всё это — спектакль? Он закрыл глаза. Виноградная лоза у крыльца шевельнулась, словно чувствуя его боль. Эван почувствовал, как одинокий листок коснулся его руки, обвил запястье, успокаивая. — Я хочу верить, — прошептал юноша в темноту. — Я правда хочу. Но мне страшно, что всё окажется совсем не так. Что это всё лишь мои выдумки… Никто не ответил. Только свет в окне Большого дома погас, погружая Лагерь во тьму. --- Конец пятой главы.