Глава 6. Чувствовать.

Эван лежал без сна, глядя, как за окном постепенно светлеет. Обычно он спал до последнего, а потом носился по Лагерю, заряжая всех своей энергией. Но сегодня сон не шёл — он просто смотрел, как серый рассвет разгоняет темноту, и слушал, как просыпается жизнь. Он не плакал больше. Слёзы кончились ещё ночью. Вместо них пришла тяжёлая, вязкая тишина, которая накрыла его с головой и не отпускала. Что мне делать? — думал он. — Как вести себя с ним дальше? Ответа не было. Только тиканье часов на стене. Только слабый свет, пробивающийся сквозь виноградные листья. Он встал, оделся, вышел. Виноградная лоза у крыльца чуть шевельнулась, когда он проходил мимо, но Эван даже не заметил. --- Столовая гудела, как обычно. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то кидался хлебом через три стола. Эван сел на своё обычное место, взял кружку с соком, сделал глоток и уставился в одну точку. Есть не хотелось. Тарелка с едой так и осталась нетронутой. Миранда, сидевшая напротив, на мгновение замерла с ложкой у рта. — Эван? — тихо спросила она. — Ты как? — Нормально, — ответил он, и голос прозвучал ровно, спокойно, но так, что Миранда сразу поняла: не нормально. Она переглянулась с Силеной. Та чуть покачала головой. Чарли, который сидел через два стола, тоже заметил — и тоже промолчал. Они помнили себя на его месте. Те первые дни, когда реальность обрушивалась на тебя, и ты не понимал, кто ты, и зачем ты здесь, и будет ли всё хорошо когда-нибудь. Никто не мог помочь. Можно было только пережить это самому. — Где Дионис? — спросил кто-то за соседним столом. — Спит, — ответил Трэвис. — Он же до полудня не выползает. У бога свой график. Эван выдохнул. С облегчением, которого сам от себя не ожидал. И слава богам, — подумал он и чуть не усмехнулся собственной мысли. Слава богам, что один бог спит. Слава богам, что не нужно сейчас смотреть в глаза отцу и делать вид, что всё в порядке. Он поднял взгляд и случайно встретился глазами с Лукой. Сын Гермеса сидел за своим одиннадцатым столом с братьями и сёстрами, но смотрел прямо на него. Вчерашний спарринг, злые слова, выбитый меч — всё это было между ними, но сейчас Лука не усмехался, не фыркал. Он просто чуть заметно кивнул. Уголки губ дрогнули в подобии улыбки. Понимающей. Эван моргнул. Кивнул в ответ. И задумался: Лука понимал, каково это — сомневаться в отце. Он знал эту боль. Он хотел задержаться на этой мысли, разобрать её, но не успел — Силена и Миранда окликнули его, им нужна была помощь. — Да, конечно, — сказал Эван. — Всё, что нужно. И пошёл за ними. Дела сменяли друг друга: давал советы по поводу ремонта в домике Афродиты, помогал с цветами, таскал ящики. Голова была занята разным, но всё это время он чувствовал себя не здесь. Внутри тянулась пустота, которую нечем было заполнить. --- Пока руки делали своё дело, мысли Эвана метались. Он думал об отце. О том, как тот смотрел на него в кабинете, как коснулся плеча, как убрал руку — словно боялся сделать лишнее движение. И о том, что после вчерашнего спарринга они вообще не разговаривали. Потом мысли перескакивали на Луку. На его слова, на его боль. На то, как он кивнул сегодня утром — не с насмешкой, а с пониманием. Лука знал, что значит сомневаться в отце. А ещё Эван вспоминал маму. Как она гладила его по голове, когда он болел. Как говорила: «Всё будет хорошо», даже когда сама не была в этом уверена. Как пахло от неё яблоками и чем-то родным, от чего на душе становилось тепло. Здесь этого не было. Здесь была только пустота. К обеду он вымотался — не столько физически, сколько от попыток делать вид, что всё в порядке. Он чувствовал, что ещё немного, и сорвётся. Поэтому сын Диониса решили отправиться на тренировочную площадку: там можно было выплеснуть напряжение, не думая ни о чём, кроме движений. --- Эван выиграл третий спарринг подряд. Сын Ареса, здоровый парень с бычьей шеей, выронил меч и уставился на него с недоумением. Эван должен был радоваться. Он победил — чисто, красиво, с минимальными усилиями. Но вместо радости он почувствовал… разочарование. Острое, горькое, почти физическое. — Хороший бой, — сказал Эван, протягивая руку. Парень пожал её, буркнул что-то невнятное и отошёл к своим. А Эван замер. "Это не моё разочарование, — понял он вдруг. — Это его. Он думал, что победит, но проиграл." Юноша потряс головой. Показалось. Конечно, показалось. С кем не бывает после напряжённого дня? Он взял бутылку с холодной водой, опрокинул на голову. Ледяные струи хлестнули по лицу, по плечам, принося долгожданную ясность. Он выдохнул, провёл рукой по мокрым волосам… и мир взорвался. Эмоции хлынули со всех сторон. Восторг — яркий, почти ослепительный — от парня, который только что победил на соседней дорожке. Злость — глухая, бессильная — от того, кого он сам победил минуту назад. Грусть — тихая, ничем не прикрытая — от девушки, которая проиграла свой бой и теперь делала вид, что завязывает шнурок. Азарт, страх, скука, надежда, усталость — всё смешалось в один оглушающий поток. Эван замер. Его дыхание сбилось. Он чувствовал их всех. Каждого, кто был на площадке. И себя в этом водовороте он почти не различал. — Эван? — кто-то позвал его. — Ты чего? Он не помнил, как ответил. Кажется, сказал что-то про головную боль, про то, что хочет отдохнуть. Помнил только, как шёл — быстро, почти бегом — через Лагерь. На полпути его перехватил сатир с взъерошенной бородкой. Рожки его торчали из спутанных волос, а копыта громко цокали по дорожке. — Сэр! — залепетал он. — Вы в порядке? Вам помочь? Проводить? Может, воды принести? Или что покрепче? Ваш батюшка разрешает… — Всё хорошо, — выдавил Эван. — Просто голова болит. — Ой-ёй! — заохал сатир. — Тогда бегом в домик! Лежать! Я мигом травяной чай принесу, у нас нимфы такой заваривают — за уши не оттянешь! Эван хотел отказаться, но сатир уже умчался, громко цокая копытами. А Эван пошёл дальше, выжимая на ходу подол мокрой футболки и стараясь не смотреть ни на кого. И только сейчас, оставшись в одиночестве, он понял, что не соврал. Голова действительно разболелась — от чужих эмоций, от этого чужого крика, от того, что всё это навалилось разом. --- Дверь захлопнулась за ним, и Эван прислонился к ней спиной. Тут, в тишине, было легче. Чужие эмоции схлынули, и в наступившей тишине остались только его собственные — растерянность и ещё что-то, что он не хотел признавать даже себе. Он сполз по двери на пол и закрыл лицо руками. — Что со мной? — прошептал он в пустоту. Никто не ответил. Он сидел так долго. Минуту. Пять. Десять. А потом, когда тишина стала невыносимой, что-то внутри него сломалось, и он наконец позволил себе признаться. "— Мне страшно, — подумал он, и от этого признания стало легче и тяжелее одновременно. — Я боюсь. Но, не от того, что чувствую чужие эмоции. Это странно, пугающе, но не главное." Главное было в другом. Раньше — в Лос-Анджелесе — он никогда не оставался без поддержки. Мама, друзья, привычный мир, где всё было понятно. А здесь… Здесь не было мамы. Не было её рук, её уверенного «всё будет хорошо». Никто не сказал бы этих слов, даже если бы они были ложью. Здесь не было друзей, с которыми он прыгал в огонь и воду. В Лагере у него была целая куча знакомых — Миранда, Силена, Чарли, даже Кларисса. Но они знали его всего несколько недель. Это не друзья. Не те, кому можно рассказать о том, что творится у тебя внутри. Теперь он был сам по себе. А отец… Какое ему дело? Мысль проскочила быстрее, чем он успел её поймать. И тут же за ней пришла другая, более тихая, более больная: А если всё, что он говорил — правда? Если он действительно хочет быть рядом? Как мне ему поверить, если я сам себе не верю? Он сидел, обхватив колени руками, и чувствовал, как пустота внутри начинает заполняться чем-то тяжёлым, вязким, незнакомым. И в этот момент кто-то постучал в дверь. --- Дионис спустился к обеду, как всегда, с банкой колы и видом человека, который только что проснулся и уже устал. Он оглядел столовую в поисках места, где обычно сидит Эван. Пусто. — Эван? — спросил он у Хирона, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — На тренировке, — ответил кентавр. — Кажется, решил поднажать. — А, — Дионис сделал глоток колы. — Ну, пусть тренируется. Парню нужно набираться опыта. Он сел за свой стол, и перед ним тут же возникла тарелка с тем, что он мысленно заказал. Но есть не хотелось. Он просто смотрел на пустое место, где обычно сидел Эван, и чувствовал, как внутри поднимается что-то незнакомое. "— С чего я вообще решил, что он должен быть на каждом обеде? — подумал он. — Он не маленький, может сам решать есть ему сейчас или нет." Но мысль не успокоила. К ужину Эван тоже не пришёл. Дионис прождал десять минут, потом ещё пять. Кола кончилась, а новая не появлялась. Он поднялся и вышел из столовой, сам не зная, куда идёт. Ноги сами привели его к домику Ареса. --- Кларисса сидела на крыльце своего красного домика и чистила копьё. Увидев Диониса, она не вытянулась по струнке, не вскочила — только подняла бровь. — Мистер Ди, — сказала она. — Что-то случилось? — Ты не видела Эвана? — спросил Дионис. — Его нет на ужине. И на обеде не было. Кларисса посмотрела на него долгим взглядом. Потом отложила копьё. — Утром он был сам не свой, — сказала она. — Молчаливый, спокойный — не в его стиле. А на тренировке… — она помолчала. — Победил троих подряд, а потом просто ушёл. Сказал, что хочет отдохнуть. — И никто не спросил, что с ним? — в голосе Диониса прорезалось что-то, что он сам не ожидал услышать. Кларисса усмехнулась — беззлобно, скорее устало. — Если вы раньше не замечали, знайте теперь: всех полукровок порой накрывает реальностью. И с этим ничего не поделаешь. Никто не может помочь, нужно только пережить самому. Она помолчала, потом добавила: — Он в домике, наверное. К нему не ходили. Думали, что ему надо побыть одному. Дионис кивнул. Сделал шаг прочь, потом остановился. — Кларисса, — сказал он, и голос его прозвучал не как у директора Лагеря, а как у… отца. — Никому не говори, что я спрашивал. Дочь Ареса косо на него посмотрела, но возражать не стала. — Клянусь реками Стикса, — сказала она просто. — Никто не узнает. Дионис хотел сказать что-то ещё — спасибо, например. Но слова застряли в горле. Он просто кивнул и пошёл прочь. --- Дионис уже направился к двенадцатому домику, когда его остановила внезапная мысль. "Он же ничего не ел. С утра." Бог остановился, посмотрел на Большой дом, потом на столовую, где уже гасили свет. И развернулся. На кухне нимфы уже заканчивали уборку. Увидев входящего бога, они замерли. — Владыка? — осторожно спросила одна из них. — Что-то случилось? — Мне нужна кухня, — сказал Дионис. — И ваша помощь. Нимфы переглянулись. Боги не готовили сами. Никогда. Они приказывали, и еда появлялась. Но Дионис уже закатывал рукава. — Мясо есть? — спросил он, открывая шкафы. — Виноград? Травы? — Есть, владыка, но… — Отлично. Тогда начинаем. И они начали. Нимфы подавали, резали, помешивали, а Дионис сам стоял у плиты. Он проверял, достаточно ли пропиталось мясо виноградным соком, пробовал соус, добавлял специи. Нимфы смотрели на это с таким видом, будто видели чудо — а может, так оно и было. — Владыка, — пискнула одна из нимф, когда Дионис собственноручно замесил тесто для лепешек, — мы могли бы… — Я хочу, чтобы всё было идеально, — настойчиво перебил он. — Это важно. Нимфы переглянулись снова, но ничего не сказали. Только работали быстрее, стараясь не мешать. Через час поднос был готов. Дионис окинул его взглядом: глиняная миска с мясом в густом виноградном соусе, румяные лепёшки, присыпанные травами, оливки, сыр, засахаренный виноград, маленькие пирожные с кремом и кубок с напитком, похожим на яблочный сок. — Владыка, — снова подала голос нимфа, — ты же не ешь после ужина… — Это не мне, — сказал Дионис, взял поднос и вышел, не оборачиваясь. Нимфы остались стоять с открытыми ртами. --- Эван открыл дверь на второй стук. Он ожидал увидеть Миранду или Силену — они часто забегали вечером. Но на пороге стоял отец. С подносом. Полным еды. — Можно? — нерешительно спросил Дионис. Эван кивнул. Отошёл в сторону, пропуская его. Мужчина поставил поднос на стол, но сам есть не спешил. Они стояли друг напротив друга в тишине, и Эван вдруг почувствовал — нет, не услышал, не увидел, а именно почувствовал — что отец не знает, как начать разговор. Это было странно — бог, который умел говорить с кем угодно, сейчас мялся на пороге собственного домика. — Ты не был на ужине, — сказал Дионис наконец. — И на обеде. Я… — он запнулся. — Всё в порядке? Эван хотел сказать «да». Хотел улыбнуться, отшутиться, сделать вид, что ничего не случилось. Но вместо этого из него вырвалось: — Ты волнуешься. Это был не вопрос. Это было утверждение. Дионис ухмыльнулся — невесело, но искренне. — На самом деле, да. А что, так заметно? Эван поджал губы. Посмотрел на отца в упор. — Нет, — сказал он. — Я не вижу. Я чувствую. Ухмылка сползла с лица бога. Он стал серьёзным, почти встревоженным. — О, — выдохнул он. — Я кажется понял. Присядь. Эван опустился на край койки, Дионис сел рядом. Так они оказались ближе, и напряжение немного спало. — Я думал, эта способность уже проявилась у тебя, — сказал бог тихо. — Обычно у моих детей это начинается лет в двенадцать-тринадцать. Мне казалось, что ты уже прошёл этот этап, но видимо… — он не договорил. — Ты чувствуешь всех? — спросил он вместо этого. Эван кивнул. И вдруг слова потекли сами — не потому, что он хотел их говорить, а потому, что больше не мог держать в себе. — Это уже было, — сказал он. — Один раз. На тусовке, которую я устраивал на день рождения друга. Меня тогда накрыло точно так же, но я не придал значения. Думал, просто научился чувствовать, что они чувствуют. Мы же все там знали друг друга с детства. И тогда… — он замялся, покраснел. — Тогда они чувствовали только радость, восторг. А пару девчонок … — голос его стал совсем тихим, — они вообще испытали оргазм. Дионис не выдержал и рассмеялся. От души. — Прости, — сказал он, вытирая глаза, и приобнимая сына за плечо. — Я не над тобой, я просто… Ты не представляешь, сколько раз я сам был на вечеринках, где это происходило. Это нормально. Это часть дара. — Нормально? — Эван покраснел ещё сильнее. — Я чуть не провалился сквозь землю со стыда! — Представляю, — улыбнулся Дионис. — А сейчас? Эван замолчал. Потом, собравшись с силами, выдохнул: — Сейчас я чувствовал не одну только радость, исходящую от друзей, а целый спектр эмоций от почти незнакомых мне людей. Я думал, что у меня взорвётся голова. И… — он запнулся. — Я испугался. Потому что тогда, в Лос-Анджелесе, я был окружён людьми, которые были рядом много лет, а здесь… — голос дрогнул. — Здесь у меня никого по-настоящему нет. И я подумал… — он сглотнул. — Подумал, что тебе на самом деле всё равно. Дионис замер. Словно его ударило током, словно кто-то отвесил ему пощёчину. Пальцы, лежащие на плече сына, дрогнули и сжались сильнее. — Не всё равно, — сказал он глухо. — Совсем не всё равно. Он подсел ближе, притянул Эвана к себе — неловко, по-отечески, как делал это в их первую встречу на крыльце. Эван замер на мгновение, а потом выдохнул и уткнулся лбом в плечо отца. Рука Диониса легла на его затылок, взъерошила волосы. Как когда-то делала мама. — Я научу тебя с этим справляться, — сказал бог, и голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась уверенность, которой так не хватало Эвану. — Контролировать дар, закрываться от чужих эмоций, открываться только когда захочешь. Всему. Эван поднял голову, посмотрел на отца. — А что, если я не смогу? — спросил он тихо. — Если это… слишком? — Сможешь, — ответил Дионис без тени сомнения. — Потому что ты мой сын. Эван почувствовал, как улыбка сама собой появляется на лице. Он вдруг вспомнил, как в детстве, когда он боялся идти к зубному или выступать на сцене, мама говорила ему: «Если страшно, значит, ты делаешь что-то важное». И это всегда помогало. Сейчас отец не сказал этих слов. Но его голос, его руки, его уверенность действовали так же. — Я не мастер таких разговоров, — усмехнулся бог тихо. — Тысячелетия я правил вакханалиями, насылал безумие, пил вино и делал вид, что меня ничего не касается. Но с тобой… с тобой всё совсем по-другому. Он помолчал. — Я никогда не попрошу тебя сделать что-то, чего ты не хочешь. Никогда не отправлю на задание ради моей славы. Я просто… хочу, чтобы ты знал: ты не один. Я здесь. Он кивнул в сторону подноса. — А теперь поешь. Я переживал, что ты не обедал и не ужинал. Эван виновато улыбнулся, взял с подноса лепёшку. — И не завтракал тоже, — признался он. — Кусок в горло не лез. Весь день. Дионис вздохнул, но беззлобно. — Даже я, бог, ем чаще. Эван откусил лепёшку — она оказалась тёплой, с хрустящей корочкой и ароматом тимьяна. Потом взял кубок с золотистым напитком. Он выглядел как яблочный сок, но пах иначе — сложнее, глубже. — Что это? — спросил он. — Нектар, — ответил Дионис. — Пей. Он поможет. Эван сделал глоток. И мир замер. На языке вспыхнул вкус — до боли знакомый и забытый одновременно. Мусака. Мамина мусака. С хрустящей корочкой, пряной корицей, слоями баклажанов и мясного фарша, которые таяли во рту. Тот самый воскресный ужин, когда вся семья собиралась за столом, когда Софи норовила стянуть кусок повкуснее, когда мама смеялась и даже Дэвид откладывал свои чертежи, чтобы присоединиться к ним. Эван закрыл глаза. По телу разлилось спокойствие — глубокое, настоящее, не имеющее ничего общего с тем оцепенением, которое держало его весь день. Головная боль отступила. Напряжение ушло. Он почувствовал, как возвращается способность дышать полной грудью. — Это… — выдохнул он, открывая глаза. — Это мусака. Мамина. Дионис с любопытством наклонил голову. — Мусака? — переспросил он. — Греческое блюдо? Я думал, ты больше по… ну, не знаю. Но интересно. Обычно нектар принимает вкус того, что человек любит больше всего. Для кого-то это шоколад, для кого-то — клубника. А для тебя — мамина мусака. — Она готовила её по воскресеньям, — тихо сказал Эван. — Вся семья собиралась. Софи норовила стащить кусок, мама ругалась, но смеялась. А я просто… чувствовал себя дома. Дионис смотрел на него, и в его взгляде было что-то новое — не насмешка, не лень, а тихое, почти человеческое любопытство. — Значит, ты скучаешь по дому, — сказал он не вопросом, утверждением. Эван кивнул, сделал ещё глоток. Спокойствие разливалось по телу, радость — тихая, почти неслышная, но настоящая — поднималась откуда-то из глубины. Эван отложил кубок и взял с подноса кусок мяса. — Это невероятно вкусно, — сказал он. — Соус… я такого никогда не пробовал. Это лагерный повар так постарался? Дионис усмехнулся. — Нимфы помогали, — сказал он небрежно. — А готовил я. Эван замер с вилкой у рта. Посмотрел на отца. На его рукава, закатанные выше локтя. На еду, которая выглядела так, будто её делали не для смертных. — Ты? — переспросил он. — Я, — подтвердил Дионис. — Хотел, чтобы получилось идеально. Эван смотрел на него и не знал, что сказать. Он стоял у плиты. Готовил для него. Чтобы порадовать. Тепло разлилось в груди — такое простое, человеческое, от которого перехватило дыхание. Эван опустил взгляд на свои руки, потом снова поднял глаза на отца. — Спасибо, — сказал он. — За еду. И… за всё. — Не за что, — Дионис улыбнулся. — Ешь давай. И завтрак не пропускай. Я проверю. Эван не сдержал усмешки. — Даже так? — Даже так, — подтвердил бог, поднимаясь. — Я, знаешь ли, начинаю привыкать к этой роли. — К какой? — Отцовской, — сказал Дионис и вышел, не оборачиваясь. --- Дионис ушёл, когда звёзды уже начали бледнеть. Эван сидел на койке, доедал последнее пирожное и смотрел в окно. В голове было пусто и легко — такого он не чувствовал с самого утра. Он вспоминал, как отец вошёл, не зная, с чего начать, и как нашёл нужные слова. Как его пальцы дрожали на плече — совсем чуть-чуть, почти незаметно. Как Дионис сказал: «Я никогда не попрошу тебя сделать что-то, чего ты не хочешь», и это было честнее любых обещаний. И ещё — как он стоял у плиты. Готовил. Для него. Лука ошибся. Эван не знал, ошибается ли Лука в богах вообще. Может быть, с другими всё было именно так, как он говорил. Но в одном он ошибся точно. Чувства, которые Эван ощущал в отце — беспокойство, неловкость, тёплую, неуклюжую нежность — нельзя было подделать. Мимику, взгляд, голос, жесты — всё это можно было сыграть. Но чувства… чувства, которые Эван чувствовал вместе с ним, были настоящими. "— Значит, можно, — подумал Эван. — Можно верить." Он лёг, укрылся одеялом и закрыл глаза. Сон пришёл сразу. --- Утром его разбудил стук в дверь. На пороге стоял сатир Гленн — тот самый, что когда-то встречал его в аэропорту. — Сэр! — выпалил Гленн. — Его Величество… то есть ваш отец… он велел передать, что вы после обеда должны зайти в Большой дом. К нему. — Гленн замялся. — Не сказал зачем, но… Эван на секунду задумался. Вчера отец говорил о занятиях, но не уточнил, когда они начнутся. Значит, сейчас. — Я понял, — сказал Эван. Гленн выдохнул с явным облегчением. — Ну и отлично, сэр! А то я думал, придётся бежать обратно и выяснять… а он не любит, когда его переспрашивают. — И ещё, — Гленн понизил голос, — он велел напомнить, чтобы вы не пропускали завтрак. Сказал, что ему станет известно, если вы ослушаетесь. Эван не сдержал усмешки. — Передай, что не пропущу. — Слушаюсь, сэр! — Гленн вытянулся и, спотыкаясь о собственные копыта, помчался докладывать. Эван закрыл дверь и улыбнулся. После обеда — значит, после обеда. Он чувствовал, что это будет началом чего-то нового. --- Конец шестой главы