Глава 8. Пророчество.

Эван уже почти привык к ритму Лагеря. Завтрак, тренировка, обед, снова тренировка, ужин, костёр, сон. Дни мелькали, сливаясь в однообразную череду, но это даже успокаивало. Особенно после вчерашнего — когда он чуть не потерял сознание на занятии с отцом, а потом они сидели, обнявшись, и он плакал, как маленький. Стыдно вспоминать. Но почему-то не хотелось забывать. Он сидел за столом двенадцатого домика — в гордом одиночестве, потому что других детей Диониса в Лагере не оказалось, — и ковырял вилкой в тарелке. Рядом, за соседними столами, шумели полукровки. Кто-то смеялся, кто-то спорил, Трэвис и Коннор, как обычно, пытались стащить еду с чужой тарелки. Эван улыбнулся, но улыбка вышла рассеянной. Мысли были далеко. — Скучаешь? — спросила Миранда, проходя мимо с подносом на котором стояла тарелка с овсяной кашей. — Нет, просто… задумался. — О чём? — О том, как быстро летит время. Миранда хмыкнула, но ничего не сказала. Отошла к своему столу. Эван снова уставился в тарелку. А потом случилось то, чего никто не ожидал. Обеденный зал, обычно шумный и хаотичный, вдруг затих. Не постепенно, а мгновенно — будто кто-то нажал на кнопку «пауза». Все головы повернулись к входу. На пороге стоял невысокий худощавый парень в ярко-оранжевой футболке с надписью «Нью-йоркский марафон», нейлоновых шортах и кепке, надвинутой на глаза. На плече у него висела сумка почтальона. Он улыбался — широко, игриво, но в глазах пряталась какая-то странная грусть. — Привет, народ! — сказал он голосом, который звенел, как колокольчик. — Не ждали? Тишина стала оглушительной. Потом кто-то выронил ложку. Кто-то охнул. А Трэвис, сын Гермеса, побледнел так, что стал похож на привидение. — Папа? — выдохнул он. Парень в кепке — бог Гермес, вестник Олимпа, покровитель воров, путешественников и торговцев — сделал шаг вперёд и подмигнул. — Я не к тебе, сынок, — сказал он, и взгляд его скользнул через зал, остановившись на Луке. — Хотя, конечно, я люблю всех своих детей. Трэвис, ты опять пытался стащить ужин у соседа? Не пойман — не вор, но будь осторожнее. Трэвис покраснел, а Коннор хмыкнул. Гермес перекинулся парой слов ещё с несколькими полукровками, шутя и подмигивая, но когда он наконец подошёл к столу одиннадцатого домика, где сидел Лука, его улыбка стала натянутой. Эван, сидевший неподалёку, вдруг почувствовал, что бог нервничает. — Привет, — сказал он, садясь напротив Луки. — Гермес, — ответил Лука, и в его голосе не было ни капли тепла. Просто имя. Без «отец», без «папа». Сухо, официально, будто обращаясь к постороннему. Гермес на мгновение замер. В его глазах мелькнула боль — быстрая, острая, которую он тут же спрятал за привычной усмешкой. — Сурово, — сказал он. — Но ладно. Я заслужил. — Что тебе нужно? — спросил Лука, откладывая ложку. — Я хочу предложить тебе кое-что. Настоящее задание. Поиск. То, о чём ты мечтал. Лука нахмурился. — С чего вдруг? — С того, что я хочу наладить с тобой отношения, — прямо сказал Гермес. — Знаю, что ты думаешь обо мне. И, наверное, ты прав. Но это не значит, что я не хочу всё исправить. — Исправить? — усмехнулся Лука. — Ты не можешь исправить то, чего никогда не было. — Могу попытаться, — сказал Гермес, и в голосе его не было игривости. — Выслушай. Он откинулся на скамью. — Золотое яблоко из сада Гесперид. Слышал о таком? Лука побледнел. — Это же подвиг Геракла. Ты предлагаешь мне… повторить? — Предлагаю, — кивнул Гермес. — Ты сильный, умный, ловкий. И тебе нужно показать себя. Не в Лагере, где все знают тебя как сына бога, который… ну, ты понял. А там, где ты сможешь доказать, чего стоишь. — Но Геракл… — Геракл был полубогом, как ты. И он справился. Значит, и ты сможешь. Лука молчал. Весь зал смотрел на него. — Я подумаю, — сказал наконец он. — Не думай слишком долго, — посоветовал Гермес. — Время не ждёт. А пока… сходи к оракулу. Узнай, что тебя ждёт. Он встал, поправил сумку и вышел из столовой, напоследок кинув взгляд на Луку. Взгляд этот был долгим, почти умоляющим. Но Лука не поднял головы. Эван пошёл к себе в двенадцатый домик, размышляя о том, что только что произошло. Лука и его отец… между ними было что-то, чего Эван не понимал. Какая-то давняя, не зажившая рана, мешающая им быть отцом и сыном. Гермес пытается наладить контакт, но Лука почему-то отталкивает его. Что такого мог сделать бог, что его собственный сын обещается к нему по имени, словно к незнакомцу? Он не успел додумать. На пороге его домика стоял Лука. — Идём, — сказал он. — Я уже сходил к оракулу. Пророчество… оно о тебе. Ты должен его услышать. — Обо мне? — удивился Эван. — О нас. Пошли. Они поднялись на чердак Большого дома вдвоём. Там, в полумраке, под слоем пыли и паутины, сидела мумия оракула — древняя, сморщенная, с закрытыми глазами, рот слегка приоткрыт. Когда юноши подошли ближе, её голос — скрипучий, как несмазанная дверь — произнёс: "На запад, где титан небеса подпирает, Идут двое — ловкач и безумец юный. Ночная тень одному другом станет, а второй падёт, Сражённый победой — не раной." Тишина повисла в воздухе. Мумия замолчала, а её губы плотно сомкнулись, будто веками не шевелились. Лука повернулся к Эвану. Лицо его было бледным. — «Ловкач и безумец» — это мы, — сказал он. — Сын Гермеса и сын Диониса. «Титан небеса подпирает» — Атлас. «Ночная тень» — кто-то, кто станет другом лишь для одного из нас. А последняя строка… «второй падёт, сражённый победой — не раной» — это значит, что один из нас погибнет. Но не от раны, а от победы. Наверное. Хотя чёрт его знает, что этот оракул имеет в виду. Эван молчал, переваривая услышанное. Потом тихо сказал: — Погибнуть можно не только телом, но и душой. Может, это не смерть. Может, это что-то другое. — Может, — согласился Лука. — Но ставки высоки. — Мы пойдём, — сказал Эван. — У нас нет выбора. Лука кивнул. — Завтра на рассвете. Он ушёл. Эван остался один. Нужно было поговорить с отцом, попрощаться. Юноша направился к кабинету Диониса, но, подходя к двери, услышал голоса. Громкие, злые. Он замер. — Ты с ума сошёл! — голос Диониса дрожал от ярости. — Мой сын не пойдёт на это задание! — Не ты решаешь, — ответил Гермес. — Пророчество сказало. Я сам слышал его, когда стоял под дверью чердака. Оракул не ошибается. — Ты подслушивал? — Я беспокоился! И не зря, как выяснилось. — Мне плевать на пророчество! Он ещё ребёнок! — Ему четырнадцать, в поиск отправляли детей и помладше. — Я своего сына почти ничему не научил! Ты понимаешь? — Голос Диониса сорвался. — Я боялся… боялся, что если начну учить его рано, он погибнет. Думал, успею. А теперь… теперь он идёт туда, откуда можно не вернуться, а я даже не знаю, достаточно ли он силён! — Твой сын сильнее, чем ты думаешь, — тихо сказал Гермес. — Это не твоему сыну рисковать! — рявкнул Дионис. — Ты хочешь наладить отношения с Лукой? Налаживай. Но не впутывай в это моего Эвана! — Я не впутывал! — голос Гермеса стал жёстче. — Я пришёл к своему сыну с предложением. А пророчество само выбрало Эвана. Ты думаешь, я рад? Я завидую тебе, Дионис! По-хорошему завидую. Твой сын смотрит на тебя с теплом. Мой — с ненавистью. Я хочу это исправить, но не за счёт твоего. Просто… у мальчишек нет выбора. Оракул сказал. И ты это знаешь. Дионис замолчал. Тишина в кабинете стала тяжёлой, почти осязаемой. — Если с ним что-то случится, — сказал наконец Дионис, и голос его был тихим, но в нём слышалась такая ярость, что Эван невольно поёжился, — я найду тебя, брат. И придушу. — Я знаю, — ответил Гермес. — Поэтому и переживаю не меньше твоего. Эван, не выдержав, постучал. — Войдите, — раздался голос отца. Эван открыл дверь. В кабинете стояли двое: Дионис — бледный, сжавший кулаки, и Гермес — без улыбки, с сумкой, которая вдруг показалась нелепой и чужой. — Я всё слышал, — сказал Эван. Дионис вздохнул. — Значит, не надо повторять. Ты идёшь? — Иду, — кивнул Эван. — Лука не справится один. И пророчество… оно не оставляет выбора. Дионис посмотрел на него долгим взглядом. — Ты хочешь идти? — спросил он. — Не должен, не обязан. Хочешь? Эван подумал. Страх сжимал горло. Но он кивнул. — Хочу. — Ты понимаешь, что можешь погибнуть? — тихо спросил Дионис. — Это не игра. Не спектакль. Там, на краю света, тебя ждёт огнедышащий дракон. И титан, который держит небо и пойдёт на всё, лишь бы избавиться от этой ноши. И неизвестность. Ты можешь попросту не вернуться. — Понимаю, — ответил Эван. — Но, если Мойры предсказали мою гибель, я не посмею отправить другого умирать за себя. И всё равно пойду. Дионис закрыл глаза на мгновение, потом снова открыл. — Я вернусь, — сказал Эван. — Обещаю. — Не обещай того, чего не можешь выполнить. — Тогда я клянусь, — твёрдо сказал Эван. — Клянусь, что вернусь. Дионис покачал головой, но спорить не стал. Вместо этого он подошёл к сыну и обнял его — крепко, почти до хруста. И не отпустил. Левая рука Эвана так и осталась в его ладони. — Я тебя люблю, — прошептал Дионис. — Не забывай. — Я это чувствовал. — ответил Эван. — Всегда. В тот же миг на его левом запястье, там, где пальцы отца сжимали кожу, возник браслет — тонкие виноградные лозы, переплетённые с маленькими янтарными гроздьями. Украшение было тёплым, живым, словно только что сорванным с куста. Эван поднял руку, посмотрел на браслет. Янтарь мерцал в свете ламп, переливался, и в его глубине, казалось, прятались какие-то тени, намёки, секреты. Эван понял: это не просто украшение. Это послание. Защита. Может быть, даже заклинание. Но спрашивать не стал — отец сам объяснит, если захочет. — На память, — сказал Дионис, и голос его чуть дрогнул. — Спасибо, — ответил Эван. — И запомни, — Дионис посмотрел ему в глаза, — где бы ты ни был, что бы ни случилось, ты всегда можешь на меня рассчитывать. Я приду. В любой момент. Ты не один. Эван кивнул. Горло сжалось. — Ты справишься здесь без меня? — спросил он вдруг. Дионис удивился. В его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное. — Ты отправляешься в смертельно опасное путешествие, а беспокоишься обо мне, о боге? — Я беспокоюсь об отце, — просто ответил Эван. Дионис на секунду отвернулся, сглотнул. Потом снова посмотрел на сына. — Я справлюсь. Я всегда справлялся. А ты… ты будь осторожен. Гермес, стоявший в стороне, молча смотрел на них. В его глазах застыла зависть — не злая, а щемящая, такая, от которой становится больно. Он перевёл взгляд на свои руки, потом на дверь, потом снова на Диониса и Эвана. Этот разговор — простой, тёплый, без фальши — обжигал его. Он никогда не говорил так с Лукой. И уже вряд ли когда-нибудь получится. Эван отстранился от отца, взглянул на него, потом на Гермеса — и вдруг его лицо стало предельно серьёзным, почти торжественным. — Мне нужно спешить, — сказал он. — Перед уходом я должен сделать кое-что очень важное. Без этого я не смогу отправиться в путь. Дионис нахмурился. Гермес, опережая брата, спросил: — И что же это? — Помолиться, — с абсолютно каменным лицом ответил Эван. — Без благословения бога путешествий выходить в странствие — гиблое дело. На секунду в кабинете повисла тишина. А потом Гермес расхохотался. Громко, искренне, почти до слёз. — Ты действительно сын бога театра, — выдохнул он, вытирая глаза. — Я ведь поверил. Честное слово, поверил. Дионис переводил взгляд с одного на другого. Сначала хмурился, пытаясь понять, в чём подвох, но, поняв, театрально закатил глаза — так, что это было заметно всем. Однако в уголках его губ пряталась довольная, гордая улыбка. — Я тоже повёлся, — признался он, качая головой. — На секунду, но повёлся. Эван, сохраняя невозмутимое выражение лица, театрально поклонился — шутливо, но с достоинством, — и вышел из кабинета, только за дверью позволив себе улыбнуться. Гермес проводил его взглядом, а затем повернулся к Дионису. — Теперь я понимаю, почему ты так за него держишься, — сказал он тихо. — Такие дети… они одни на миллион. Жаль, что их так мало. Дионис посмотрел на дверь, за которой только что скрылся Эван. — Он один такой на всём белом свете, — ответил он. — И он стоит любого наказания. Даже сухого закона. Даже этой темницы, в которую я превратил свою жизнь из-за романа с Эленией. Гермес не нашёлся, что ответить. Только кивнул и, щёлкнув пальцами, исчез. Эван вернулся в двенадцатый домик. Сборы заняли не больше часа. Он сложил в рюкзак самое необходимое: сменную одежду, флягу с водой, немного амброзии на случай ранений, фиолетовый листок с виноградника у дома — тот самый, с которым он пересёк границу Лагеря, — и театральную маску, найденную в детстве. Браслет остался на запястье — он не снимал его ни на минуту. Потом он вышел на крыльцо. Ночь была звёздной, тихой. Виноградная лоза у крыльца чуть шевелилась, как будто прощалась. — Я вернусь, — сказал он ей, хотя сам не до конца в это верил. Лоза выпустила новый маленький листок. Эван улыбнулся и ушёл в домик. Завтра на рассвете они с Лукой отправляются в путь. К титану, к дракону, к золотому яблоку. И никто не знал, что ждёт их впереди. ——— Конец восьмой главы.