Глава 10. Взмывая в небо.

Из закусочной юноши вышли сытыми, но не отдохнувшими. Лука молчал, погружённый в свои мысли, а Эван не нарушал тишину — он обдумывал только что случившееся. Способность влиять на эмоции, успокаивать одним присутствием — это было не то же самое, что ощущать чужие состояния. Это было глубже. Опаснее. Он покосился на Луку. Тот шагал, глядя под ноги, и казался усталым — не столько физически, сколько от всего сразу: от задания, от отца, от необходимости тащить за собой новичка. — Сан-Франциско далеко отсюда, — сказал Лука, не поднимая головы. — Пешком не дойдём. — И что предлагаешь? — Самолёт. Им будет быстрее. В его голосе прозвучала нетерпеливая нотка. Эван уловил её сразу — не столько ушами, сколько даром. Лука хотел покончить с этим путешествием, как можно скорее. Спешка в таком деле могла навредить, но Эван не стал спорить. Не сейчас. — Хорошо, — сказал он. — Тогда надо добраться до аэропорта. Они вышли на автостраду. Машин было немного, но Лука уверенно поднял руку. — Нам нужна женщина, — сказал он тоном знатока. — Желательно с детским креслом. Материнский инстинкт делает их более отзывчивыми. Им легче поверить в чужую беду. — Почему именно женщина? — спросил Эван, хотя уже догадывался. — Потому что мужчина скорее проедет мимо, — Лука усмехнулся. — Особенно если у него важные дела. Женщины чаще останавливаются. Им проще доверить свою историю. Тем более такую… драматичную. — Ты уже придумал легенду? — Конечно. Через несколько минут остановился старенький серый седан. За рулём сидела женщина лет тридцати, а сзади неё виднелось детское кресло. — Вам куда? — спросила она чуть настороженно. — В аэропорт, — ответил Лука, и его лицо мгновенно преобразилось: усталость исчезла, сменившись открытой, чуть виноватой улыбкой. — Мы с братом спешим на похороны бабушки, а автобус ушёл. Подкинете? Эван, стоявший чуть позади, мысленно усмехнулся: Сын Гермеса знал своё дело. Юноша заранее решил, что в этот раз вмешиваться не будет — не потому, что не умел врать, а потому, что понимал: лучше сына бога хитрости и красноречия с разговором никто не справится. Женщина колебалась не больше секунды — взгляд её смягчился. — Садитесь. Лука сел на переднее сиденье, Эван — сзади. Он собирался молчать, предоставив Луке вести переговоры. Сначала всё шло гладко. Лука рассказывал про бабушку, которая жила одна и никого не слушала, про то, как они не успели попрощаться. Женщина слушала, кивала, поддакивала. Эван видел, как Лука расслабился. Уголки его губ чуть приподнялись — победа была близка. Но именно в этот момент он совершил ошибку. Начал путаться в деталях. Сначала назвал бабушкину любимую улицу, потом поправился. Сказал, что она умерла во вторник, затем — что в среду. Женщина нахмурилась. — Подождите, — сказала она. — Вы говорили, что она жила в Окленде, а теперь — в Сан-Франциско? Лука открыл рот, потом закрыл. Эван почувствовал, как внутри него нарастает паника. Ещё секунда — и машина остановится, а они вылетят на обочину. — Простите, — сказал Эван, подаваясь вперёд. Голос его звучал мягко, чуть хрипловато, как будто он сдерживал слёзы. — Мой брат очень переживает. Он путается. Я всё объясню. Женщина взглянула на него в зеркало заднего вида. Эван встретил её взгляд своими ярко-голубыми глазами — пронзительными, почти гипнотическими. — Бабушка жила в Сан-Франциско, но гостила у подруги в Окленде, когда… — он запнулся, провёл рукой по лицу, пряча паузу. — Когда это случилось. А похороны — в Сан-Франциско. Поэтому так получилось, что мы… — он сглотнул, — мы не успели. Совсем. Приехали с курорта, а она уже… Голос его дрогнул. Он опустил голову, плечи поникли. Он не играл страдание — он вспомнил маму. Её лицо, когда она смотрела на закат. Её голос, когда она шептала «спасибо». И эта правда, вложенная в выдумку, делала его слова неопровержимыми. Эван относился к своей лжи как к спектаклю. Сценарий сложился у него в голове сам собой — не враньё, а роль, которую нужно сыграть перед одним зрителем. Он чувствовал, как сознание женщины поддаётся, как она впитывает каждое слово, и на долю секунды ему стало почти приятно от этого ощущения власти. Но он тут же одёрнул себя. Так и должно быть. Это не для забавы. Только когда есть необходимость. — Ох, бедные мальчики, — выдохнула женщина. — Всё в порядке, лучше ничего не говорите, тут итак всё видно. Я вас довезу. Лука, сидевший с каменным лицом, медленно выдохнул. Эван видел его профиль — глаза округлились, рот чуть приоткрылся. Он явно не ожидал такого мастерства от четырнадцатилетнего юноши. — Спасибо, — тихо сказал Эван. — Вы очень добры. — Какая доброта, — отмахнулась женщина, но в её голосе слышалось тепло. — Моя мама тоже умерла два года назад. Я знаю, каково это. Дальше они ехали молча. Женщина изредка бросала в зеркало сочувственные взгляды, но расспрашивать не решалась. Лука не проронил ни слова — только смотрел в окно, и по его лицу Эван понял, что он переваривает увиденное. У выхода к аэропорту женщина остановилась. — Вот, возьмите, — сказала она, протягивая сложенную купюру. — На билеты. И на что-нибудь перекусить. Лука собирался было отказываться, но Эван опередил его. — Спасибо вам огромное, — сказал он, забирая деньги. — Мы обязательно вернём. — Не стоит, — кивнула женщина и улыбнулась. — Сейчас главное держитесь друг друга. Машина уехала. Эван остался стоять с деньгами в руке, глядя вслед удаляющемуся седану. Лука резко повернулся к нему. — Зачем ты взял? У нас и так достаточно. Твой папаша постарался — мы теперь богаче, чем любой другой полукровка в поиске. Эван мысленно вернулся к их разговору в Лагере, перед тем как они отправились в путь. Лука тогда, рассказал, как сходил в банк Лагеря. Нимфа, оформлявшая выдачу, сначала хотела дать обычную сумму, но потом замялась, перепроверила какие-то бумаги и объявила, что им положено втрое больше. Лука пытался расспросить, но нимфа только пожала плечами и сказала: «Приказ сверху». Кто мог отдать такой приказ, ни у кого сомнений не вызывало. — Если бы мы отказались, она бы засомневалась, — спокойно объяснил Эван. — А спектакль нужно доигрывать до конца. — Спектакль? — переспросил Лука, и в его голосе послышалось удивление. — А что же это ещё? — усмехнулся Эван. — Тебе ли не знать. Лука хотел что-то ответить, но Эван уже двинулся к зданию аэропорта. Внутри было шумно и людно. Лука, не сбавляя шага, направился к стойке регистрации. Эван едва поспевал за ним. — Два билета до Сан-Франциско, — сказал Лука. — На ближайший рейс. Сотрудница пощёлкала клавиатурой. — Вам повезло. Два последних места. Середина салона, комфорт. И ещё у нас действует акция — восемьдесят процентов скидка если берёте за полчаса до вылета, а у вас как-раз такой случай. Лука усмехнулся. — Видимо, Тюхе¹ решила благословить наш поиск. — Вполне возможно, — вежливо ответил Эван. — Но по-моему, без бога путешествий тут тоже не обошлось. Он сказал это небрежно, шутливо, даже не подумав. Но Лука замер. Его рука, протянутая за билетами, повисла в воздухе. С лица сползла довольная усмешка, уступив место замешательству, неверию — и, как показалось Эвану, лёгкой, робкой тени надежды. Эван понял: до Луки дошло. Сын Гермеса осознал намёк. Что это его отец — бог путешествий — приложил руку к тому, чтобы они урвали последние билеты на удобные места, да ещё и дёшево. Что Гермес, возможно, следит за ними. И что он… заботится. — Нам пора, — быстро сказал Эван, забирая билеты. — Нужно поскорее занять места. Лука открыл рот, но Эван уже развернулся и зашагал к выходу на посадку. Он не хотел сейчас продолжать этот разговор. Не хотел видеть ту смесь обиды и тоски, которая мелькнула в голубых глазах сына Гермеса. Самолёт оказался новейшим — пахло пластиком и чем-то сладковатым, кресла были широкими, с подголовниками, в каждом подлокотнике — разъём для наушников и маленький пульт управления. Эван никогда не летал в таких комфортабельных машинах. — Я у окна, — сказал он. — Привычка. — Привычка? — переспросил Лука. В его голосе снова прорезалась усмешка — не злая, скорее удивлённая. — Ты ведёшь себя как ребёнок, которому впервые показывают игрушку. — И что? — Эван устроился у иллюминатора. — Это плохо? — Нет, — Лука покачал головой и сел рядом, на место у прохода. — Даже мило. Эван не успел ответить — стюардесса объявила о начале посадки. Пассажиры заполняли салон, шуршали пакетами, стучали багажными полками. Лука откинулся в кресле и закрыл глаза. — Вздремну, — сказал он. — Не буди. — Хорошо, отдыхай. Самолёт вырулил на взлётную полосу. Двигатели набрали мощность, и машина, качнувшись, устремилась вперёд. Эван прижался к спинке кресла, глядя, как земля ускоряется, а потом — уходит вниз. И в этот момент его накрыло. Эмоции хлынули со всех сторон, плотные, как вода при кораблекрушении. Радость, восторг, страх, паника, скука, нетерпение, лёгкая грусть, раздражение — всё смешалось в один оглушающий поток. Это было хуже, чем в кабинете отца. Там были пять сатиров и сам Дионис. Здесь — сотни людей. Совсем чужих, и каждого из них он ощущал. Голова взорвалась болью. Эван стиснул подлокотники, стараясь не выдать себя. Лука рядом притворялся спящим, но от него тоже исходили эмоции — замешательство, остатки недоверия, и странная, почти болезненная ненависть. Не к Эвану. К себе. К отцу. К миру, который заставил его быть сильным, но не научил быть счастливым. Эвану стало душно. Он оттянул ворот футболки, пытаясь вдохнуть полной грудью. Пот градом катился по спине. Тошнота подкатывала к горлу. Он коснулся браслета — механически, ища опору. И тут в его голове раздался голос. «Эван, сынок, не волнуйся. Дыши глубже. Вот так. Правильно. А теперь попытайся выделить из всего этого потока эмоции только одного человека. Проще всего это будет сделать с восторгом. Прочувствуй это состояние, переключись на него полностью, забудь даже о своих ощущениях. Только этот человек и его эмоция — и больше никого в мире». Голос отца был спокойным, мягким, нежным — таким, что боль отступила хотя бы на мгновение. Эван не удивился. Не было сил удивляться. Он просто доверился — и сделал, как было сказано. Юноша окинул салон рассеянным взглядом. В первом ряду, у окна, сидел мальчик лет пяти. Светлые волосы, почти белые, сияли в солнечных лучах. Он прижимался лбом к иллюминатору, и на его лице было написано такое чистое, беззаветное счастье, что Эван невольно задержал взгляд. — Мама, смотри! Облака! — крикнул мальчик. — Вижу, милый, — ответила его мать — молодая женщина с тёплой улыбкой. Мать выглядела спокойной, но внутри неё тоже жила радость — от сына, от этого полёта, от того, что он видит это впервые. Эван направил всё своё внимание на ребёнка. Он не просто смотрел — он старался почувствовать то же, что испытывает сам мальчик. Задавал себе вопрос: о чём он думает? Какого это — видеть облака снизу? Он так увлёкся этим маленьким пассажиром, что не заметил, как головная боль отступила. Чужие эмоции больше не давили, они стали тише, словно музыка, играющая где-то на заднем плане. «Молодец, — прошептал голос отца. — Теперь отдыхай». Эван выдохнул, но не остановился. Решил попрактиковаться. Он перевёл взгляд на мужчину средних лет, сидевшего напротив. Тот вцепился в подлокотник побелевшими пальцами, и Эван сразу же уловил его эмоцию: липкий, холодный страх — тот самый, который испытываешь, когда самолёт набирает высоту. Он ощутил его на вкус — терпкий, как вино, хотя никакого вина юноша в жизни не пробовал. Откуда взялось это сравнение — он не знал. Эван глубоко вздохнул, откинулся в кресле и направил на мужчину своё спокойствие. Он не говорил ни слова, просто передавал — как тогда, в кафес Лукой, только теперь уже осознанно. Энергетические волны исходили от него, мягкие, убаюкивающие. Мужчина, не понимая почему, расслабился. Его пальцы разжались, плечи опустились. Эван почувствовал облегчение. Но вместе с ним пришла и усталость — глухая, тягучая, как после долгой тренировки. Он чуть не закрыл глаза, но остановил себя. Он повернул голову. Напротив, тоже у окна, сидела молодая девушка в чёрном платье. Длинные тёмные волосы закрывали половину лица, плечи вздрагивали. Она плакала. Её лицо было обращено к иллюминатору, но Эван видел отражение в стекле — мокрые щёки, дрожащие губы. «Что с ней? — подумал Эван. — Почему она плачет?» Он закрыл глаза и потянулся к ней — не телом, а чем-то другим. Будто нырнул в глубокую воду. Её мысли пришли не словами — картинками. Магазин. Ночь. Двое парней в масках. Пожилой мужчина с добрым лицом, который пытается набрать номер на телефоне. Удар. Кровь. Тишина. А потом — голос. Её собственный голос, но внутри головы Эвана. «Папочка, ну зачем ты противостоял ворам? Зачем пытался остановить их и набрать полицию? Ты же находился в магазине один, посетителей не было! Они бы очистили кассу и спокойно ушли, а ты сейчас был бы жив...» Эван резко открыл глаза. Сердце забилось где-то в горле. Он смотрел на девушку и не знал, что делать. Ему хотелось поделиться с ней своим спокойствием, так же, как с тем мужчиной, но сил уже не было. Усталость навалилась свинцовым одеялом. Он почти провалился в сон, но последняя мысль успела пронзить мозг: чем больше он отдаёт сил, тем меньше остаётся для себя. Если он будет помогать каждому, кто попадётся на пути, однажды ему самому попросту не хватит. Он не сможет помочь всем. Не сможет всех спасти. И эта способность — не игрушка. Ей нужно распоряжаться с умом. В голове снова зазвучал голос отца, но на этот раз он был почти неслышен, как эхо, уходящее за горизонт: «Ты справишься, сынок. Я в тебя верю». Эван подумал о Дионисе. О том, что отец связался с ним через полмира, только чтобы помочь. Что ниточка, связавшая их, — тонкая, хрупкая — не оборвалась, а стала только крепче. Он не хотел её порвать. Он хотел быть достойным. Быть сыном, которым можно гордиться. Ему было плевать, что о нём подумают другие в случае неудачи. Он не боялся опозориться сам. Он боялся только одного — разочаровать отца. Он хотел прославить его. Не потому, что Дионис требовал или просил. Это было его собственное желание — доказать всем, что его отец другой. Не такой, какими привыкли видеть богов. Не холодный, не безразличный, не играющий со смертными в кости. Его взгляд упал на дремлющего Луку — сына Гермеса, который так и не смог простить своего отца. Эван не хотел стать таким. Он хотел, чтобы его отец когда-нибудь посмотрел на него и сказал: «Я горжусь тобой». И ради этого стоило жить. Но силы покидали его. Веки тяжелели, глаза закрывались сами. Усталость наконец взяла верх, и юноша отключился, проваливаясь в темноту. Последним, что он осознал, было тепло браслета на запястье — словно отец сжимал его руку сквозь тысячи километров и говорил: «Я здесь». — Спокойного полёта, — прошептал он, ни к кому не обращаясь, и провалился в сон. --- Конец десятой главы