Глава 3. Медленное возвращение

День за днём пролетал, но каждый из них был для меня индивидуальным адом. Я держалась как могла. Не требовала тактильности, внимания или ещё чего-то. Ждала, когда он, как раненый зверь, залижет свои раны. Прошло две недели. Наше взаимодействие было строго служебным: чёткие приказы, лаконичные отчёты, безупречная дисциплина на плацу. Но в мелочах менялось всё. Моя кружка с мятным чаем теперь постоянно стояла на краю его стола. Иногда, когда я задерживалась в картографическом отделе допоздна, на моём столе появлялся сухой паёк, завёрнутый в чистую тряпицу — не полагающийся по норме, лишний. Никаких записок. Просто факт. Однажды после изматывающей тренировки в лесу он, проходя мимо, бросил мне небольшой тюбик без слов. Это была мазь от растяжений, дорогая, импортная. У меня на ладони остался красный след от троса. Вечером, когда казармы затихали, он иногда появлялся у моей двери. Не заходил. Просто стоял несколько минут в темноте коридора, слушая, как я перелистывала страницы или скрипела пером. Затем уходил, не постучав. А однажды ночью, когда я ворочалась в лихорадочном полусне после кошмара о титанах, дверь снова приоткрылась. Он не подошёл к кровати. Просто сел на пол в дверном проёме, спиной к комнате, лицом к пустому коридору. И просидел так до самого рассвета, неподвижный, как часовой. Ни слова. Только его присутствие, тяжёлое и реальное, как камень, ограждало меня от ужасов в моей же голове. На рассвете он ушёл, не оглядываясь. Это было его «зализывание ран». Не через слова. Через молчаливое, упрямое присутствие. Через чай, мазь и ночные визиты часового. Это было его «вместе», выстраданное и трудное, как каждый его шаг в этом проклятом мире. В этом был весь Леви Аккерман. Не говорить «люблю», а показывать. Не обещать громких слов, а доказывать делом. Я ценила это, но страдала от невозможности поцеловать или прикоснуться. Однажды, когда мы пили чай у него, он сидел за своим письменным столом, что-то внимательно вычерчивая. Я подошла к нему сзади и обняла, уткнувшись носом в шею. Без вопросов. Без разрешений. Он вздрогнул, как от внезапного удара. Перо в его руке замерло, оставив кляксу на чистом пергаменте. Всё его тело напряглось под моим объятием, стальные мышцы застыли в полной неподвижности. Он не оттолкнул меня. Не сделал ни одного движения. Просто сидел, затаив дыхание. — Мэри... Он произнёс моё имя не как приказ, не как предупреждение. Это был надлом. Признание поражения. Капитуляция. Его рука медленно, будто против собственной воли, поднялась и накрыла мои руки, сцепленные на его груди. Его пальцы сжали мои пальцы, нежно, но с силой, словно боясь, что я исчезну. — Ты... портишь чертёж. Это всё, что он смог выдавить из себя. Но его голова слегка наклонилась, позволяя моим губам глубже прижаться к его шее. Его собственное дыхание стало глубже, медленнее, утратив привычный жёсткий ритм. Он закрыл глаза, и на его обычно напряжённом лице на миг проступила неприкрытая уязвимость — усталость, тоска и та самая, долго сдерживаемая потребность в этом простом, человеческом прикосновении. — Начертишь новый… — прошептала я, поцеловав его в шею, пока моя рука запускалась в его волосы. Он издал низкий сдавленный звук, что-то среднее между стоном и рычанием. Его рука резко отпустила мои пальцы и вместо этого схватила меня за запястье — не чтобы оттащить, а чтобы прижать мою ладонь ещё крепче к своей груди, прямо над бешено колотящимся сердцем. — Это... не по регламенту. Но он повернул голову, поймав мои губы в поцелуе. Это было не нежно. Это было жадно, отчаянно, с двухнедельным голодом, со всей болью, сдержанностью и тоской, которые копились в нём. Его другая рука обхватила меня за талию и резко притянула к себе, пересадив на колени, лицом к лицу, не разрывая поцелуя. Его пальцы впились в мои волосы, его дыхание смешалось с моим. Это был не просто поцелуй. Это был обет, клятва, сражение и капитуляция — всё в одном. Когда он, наконец, оторвался, чтобы перевести дыхание, его лоб снова прижался к моему лбу, глаза были закрыты, а голос звучал хрипло от эмоций. — Чёрт с ним, с этим регламентом. Он поцеловал меня именно так, как я этого хотела. Страстно, глубоко, с животным желанием. Моё тело моментально ответило на его прикосновения, сладко потянуло внизу живота. От наслаждения я не стерпела и прикусила его за скулу. Он резко втянул воздух, но не от боли, а от чего-то более дикого, более первобытного. Его руки, уже скользившие под моей футболкой по спине, прижали меня к себе так плотно, что почти не осталось места для дыхания. — Кусаешься? — раздался хриплый шёпот прямо в мои губы. В его глазах вспыхнул тёмный, хищный огонь. — Хорошо. Он снова захватил мои губы в поцелуй, ещё более властный и требовательный, а его рука двинулась вниз, крепко сжимая моё бедро через ткань брюк. Всё его тело было напряжённой струной, готовой лопнуть от сдерживаемого желания. — Ты точно этого хочешь? Потому что, если мы сейчас не остановимся... я не смогу. Я не хочу. Это был вопрос. Последний шанс отступить. Но в его голосе звучала такая голая, жадная надежда, что это было скорее мольбой, чем предупреждением. Его пальцы дрожали на моей коже, выдавая всю глубину его собственной потребности. — Я ждала этого две, блять, недели. Ты издеваешься? — прошептала я, глядя ему в глаза. Его глаза вспыхнули ярким, почти яростным пониманием. Больше не было ни вопросов, ни сомнений. Я ахнула, когда он одним плавным сильным движением поднял меня на стол, смахнув на пол чернильницу, чертежи и остальные бумаги. Звук разбитого стекла прозвучал как выстрел, но никого из нас это не остановило. — Тогда хватит ждать. Он оказался между моих ног, его руки впились в кожу моих бёдер сквозь ткань. Его поцелуи стали ещё более жадными, опускаясь с моих губ на челюсть, на шею, на ключицу, оставляя влажные горячие следы. Каждое прикосновение было заявлением, каждое движение — обещанием. Его голос срывался, прерываясь поцелуями и короткими резкими вздохами. — Всё... Всё это время... думал только о том, как ты пахнешь... как стонешь... как сжимаешься вокруг меня… — Я тоже… думала о тебе… о твоих сильных руках, о твоих уверенных губах… о том, что ты можешь делать с моим телом… Я сняла футболку и бросила её в сторону, полностью обнажив перед ним грудь. Он оторвался на мгновение, чтобы скинуть с себя куртку. Его глаза, тёмные от желания, скользнули по моей коже, и в них вспыхнуло что-то первобытное. Низкий одобрительный рык вырвался из его груди. Он наклонился, и его губы обхватили мой сосок, сначала влажно и жадно, а затем с лёгким, вызывающим боль укусом, который заставил меня выгнуться. — Не жди от меня нежности, — прорычал он. Одной рукой он продолжал ласкать мою грудь, а другой расстёгивал свою рубашку, не отрывая губ от моей кожи. Когда ткань упала, обнажив шрамы, напряжение мышц и бледную кожу, он прижал меня к себе, чтобы я почувствовала всю твёрдость его тела, всю силу его желания. — Я покажу... как сильно я скучал... по каждому твоему звуку... по каждому твоему вздоху... Его рука скользнула между моих ног, нажимая на ткань брюк с уверенной требовательной силой, ища и находя ту самую чувствительную точку даже через слои одежды. — О, Господи…, — шептала я, когда он начал целовать мою грудь, а затем коснулся там, где моё тело хотело его больше всего. Я откинулась немного спиной назад, роняя на пол остатки каких-то бумаг. Леви одним рывком снял с меня брюки с бельём. — Аккерман, чёрт возьми, почему ты такой… лучше любого наркотика… опьяняющий без алкоголя…, — шептала я рывками сквозь своё тяжёлое возбуждённое дыхание. — Один такой… и весь мой... Услышав мои слова, он замер на мгновение, подняв глаза. Его взгляд был полон чего-то невыразимого — обладания, признания, безумия. Он резко схватил меня за подбородок, заставив смотреть прямо в глаза. — И ты… моя. Только моя. До конца. Он не стал медлить. Одним резким точным движением он сбросил с себя остатки одежды и вошёл в меня глубоко, до самого конца, заполнив собой целиком. Сдавленный хриплый стон вырвался из его груди, когда он почувствовал моё тепло и тесноту вокруг себя. Голова упала мне на плечо, зубы впились в кожу моей шеи — не чтобы причинить боль, а чтобы удержаться в этой реальности. — Никогда… больше… не отпущу. Поняла? Даже если… сама… захочешь убежать. — Да, поняла, — ответила я, задыхаясь. Я вжалась в него так сильно, будто хотела раствориться в нём. Он двигался властно, местами грубо, но ни в коем случае не делал мне больно. Он знал моё тело лучше меня самой. И как довести меня до оргазма за считанные минуты, тоже знал прекрасно. Его ритм стал более неистовым, диким, потеряв последние остатки контроля. Каждый толчок был заявлением, каждое движение — клятвой. Он чувствовал, как моё тело сжимается вокруг него, и это сводило его с ума. — Мэри… вместе… сейчас… Когда моё тело вздрогнуло в долгом сокрушительном оргазме, он последовал за мной с низким хриплым криком, который был вырван из самой глубины его души. Он вжался в меня, удерживая на месте, пока волны удовольствия сотрясали нас обоих. Когда спазмы наконец стихли, он не отпустил меня. Его вес всей тяжестью лёг на меня, голова всё ещё лежала на моём плече, дыхание было горячим и прерывистым у моей шеи. Он что-то прошептал, слова потерялись в моей коже, но интонация была ясна: это было облегчение и возвращение домой. Когда наше дыхание вернулось в состояние покоя, я посмотрела на него, убрала мокрые пряди волос со лба и, проведя пальцем по его губам, ехидно сказала: — И опять, чёрт возьми, этот стол… Он приоткрыл глаза — они были затуманенными, уставшими и совершенно спокойными. Поймав мой палец, он легко прикусил его подушечку в шутливом предупреждении. Уголок его рта дрогнул в чём-то, что было почти улыбкой. — Стол выдержал. В отличие от чернильницы. И половины отчётов за квартал. Он медленно выпрямился, всё ещё не отпуская меня полностью, и окинул взглядом разрушения вокруг: разбросанные бумаги, чёрные лужицы, нашу смешанную одежду на полу. — Уборка будет кошмарной. Но вместо того, чтобы сразу же подниматься, он снова опустил голову, прижавшись лбом к моему плечу. — Плевать. Стоило того. — И как я только выдержала столько времени без… этого, — сказала я, поглаживая его по голове. — Уже и забыла, насколько может быть хорошо с тобой. Спасибо, что напомнил. Я перевела взгляд на пол и с улыбкой спросила: — С уборкой помочь? Он фыркнул, не поднимая головы. Его рука медленно провела по моему боку, лениво, почти нежно. — Ты помогла создать этот бардак. Поэтому и убирать его будем вместе. Он, наконец, поднял голову, и его глаза встретились с моим взглядом. Он провёл большим пальцем по моей нижней губе, сметая каплю пота. — И не забывай снова. Потому что я… планирую напоминать. Часто. Как только уберу это дерьмо с пола. — Я не против, — игриво ответила я. — А как часто? — Достаточно часто, чтобы у тебя не осталось сил задавать глупые вопросы, — произнёс он низко, с лёгкой хрипотцой. Он наклонился и легко укусил меня за подбородок, прежде чем отстраниться и наконец подняться с рабочего стола. Его движения были ловкими, как всегда. Он протянул мне руку, чтобы помочь подняться, его взгляд скользнул по моему обнажённому телу с явным удовлетворением. — А теперь одевайся, пока не простудилась. И… запри дверь на засов. Уборка займёт время. И я не хочу перерывов. Я, молча кивнув, направилась полностью обнажённой к двери, подбирая с пола свои вещи. Когда я почти добралась до ручки, в дверь кабинета резко постучали. Я аж дёрнулась и вопросительно посмотрела на Леви. — Капитан Аккерман, разрешите войти! — раздалось в коридоре. Очевидно, это был один из новобранцев. Я застыла возле двери, не зная, куда деваться, но, осмотрев наш бардак и осознав весь сюр ситуации, не сдержала тихий смешок, тут же прикрыв рот рукой. Лицо Леви в долю секунды застыло в идеальной маске ледяного спокойствия. Он быстрым движением накинул на меня свою сброшенную рубашку — она была мне велика, но скрывала самое важное — и жестом указал на дальний угол за книжным шкафом. — Туда. Молчи, — тихо, но чётко скомандовал он. Затем он поднял с пола свои брюки и натянул их, не застёгивая. Его торс оставался обнажённым, но сейчас он выглядел не как любовник, а как разъярённый командир, которого отвлекли. Он провёл рукой по волосам и сделал шаг к двери, блокируя собой обзор. — Что? Отчётность по конюшням ещё не готова. Приходите позже, — голос был резким и ледяным. — Нет, капитан, мне приказано передать вам документы от бригадира Смита. Я, застыв в углу, всё так же считала, что ситуация достаточно комична. Его бровь дёрнулась от раздражения. Он распахнул дверь ровно настолько, чтобы высунуть руку. — Давай сюда. Быстро. Он выхватил папку из рук ошеломлённого новобранца. — Капитан, у вас… всё хорошо? Вы выглядите… — Я выгляжу так, как будто меня оторвали от важной работы, которая теперь задерживается из-за твоей медлительности, — перебил он ледяным тоном. — Доложи Смиту, что получил. И если нет срочности, связанной с угрозой жизни или вторжением титанов — не беспокоить. Понятно? — Понял, капитан! Простите! Шаги за дверью быстро затихли. Леви захлопнул дверь, повернул ключ в замке с громким щелчком и прислонился к ней спиной. Он закрыл глаза, тяжело выдохнув через нос. — Чёртов цирк. Он открыл глаза и посмотрел на меня. Уголок его рта снова дёрнулся. — Вылезай. И перестань ухмыляться. Это не смешно. — Перестань, вышло забавно, — сказала я с улыбкой, приобняв его за шею. — Я была похожа на любовницу, которую надо спрятать. Он хмуро посмотрел на меня, но его руки всё же обхватили меня за талию. — Ты и есть любовница, — произнёс он сухо, но в его глазах промелькнула искорка. — Только спрятать тебя надо было не от жены, а от какого-то слюнявого щенка, который разнёс бы сплетни по всему гарнизону к утру. Он отстранился и наконец застегнул брюки. Взгляд его упал на папку. — Ладно, шоу окончено. А ты... собираешься всё утро ходить в моей рубашке? Или поможешь навести тут порядок, пока нас снова не потревожили? — Как будто никто в корпусе не знает, что между нами. Не будь наивным, — сказала я, закатив глаза. — А рубашку могу снять. Он ловко перехватил мою руку, потянувшуюся к пуговицам. Его лицо было серьёзным, но в глазах горел тёплый огонь. — Знают — одно дело. Видят голую в моём кабинете посреди рабочего дня — совсем другое. И нет, не снимай. Это… лучше оставить на потом. Он отпустил мою руку и подобрал мою одежду со стула. Затем протянул мне свою футболку. — Надень это. Она чистая. Потом поможешь разобрать бумаги. Или… можем повторить пройденный материал. Для закрепления. Пока нас не прервали. Выбор за тобой. — Ты намекаешь на ещё один раз или я тебя плохо поняла? Как же уборка? — улыбнулась я, снимая его рубашку и накидывая футболку на голое тело. Он наблюдал за мной, и когда я надела футболку, он коротко фыркнул. — Уборка никуда не денется. Она подождёт. Возможность… может ускользнуть. В этом месте всегда кто-то стучится в дверь в самый неподходящий момент. Его рука скользнула под материал футболки, ладонь обхватила мою талию. — Так что, Фостер? — С таким успехом скоро придётся ставить кровать в твоём кабинете, — прошептала я ему, прикусывая мочку уха. Он резко втянул воздух. Низкий одобрительный смешок вырвался у него из груди. — Неплохая мысль. Его губы нашли мою шею. Он снова поднял меня на стол — на этот раз аккуратно, предварительно смахнув ногой обломки чернильницы. Я обхватила его ногами и прижала к себе. На его спине чувствовались свежие следы моих ногтей. — Не вздумай при ком-то обнажать спину…. Неловко будет. Леви замер на мгновение, затем его грудь вздрогнула от тихого искреннего смеха. — Это твои метки, лейтенант. Мне они… нравятся. И если кто-то увидит и спросит — скажу, что дрался с дикой кошкой. Что, в общем-то, правда. Он наклонился, чтобы поймать мои губы в поцелуе. — Но ты права. Это будет наш секрет. Только наш. Я довольно улыбнулась и ответила на его поцелуй. Внезапно Леви резко поднял меня и перевернул, положив животом на стол. От неожиданности я ахнула. Его руки уверенно легли на мои бёдра. — Меньше разговоров. Больше дела. Ты хотела напоминаний. Вот они. Его движение было точным и невероятно глубоким. Ритм задался сразу — неистовый и требовательный. Я слышала, как в ящиках стола что-то звенело от каждого толчка. Стол начал немного двигаться вместе с нами. Я выгибалась от удовольствия и прикусила свою руку, чтобы стоны не разносились по кабинету. Он заметил это и твёрдо отстранил мою руку от рта. — Не надо. Я хочу слышать. Пусть весь чёртов гарнизон слышит. Его темп ускорился, став почти неистовым, каждый толчок заставлял стол скрипеть и сдвигаться на несколько миллиметров по полу. Он низко наклонился надо мной, его губы прижались к моему плечу, заглушая его собственный стон, когда волны наслаждения наконец накрыли нас, сильные и безостановочные. Он держал меня крепко, пока судороги не стихли, его дыхание было горячим и неровным. Наконец Леви медленно выпрямился, его руки дрожали. Несколько секунд он просто стоял, опираясь на стол по обе стороны от меня, пытаясь отдышаться. — Чёрт… стол… выдержал… но… едва. Я аккуратно вылезла из-под него, забравшись на стол и обхватывая его мокрое лицо руками. — Пора заказывать новый. У Эрвина будут вопросы. — Я что-нибудь придумаю. Правда, Эрвин не поверит ни секунды. Но делать вид, что поверил — будет. Леви, наконец, поднялся, протянув мне руку, чтобы помочь слезть. Его глаза медленно обошли разрушенный кабинет — разбросанные бумаги, разлитые чернила, сдвинутую мебель. — Ладно. Пришло время настоящей работы. Нужно убрать бумаги и чернила. И, конечно, разобраться со столом. И... Спасибо. За напоминание. — Обращайся, — ухмыльнулась я. Убрав свои несчастные растрёпанные волосы в пучок, я отправилась на поиски тряпки и ведра. — Да уж, голой в одной футболке я полы ещё не мыла, — сказала я, оттирая очередное пятно. Леви, возвращая стол на место, фыркнул. — Новый опыт. Он опустился на корточки рядом и начал методично оттирать пятно с другой стороны. — Это… было хорошо. Не только… это. А то, что было после. Просто… быть рядом. Даже убирая этот бардак. — Да… — искренне ответила я. Леви провёл большим пальцем по моей щеке. — Мы не можем вернуть потерянное время. И мы оба… изранены. Но пока мы убираем этот беспорядок вместе… может, сможем убрать и другой. Просто… не убегай снова. Даже если будет страшно. — Вообще-то ты сказал, что не отпустишь меня больше, даже если я сама захочу! — недовольно сказала я, слегка толкнув его в грудь. Он поймал мою руку. В его глазах появилась настоящая улыбка. — Верно. Так что забудь о побеге. Это приказ. Он прижал мою ладонь к своим губам. — А теперь закончим здесь. У нас впереди целый день. И, возможно… вечер. — Ну то есть ты не жалеешь, что я к тебе начала приставать первая, пока ты работал над своим чертежом? — с гордостью заявила я. Леви поднял глаза, и в них вспыхнул тот самый опасный, хищный огонёк. Он встал, отодвинул ведро ногой в сторону и снова оказался передо мной, заставив посмотреть на него снизу вверх. — Жалею? — он покачал головой. — Это был единственный разумный поступок за последние две недели. Мне… не хватило смелости сделать первый шаг. Так что спасибо. Он наклонился и коротко, но крепко поцеловал меня в губы — поцелуй, полный благодарности и облегчения.

***

После того как всё было убрано, я переоделась в свою форму и привела волосы в порядок. — Я готова. Теперь осталось не покраснеть, когда на плацу все будут смотреть на меня. Мои стоны благодаря тебе слышал весь штаб. Леви стоял у двери, уже полностью одетый в свою безупречную форму, застёгивая последние ремни на манжетах. Услышав мои слова, он усмехнулся — коротко и почти беззвучно. — Пусть смотрят, - он подошёл ко мне сзади, его отражение появилось в зеркале рядом. Его руки легли на мои плечи, а губы коснулись уха, - Пусть знают, кто заставил тебя стонать. Он отступил на шаг, его лицо снова стало строгим и собранным, но в его глазах оставался тёплый, владеющий блеск. — Шесть минут до построения. Идём, лейтенант. И постарайся не хромать. Люди начнут задавать вопросы.

***

Когда мы пришли на ужин в столовую, присаживаясь на лавку, я немного поёрзала на ней от дискомфорта. Леви, сидящий напротив, вопросительно посмотрел на меня. — Что? — прошептала я, покраснев. — Это с непривычки... Леви поднял бровь, и в его глазах мелькнула мрачная, самодовольная усмешка. Он наклонился через стол, понизив голос до тихого, интимного шёпота, который был слышен только мне. — Значит, хорошо постарался. Он откинулся на спинку скамьи, взял свою кружку с водой и сделал глоток, не сводя с меня глаз. — Жалуешься? Его тон был вызывающим, полным тёмного мужского удовлетворения. — К вечеру пройдёт. И нет, я не жалуюсь, — довольно улыбнулась я, отправляя первую ложку ужина в рот. Он наблюдал за мной, медленно пережёвывая свой хлеб. Уголок его рта снова дрогнул в том самом подобии улыбки. — Знаю. Потому что, если бы жаловалась… я бы всё равно не остановился. Он бросил быстрый взгляд по столовой, убедившись, что никто не подслушивает, затем снова посмотрел на меня, и его взгляд стал тёплым и спокойным. — Завтра… попроще будет. Обещаю. Немного. Главное, ешь. Тебе нужны силы. — Только не в твоём кабинете…, — хихикнула я. — Несчастному столу придёт конец. — Есть другие поверхности, — он сделал вид, что изучает потолок столовой, его взгляд скользнул по стенам и дальним углам. — И другие комнаты. В казармах полно… уединённых мест. Если знать, где искать. Он вернул взгляд на меня, и в нём заиграла та самая тёмная, обещающая искра. — Может, сегодня после отбоя… показать? В качестве… учебной экскурсии по инфраструктуре. — Хмммм… Я сделала глоток воды. Медленно. Не отводя от него взгляда. Затем, поставив кружку на место, добавила: — Я рассмотрю твоё предложение. Леви медленно улыбнулся — редкое, настоящее выражение, которое на мгновение сделало его лицо моложе и светлее. Он кивнул, снова став серьёзным, но в его глазах оставался тёплый, уверенный блеск. — Хорошо. Будет сюрприз. Он допил свою воду и встал, его движения были плавными и собранными. Проходя мимо меня по пути к выходу, он на секунду остановился и тихо положил на стол передо мной небольшую, аккуратно завёрнутую конфету — очевидно, взял из своего личного запаса. — На десерт, — прошептал он, не оборачиваясь. — Чтобы энергия была. Для… экскурсии. И он вышел из столовой, оставив меня с тёплой щекой, конфетой и чувством, что, несмотря на все ужасы за стеной, внутри нас что-то важное, наконец, начало заживать. И становиться сильнее. Я засияла как рождественская ёлка, взяв в руки его конфету. Все эти его мелочи согревали моё сердце и напоминали о том, что, несмотря на его прагматизм, он заботился обо мне как мог. Потому что любил. Хоть он этого не говорил ни разу. Но я знала, что когда-нибудь обязательно скажет.