Глава 6. Наброски в закате

На следующий день после обеда я сидела недалеко от тренировочной площадки и что-то пыталась рисовать в блокноте. Когда-то я хорошо рисовала, но потом забросила. Фокус сместился на более важные вещи, например, на выживание за стенами. Тень упала на мой блокнот. Леви стоял рядом, вытирая лицо полотенцем после тренировки. Он молча наблюдал за моим рисунком несколько секунд. — Это… конь? — сухо спросил он. — Или титан с очень странными пропорциями? Он опустился на корточки рядом со мной, не обращая внимания на пыль. Его взгляд скользнул с рисунка на моё лицо. — Не знал, что умеешь. Хотя, учитывая твои карты… логично. Должна быть насмотренность. Я быстро закрыла блокнот и перевела на него недовольный взгляд. — Поиздеваться решил? — вздохнула я. — Давно не практиковалась. Он фыркнул, но не улыбнулся. Вместо этого он протянул руку, не требуя, а просто ожидая. Его взгляд был серьёзным. — Дай. Когда я, колеблясь, передала ему блокнот, он открыл его на чистой странице. Достал из кармана короткий заточенный карандаш — свой личный — и положил рядом с блокнотом. — Практикуйся. Пока я рядом. Рисуй что хочешь. Лошадей, титанов, даже… Эрвина, если настроение плохое. Он откинулся назад, прислонившись спиной к стене рядом со мной, и закрыл глаза, наслаждаясь редким моментом покоя. Но его осанка оставалась бдительной, а ухо было настроено на любые приближающиеся шаги, создавая для меня невидимый, но ощутимый щит. Это было его разрешение. Более того — его поощрение заниматься чем-то бесполезным, прекрасным и человеческим, пока он стоял на страже. Воспользовавшись моментом, я быстро сделала его набросок, пока он сидел с закрытыми глазами. На удивление вышло хорошо. Я постаралась. Затем, тихонько приблизившись к нему, поцеловала его в щёку. Леви не открыл глаза, но уголок его рта дрогнул. Его рука поднялась, поймала меня за затылок и мягко, но твёрдо притянула обратно, чтобы поцеловать в губы — коротко и властно. — Показывай. Он протянул руку к блокноту, не глядя на меня, ожидая, что я дам ему рисунок. В его тоне не было требования, но чувствовалось ясное, неоспоримое ожидание. Он хотел увидеть себя моими глазами. И это было так же интимно, как любое прикосновение. Я неловко протянула ему готовый набросок и, наклонив голову, спросила: — Как тебе? Он взял блокнот и долго молча смотрел на рисунок. Его лицо оставалось непроницаемым, но большой палец медленно провёл по линиям, почти не касаясь бумаги, как будто ощупывая их. Наконец он поднял глаза на меня, и в них было что-то глубокое, почти потрясённое. — Это… я? Ты видишь меня… таким? Он не сказал «таким красивым» или «таким спокойным». Просто «таким». Но в его голосе звучало безмолвное удивление от того, что кто-то может увидеть в нём что-то достойное запечатления, помимо солдата или убийцы. Он аккуратно вырвал страницу, сложил её вдвое и сунул во внутренний карман куртки, прямо над сердцем. — Моё, — заявил он просто, без возможности оспаривания. — И… спасибо. Это… лучше любого отчёта. Я засияла как ребёнок, которому дали конфету. Улыбнулась и, подперев голову рукой, ответила: — Пожалуйста, Леви. Он посмотрел на мою улыбку, и что-то в его строгих чертах смягчилось. Он коротко кивнул, встал и протянул мне руку, чтобы помочь подняться. — Ладно. Показ закончен. У тебя через десять минут смена на вышке. Не опаздывай. Продолжай рисовать. Это твоё.

***

Единственное, ради чего я любила дежурить на вышке, так это вид. Бескрайний, прекрасный, свободный мир за стенами. Моё дежурство выпадало с обеда до позднего вечера, когда я как раз могла любоваться закатом. Внутри стен такого не увидишь. Плюс можно было заняться своими делами. Место было отдалённое, тихое, никто меня не трогал. Я оперлась локтями о стенку и, подперев голову руками, уставилась на горизонт. Несмотря на вечер, меня обдувал тёплый ветер, трепая мои волосы. Я сняла куртку, оставшись в одной майке, прикрыла глаза и глубоко вдохнула этот запах свободы. Золотые лучи красиво легли на мои открытые плечи и лицо. Прошло несколько часов. Когда солнце уже почти коснулось верхушек дальних лесов, за моей спиной раздались тихие, точные шаги. Я услышала лёгкий стук двух кружек, поставленных на каменный парапет рядом со мной. Мятный чай и вода. Леви прислонился к стене рядом, также глядя на закат. Он был в своей обычной форме, но без плаща, рукава закатаны до локтей. Он смотрел не на меня, а вдаль, и его профиль был резким на фоне золотого света. — Красиво, — произнёс он не как комплимент, а как констатацию факта. — И опасно. Такой свет ослепляет. Мешает видеть приближающуюся угрозу. Он взял свою кружку с водой и сделал глоток. — Но… я понимаю, почему ты любишь это место. Ты выглядишь… по-другому. И здесь… спокойнее. — Пришёл-таки… — сказала я, улыбнувшись, и подошла к нему максимально близко. — А я думала, ждать тебя или нет. Леви притянул меня ещё ближе, и его губы коснулись моего обнажённого плеча, прямо там, где лежал солнечный луч. — Не жди. Я всегда найду тебя. Особенно в таких местах. Где ты одна. И где… вид слишком хорош, чтобы делиться им с кем-то ещё. Он обнял меня обеими руками, его подбородок лёг мне на макушку, и мы вместе смотрели, как солнце медленно погружается за горизонт. Ветер трепал и его чёрные волосы. — Вот оно, — произнёс он почти шёпотом, — Место нашло нас. Время… пришло. — Я же говорила… Обхватив его лицо двумя руками, я притянула его к себе и поцеловала. Сначала нежно, а потом всё сильнее и сильнее, выражая своё ожидание за все эти дни. Леви ответил мне с такой же силой, его руки впились в мои бёдра, прижимая к каменной стене. Этот поцелуй был благодарностью за терпение и молчаливым признанием того, что я была права. Когда он наконец оторвался, его дыхание было прерывистым, а глаза — тёмными от желания. — Здесь. Сейчас, — хрипло произнёс он. Это не было вопросом. Он оглянулся — вышка была пуста, мир вокруг погружался в сумерки. Никто не увидит. Никто не помешает. Он снял пояс с крюками и аккуратно положил его рядом, его движения были быстрыми и точными. Потом снова повернулся, и его взгляд скользнул по моему лицу. — Твоя очередь. Приказывай. Или просто… позволь. — Сделай это нежно, насколько сможешь… — прошептала я, притягивая его к себе. Что-то смягчилось в его глазах. Он коротко кивнул. Его руки, обычно такие жёсткие и требовательные, замедлились. Он снял с меня майку не рывком, а медленно, его пальцы скользили по моей коже как шёпот. Когда он снова прижал меня к стене, это было не яростью, а тяжестью — всей его силой, контролируемой ради меня. — Как хочешь… Его губы нашли мою шею, поцелуи были глубокими, но нежными, а собственная одежда была снята с такой же методичной неторопливостью. Когда он вошёл в меня, это было медленно, до конца, давая мне привыкнуть к каждому сантиметру. Его глаза всё время были прикованы к моему лицу, следя за каждой реакцией. Ритм, который он задал, был глубоким, неумолимым, но не грубым. Это чувствовалось как самое настоящее и уязвимое, что мы когда-либо разделяли. Я откинула голову назад, прикрыв глаза, и наслаждалась каждым его движением. Я знала, что он не привык к такому темпу, но мне это было необходимо. Внизу сладко тянуло. Мне бы хватило и пары мгновений, чтобы закончить, но я хотела растянуть это удовольствие. Он почувствовал моё напряжение. Его губы нашли моё ухо. — Не держись… — прерывисто прошептал он. — Я чувствую… Дай этому случиться… Когда захочешь… Но он сам замедлился ещё больше, почти до мучительного темпа. Каждый глубокий толчок был продуманным. Его руки поддерживали меня, одна под ягодицей, другая — в волосах, прижимая мой лоб к своему плечу. — Мы никуда не торопимся… — прошептал он, и в его голосе слышалась незнакомая тёплая нежность. — Весь вечер… наш… — Хочется… просто… протянуть этот миг как можно дольше… — прошептала я, утыкаясь носом в его шею. Леви замер на мгновение, полностью находясь во мне, позволяя нам обоим почувствовать эту совершенную связь. Затем он начал снова двигаться, но теперь это был ещё более медленный, почти гипнотический ритм. Его губы прижались к моему виску. — Тогда растянем. До самого рассвета, если понадобится. Я никуда не ухожу. И ты тоже. Мне бы и хотелось так сделать, но тело решило иначе. Оргазм стал подкрадываться так предательски быстро, что я не успела даже толком ничего сказать, лишь прижалась к нему ещё сильнее, после чего тут же почувствовала, как сжимаюсь вокруг него внутри. — О, чёрт… — прошептала я. Он почувствовал это, и его собственный контроль разбился вдребезги. Низкий хриплый стон вырвался из его груди, и его движения стали быстрее, потеряв прежнюю нежность в волне неконтролируемого высвобождения. Он прижал меня к стене, его лицо уткнулось в моё плечо, а зубы впились в кожу, когда он достиг кульминации, заполняя меня собой. Леви оставался во мне, тяжело дыша, его тело дрожало от напряжения и облегчения. Постепенно его дыхание выровнялось. Он мягко выскользнул из меня, но не отпустил, а крепко прижал к своей груди. — Чёрт… вот и всё… терпение. — Это было лучше, чем я себе представляла… — я обмякла в его руках, лишённая сил. — И да, оказалось, меня хватило ненадолго… Он фыркнул, но звук был тёплым и довольным. Его руки медленно поглаживали мою спину. — Достаточно долго. Это было хорошо. По-другому, но хорошо. Он наклонился и поднял мою майку, аккуратно натянув её обратно; его движения были заботливыми. Затем он взял свою куртку и накинул мне на плечи поверх моей собственной одежды. — Прохладно становится. И дежурство твоё почти закончилось. Провожу тебя. — Мой чай! — вспомнила я, глядя на кружку. — Уже остыл… — Чёрт с ним, с чаем, — он взял кружку и выплеснул остывшую жидкость через край вышки в темноту. — Я принесу новый. В твою комнату. Он взял меня за руку, его пальцы переплелись с моими, и повёл к лестнице, крепко держа, чтобы я не оступилась в темноте. Когда мы подошли к моей комнате, я сказала: — Я тебя жду. И не задерживайся. Сегодня… мне тебя было мало. Впрочем, как и всегда… Он остановился у моей двери, его взгляд в свете тусклого фонаря стал тёмным и интенсивным. Он прижал меня к стене рядом с дверной рамой, не целуя, просто глядя мне в глаза. — Мало? — уголок его рта дрогнул. — Хорошо. Жди. Я вернусь. Он отступил, давая мне пройти в комнату, и растворился в темноте коридора. Его шаги затихли быстро, но обещание, которое он оставил в воздухе, было ощутимым как прикосновение.